Записки эмигранта

Кстати, о местных порядках и правилах Коротко. Обучение бесплатное — 4 дня в неделю, по 3 часа, с 15-минутным перерывом. В случае более 2-х пропусков в месяц без уважительных причин, получаешь письмо-предупреждение; не помогает — отчисление. Урок продолжается до последней минуты, никто группу раньше не отпустит. Экскурсии — в библиотеку, аптеку, продуктовый и промтоварный магазины, аэропорт, общественный центр, куда-то еще. Способ оценки знаний — тесты. Работаешь только сам, никакого общения, шпаргалок, переводчика. И требования эти всеми неукоснительно соблюдаются. Не потому, что боятся, а потому что приняли местные правила игры везде и во всем.

Однако зеленая симпатия манила и настраивала на сравнительный лад.

Юные на вид одноклассницы, прибыли из разных концов поднебесной. Среди них есть пару фиф. Пройти мимо одной из них просто, и не заметить – невозможно. Начать с имени. Почти все китайцы, попав сюда, берут европейские имена, какие хотят. Так вот, она выбрала опереточное — Фи-Фи! И, похоже, попала в точку! Стройненькая, чуть выше среднего женского роста, симпатичная школьница – райская птичка, ежедневно меняющая оперение. Ее «перышки» (вместо короткого платьица с передничком) постоянно переливаются всеми цветами радуги: позавчера – белый короткий кардиган, отороченный белым же мехом, желтые замшевые сапожки на каблуке и…розовая балетная пачка; вместо косичек с бантиками – длинные блондинистые волосы, украшенные красными бабочками – заколками; вчера – черные пачка, колготы, ботфорты на шпильках и ярко-красная короткая куртка; на голове – зеленые бабочки; сегодня – неизменная, но белая мини-пачка, розовое легкое пальто, фиолетовой замши сапоги, на обязательном высоком каблучке; розовые бабочки. Завтра…И вообще –

У ней прекрасные зеленые глаза.

На нижнем бюсте мини-юбка цвета хаки.

Кой-где видны татуированные знаки…

Она (по Инбер) – «девушка из Нагасаки».

Оказалось – ей 35, две дочери, и ездит на новеньком БМВ. Очаровательное создание, настолько яркое, что когда смотришь на нее,… напрочь забываешь об английском.

Остальные девицы попроще. Но девы всякие нужны, девы всякие важны. Все имеют детей, а то и внуков, и мужей, чаще работающих на исторической родине (что всех устраивает). Испытывая дефицит грациозности и элегантности, некоторые ученицы компенсируют их массовой смешливостью и непосредственностью.

И вообще, Бог – умница: придумал и сотворил женщину, наделил ее different charms и вкусом, и отпустил в свободное плаванье, умыл руки. А она, не будь……, сразу этим воспользовалась… и оказалась всегда необходима.

Одноклассников аж 15! Им легче, их много. Даже если кто-то один знает — знают все! Им, кажется, вообще английский ни к чему: так много их в Ричмонде. А я — один, в этом мандариновом море. Вынужден барахтаться и бултыхаться как могу. Порой спрошу чего у Барбары, но...не всегда получается понять друг друга; как это у нас — «моя твоя не разумеет»...Иногда чувствую себя «белой вороной». Это и неудивительно. С одной стороны, гожусь в отцы, а то и в деды, этим всегда приветливо улыбающимся узкоглазым ребятам. С другой — Барбара, видящая в остальных учеников начальных классов, ко мне, вероятно, относится с некоторой настороженностью, помня о моем возрасте и недавнем профессорском прошлом. Перекинуться словом не с кем. Разве что в перерыв, с советской землячкой из Узбекистана. Она в прошлой жизни канд.мед.наук, и у нее чудная память, помнит всякий «бред». Вот и сегодня порадовала поэзой короля поэтов, Игоря Северянина: «День ало–сиз,/ Лимоннолистный лес/ Драприт стволы в туманную тунику./ Я в глушь иду под осени берсез./ Беру грибы и горькую бруснику». Я не поленился, записал и даже кое-что расшифровал: драприт — драпирует; берсез — колыбельная. Услышать здесь, на канадском Западе, на краю земли, одного из столпов Серебряного века – это дорогого стоит! Но… антракт-то всего 10—12 минут.

Снова отворил створку окна. Здесь чаще бывает безветренно. И потому — комфортно. Но сегодня ветер,... и, по-прежнему, упорен… Не сильный, но турбулентный, он превратился в... своенравного дирижера. Этот виртуоз палочки как бы играет на ветвях моей лиственницы, превращая их в беззвучный оркестр. За высокие ноты отвечает флейтовая верхушка, некоторые ветви которой в какой-то момент быстро поднимаются почти вертикально. Низкие — контрабасы и тарелки, помахивают где-то ближе к подножию. Ударные в этой пьесе, видимо, отдыхают. А центр, безусловно, принадлежит скрипкам и виолончелям; они-то своим волнением и «делают всю музыку». Иногда среди них горизонтально и остро выскакивают трубы и валторны, изредка, интимно и мягко, колышутся кларнеты и фаготы, и неизменно, в кульминационный момент, в неистовстве, выбрасываются ветви тромбонов. В целом же ансамбль демонстрирует единство, некое изящество, небрежную элегантность и классичность симфонического оркестра.

Я смотрел на это музыкально—ветвистое безобразие и думал — Как же записать партитуру? Ведь нотной грамоте не обучен. И почему только сейчас, после долгого творческого простоя, вызванного апатией от безысходности тамошних, домашних событий, эта музыка зазвучала вдруг, на ровном месте, и так пронзительно? Как же так? Что тобой движет? Кто, или что, режиссер?

Но чу...С той стороны послышался какой-то шум. И тут же в нем стал различим чей-то гогот. А потом из-за лиственницы появились несколько гусиных клиньев. На малой скорости они спланировали к большой белой стае сородичей, прибывшей раньше и расположившейся на привал перед дальней дорогой; огромная зеленая лужайка соседней начальной школы (почти поле для гольфа) покрылась белоснежным покровом.

Услышав шум за окном, Barbara тоже приоткрыла свою форточку. Сказала и написала на доске Are snow geese. Fly from Russia (и тут же единственное число - one goose). Все students, сразу ей поверили. Она - абориген, не первый раз видит. Да и во всех парках здесь лишь серые гуси, белых нет. Но только у меня где-то в душе шевельнулось — наши. И появились вопросы: Откуда именно летят? Куда? Какой маршрут?

Некоторые малыши—соседи, на перемене пытаются вспугнуть ближних птиц, но те, пока могут, отступают, а когда уже некуда — взлетают и тут же садятся подальше от назойливых первоклашек. А неделей — другой раньше я наблюдал подъем такой же стаи. Это было зрелище! Тысячи птиц шумно, разумными белыми волнами, поочередно, поднимались в воздух и устремлялись куда-то…в Мексику, Калифорнию?

Не обошлось и без трагедии. One goose остался. С вывернутым, окровавленным крылом он, порой заваливаясь на раненый бок и сбиваясь с шага, шел вникуда в сопровождении притихшей детворы. Картина не для слабонервных... Душу разбередил...И аналогии какие-то полезли...

Рядом, во дворе «нашей» баптистской церкви, где курсы арендуют несколько помещений второго этажа, прижилось стадо (около сотни) машин, на которых приезжают преимущественно ученицы. Это автомобильное поголовье отличается породистостью, поскольку хозяйки отдают предпочтение мерсам, БМВ, ягуарам, порше, акурам и лексусам, есть даже один Бентли; ну а всякие там тойеты, мазды и прочие форды... тщеславно вклиниваются в элитные, кастовые ряды.

Шум в классе вернул меня в реальность. Однако... ты зачем сюда явился?

Все женщины одновременно говорили что-то на своем птичьем языке и смеялись, конечно, как всегда, вместе с Барбарой. Это было похоже на птичий базар, который я надеялся когда-либо увидеть и услышать где-нибудь на своей, уже такой близкой, рукой подать, хрустальной мечте — Аляске.

До конца занятий оставалось несколько минут. Выглянув снова в окно, я понял, что ветер стих... А на самой макушке лиственницы неустойчиво балансирует ворона, но... без сыра.

И вдруг зазвучала “Hallelujah”. То была Аллилуйя любви, но не из легендарной и любимой «Юноны и Авось», а классная композиция Leonard Cohen's в исполнении Kelley Monney's. (Barbara, то ли почувствовав мой музыкальный настрой, то ли свой, на дорожку, решила порадовать their students и включила компьютер). Все притихли… В душе полыхнула радость, а губы сами, подпевая, зашептали «Аллилуйя. Аллилуйя. Аллилуйя».

2013

Приступ ностальгии в

Fraser

River

Park

В двух шагах от входа, которого нет, удивительный памятник местной ментальности – ржавый, почти 2-х метровый в диаметре железный диск–пила, как бы заслуженно доживающий свой век на пьедестале после многолетней работы на пилораме. Пройти мимо невозможно. Ходишь вокруг и соображаешь, как можно до такого додуматься, что за фантазия такая … Но притягивает.

Это — далеко не парадный уголок в Ванкувере. Света, наш добрый гид и

ровесница, жена когда-то каперанга с катастрофически невоенной фамилией, бывшая сибирячка и киевлянка, а ныне иммигрантка с 15-летним стажем, вызвалась показать новообращенным место, где прошли первые годы ее эмиграции. Это уголок, к которому прикипела душа, где она провела немало времени, гуляя с маленькой внучкой. Ей захотелось вернуться сюда после долгого перерыва и поделиться чем-то своим с людьми, которые, как и она когда-то, оказались лицом к лицу перед неизвестностью.

Простая щебенистая дорога—тропа. Впереди чувствуется река. По ходу справа — ухоженный обширный травяной газон, напоминающий поле для гольфа, как и там теряющийся за пригорком, слева — непролазные кущи ежевики. И вдруг ощущение… дежавю? — мне знакома эта тропа, эти заросли, этот берег…Только там, в тот первый день, вместо зеленого газона были золотистый ковер из опавших листьев, с золотыми пятнами солнечных прогалин, и молодая зеленая поросль, вылезающая, где хочет, вместо ежевичных массивов.

Фрейзер для Ванкувера все равно, что Лопань для Харькова. Только первая – это мощная, полноводная река, по которой сплавляют лес и таскают баржи, куда заходят всякие тюлени—котики и лосось на нерест, а уровень зеркала воды во время океанского прилива—отлива играет роль художника, создающего из прибрежных трав оригинальную декорацию.

А вторая – малая милая речушка, на берегу которой, в слободе Основа, в конце века XVIII начале XIX—го, возникла усадьба старого дворянского рода Квиток. К поместью примыкал небольшой, но очень симпатичный парк. По Лопани бегал пароходик под именем «Маруся» (так звали дочь воеводы, легендарную возлюбленную красавца Андрия, первого Квитки). И даже император Александр I как-то, вроде бы, заглянул сюда. Время шло. Здесь родился и жил знаменитый украинский писатель Г.Ф.Квитка (Основьяненко). Река мелела. Исчезла «Маруся» и приличная рыба. Лодки и байдарки нередко садились на мель. Пацаны ловили пескарей самодельным послевоенным «пауком», тащили улов домой и с довольными физиономиями, похрустывая жаренной рыбкой, слушали материнские и соседские похвалы.

Казалось бы, что может быть общего между «Амазонкой» и какой-то Лопанью? Ан нет, что-то есть…Схожи они, схожи. Вот смотрите…

Идем вдоль берега. На той стороне, на приколе, баржа, даже не баржа, а здоровенный ящик, который можно набить черт знает чем и отбуксировать в нужное место. На нашей, напротив—вдруг, метрах в 5-ти, обнаруживается большая синяя птица—то ли сидит в засаде, то ли в задумчивости…Тишина, которую иногда нарушает куда-то спешащий катер.

Ежевику сменяет шиповник. Никто его не сажал – он сам. Не продраться! Да и зачем! Вырубили со стороны тропы – и все чисто, аккуратно…и красные ягоды, и иди себе, смотри по сторонам…

Покров Пресвятыя Богородицы, ставший для нас с другом детства днем традиционной встречи в любимом со школьных времен парке Квитки; естественно, с обязательным пикником и трепом о былом и нынешнем. Разные бывали погоды в этот день. Однажды даже накрыл нас снежный покров (опередив народное поверье, согласно которому после Покровов начинается зима). В другой раз, по завершении очередного саммита 14 Октября, почему-то решили мы пройтись берегом реки до ближайшей ж.д. станции. Непроторенная тропинка вдоль кромки воды справа была почти не видна. Потому шли с постоянным креном влево, в сторону крутого откоса, обильно поросшего на свое усмотрение непонятно чем, но уж точно красных ягод шиповника там искони не водилось. Пробирались минут 30—40, преодолевая препятствия из коряг, прутьев и кострищ, но, несмотря на трудности пути, были страшно довольны выбором маршрута и собой. Видели все через «розовые очки»: и медленное, ленивое течение реки, и на каждом шагу мешающие заграждения, и, конечно, возникающие картинки—пейзажи, на которые я постоянно обращал внимание лруга, потому как он наделен Божьим даром — умением рисовать.

Вдоль тропы, не часто — скамьи. Практически, все свободны. На одной — неприступная девица в модняцких дырявых джинсах читает книгу. Кстати, скамейки здесь имеют двойную функцию—основную и…мемориальную. Вторая нам не свойственна и странна. Практически, на каждой — табличка (а то и две) в память такого-то. Родственники иногда приходят, вспоминают. И народу удобно.

В парке Квитки—тоже никого. И ни одной целой скамьи. Все изувечены. Это наша национальная забава — ломать скамейки, где бы ни встретились. Правда, в последнее время появилась тенденция к восстановлению былого губернского величия. Это заметно невооруженным глазом, потому как город похорошел и все больше становится похож на европейские.

Прогулочную тропу сменяют деревянные мостки, ведущие к смотровой площадке (и чего тут смотреть, итак все видно; но здесь любят…) или через затапливаемый во время прилива участок. В таком слегка заболоченном месте встретили цаплю и «бегемота» (пень), спокойно отдыхающего в луже.

В том парке крупную птицу или животное не встретишь Но вот среди деревьев, очень выделялся большой вяз. Его ствол и переплетение ветвей были настолько живописными, что я неоднократно просил друга написать этюд. Но, видимо, он не разделял мой восторг. Однако все-таки через несколько лет нарисовал осенний пейзаж, который и сегодня висит у меня на стене.

Чуть дальше – заросший осокой, камышом, еще чем-то, песчаный мыс (ну, прямо как отмель у Основянского моста) – это место собачников. Здесь хозяева тренируют своих питомцев: с помощью пращи бросают мячики в воду, и собаки, ни секунды не колеблясь, бросаются в эту, не самую теплую, купель. Вылезая, позволяют себе непозволительную вольность – радостно лаять (в городе они воспитанные, все на поводке, и, как правило, молчат).

Нет, есть что-то общее у этих, таких далеких друг от друга мест. И это общее — аура, сотканная из заштатности, малолюдья, тишины и природы, единой в своем многообразии; и, конечно, добрых воспоминаний.

На выходе — избушка—дуплекс (без лапок). На мужской стороне плакат, где нарисован койот, и надпись “coyote alert”. Тревожась за леди, интересуюсь у нашего гида: «Свет, а что койоты в ledis room не ходят»?

Перед нами улица, составленная домами, каждый стоимостью в $1—2 миллиона. Тут же, немного повыше, особняк—дворец, по словам нашего проводника, когда-то принадлежавший знаменитому хоккеисту Павлу Буре.

2013

Казус Турецкого

казус (курьез) – происшествие, инцидент.

А ллочка! Между нами – гетеросексуалами (под свежим впечатлением от парада Гордости). Знаешь ли ты, что мир перевернулся? Знаешь ли, что отсутствие в твоей Рязани гей—клубов считается в моем Ванкувере нарушением прав человека? Знаешь ли, что здесь ежегодно, в лучшее время года, в лучшем месте Даунтауна, под радужными флагами, проходит веселая гей—демонстрация, собирающая огромное количество любопытных зрителей, надеюсь, и традиционной ориентации. Знаешь ли, что любой здешний 6-летний ребенок, со знанием дела, без запинки, объяснит тебе, что такое сексуальные меньшинства. Не знаешь! Так вот, сообщаю!! И еще, к сведению: после принятия вашей Госдумой антигеевского закона, местные, любвиобильные геи и лесбиянки приглашают российских «единоверцев» и коллег, в т.ч. и рязанских, переехать в Канаду. Постарайся убедить своих парламентариев – пусть отпускают.

Есть у меня давний друг. Зовут его Радим Турецкий. И живет он в моем любимом Питере. И никакого отношения ни к геям, ни к туркам, ни к знаменитому хору не имеет. Хотя, минутку…Насчет хора…

Еще когда мы были молодыми и что-то… несли, выступил он «запевалой» у себя в институте и создал отдел - «хор», подобрав отличных инженеров - «вокалистов». Помнятся мне фамилии солистов: Кассандров, Полагаева, Тальберг, Сац, Щапин… И вскоре среди коллег – ученых строителей, стал этот «хор» не менее известен и популярен, нежели нынешний – Турецкого. А его худ. рук. в начале лихих 90-х, даже «роман» написал: что-то о Любви… машины и фундамента.

А у Людмилы Улицкой есть роман под названием «Казус Кукоцкого».

Так вот, никакой связи между моим Турецким и ее Кукоцким нет и не просматривается, разве что в звучной букве «ц» и докторстве: один был, кажется, гинекологом, и вообще напоминает «Доктора Живаго», другой – точно, доктор философии, а ныне успешный бизнесмен, сохранивший основной состав «хора», и, как я думал до недавнего времени, ни на кого не похожий. Но оказалось, я ошибался, и потому случился со мной, а не с ним (несмотря на заголовок) этот казус.

А дело было так.

Новое жилище наше оказалось в достаточной близости к спортивному комплексу, и потому, реализуя давнее желание, я пошел ходить. Ранним, свежим утром, когда жена еще смотрит сны, выхожу, и минут через 10 уже на месте. Стадион настоящий! Искусственное травяное покрытие совмещенного футбольного и для регби поля, красная рекортановая, 8-ми полосная легкоатлетическая дорожка длиной в 400м, электронное табло – хронометр, и т.д., и все, что нужно. Рядом бейсбольное поле, теннисные корты, несколько крытых бассейнов и, что очень здорово, библиотека и замечательный уголок отдыха — Минору парк. В общем, классное место.

Кстати, свое название, Minoru park, весь комплекс, вместе с пролегающим рядом бульваром, насквозь прорезающим наш Ричмонд, получил в честь…лошади (страна с молодой историей заботится о своей истории: 4 года назад, у здания библиотеки появился бронзовый памятник этому чудо-коню, изваянному, кто бы мог подумать, русским скульптором).

Мне стало интересно — за какие заслуги такая честь? Почему памятник, если лошадь никогда не была в Ванкувере? Все оказалось вполне логично, по—канадски. В 1909 году гнедой чистокровный ирландский жеребец Minoru (получивший свою кличку от имени сына японского садовника знаменитого конезавода) из конюшни Эдварда VII, впервые для короля, выиграл больше половины скачек, в которых участвовал (в т.ч. классические британские гонки – 2000 гиней и Эпсом Дерби). Ну и, конечно, бывшие верноподданные английской короны и нынешние жители генерал-губернаторства не могли не «отщипнуть» для себя кусочек монаршей радости и тщеславия, перенести его за океан и увековечить. Открывшийся в том же году на месте нынешнего парка ипподром окрестили в честь чемпиона.

И еще о конской судьбе… Как не вспомнить, что «пути Господни неисповедимы», а «мир тесен». Кажется, в 1913 году Минору был отправлен в Россию, где его следы затерялись в «суматохе» (цитата) революции 1917 г. А вот дух, как ни странно, еще и сейчас обретается здесь, в Ричмонде.

Однако вернемся «на круги своя». Я не один такой умно-спортивный оказался. В погоне за здоровьем и красотой, на стадион приходят многие. И все больше – китайцы. Немало индусов. Заметны, конечно, сикхи и афро-канадцы. Точнее, не приходят, а приезжают. Походят, или побегают, или помедитируют полчаса – час, в машину — и домой, или на службу. Не знаю.

В Ричмонде китайцев хоть пруд пруди. И потому неудивительно, что везде иероглифы, надписи на китайском, почти весь сервис под ними, школы переполнены китайскими учениками, группы изучения английского языка (который им практически не нужен) – тоже. И уже даже наблюдается дискриминация некитайцев при приеме на работу: требуется знание мандарина или кантониза. В русскоязычной среде поговаривают, что это они Ричмонд построили, выходцы из Гонконга. Богатые. Как только Гонконг под Китай попал, так оттуда началось повальное бегство. Думали, плохо будет. А получилось совсем неплохо. Приехали сюда с хорошими деньгами. Цены на жилье сразу взлетели, но это их не остановило. Понакупали дворцы, дома, таунхаусы, квартиры, машины, устроили семьи. У многих бизнес остался там. И вдруг выяснилось, что дела на родине идут совсем даже хорошо, и не так страшен китайский коммунизм. И вот теперь богатые китайцы «разрываются на части», живут и тут, и там, на две семьи…, и все довольны, и счастливы.

Нужно отдать им должное: здесь они делают немалые вложения — строят крупные объекты – дороги, жилье, торгово-развлекательные комплексы (моллы). Вот взять, хотя бы Aberdeen (и причем здесь Шотландия?). Великолепный mall, где есть все, что китайской (и не только) душе угодно, вплоть до шикарных Maserati, Lamborghini (за $250 – 350 тыс.) и даже золотого рояля за $535 тыс., который изящно презентовала белокурая, 17-летняя красавица – пианистка, Натка Рабинович. А если сюда добавить еще “Made in China” почти на всех промтоварах и продуктах, то… ехал в Канаду, а попал в Китай.

Но вот в отличие от своих здешних «скучающих» жен, разъезжающих на крутых авто, на стадионе эти бизнесмены появляются крайне редко: некогда.

Но это я снова отвлекся.

Хожу 7 кругов. Воюю со временем. Начинаю с 4-х с лишним минут круг, заканчиваю – выхожу их 4-х минут, т.е. где-то 6 км/час – неплохо!

По ходу движения возникают разные картинки.

Вот в метрах 20-ти от беговой дорожки, на опять же красной рекортановой площадке размером с два гимнастических ковра для вольных, группа любителей ушу или тай чи? (поди разбери), следуя за «гуру» - китаянкой средних лет, стоя, выделывает свои военно-спортивные «па». В их движениях и резкие выпады, и плавные повороты, и застывшие паузы, а в арсенале – веера, телескопические сабли, палки и прочий реквизит.

За ними, вплоть до собственно Минору парка, большое, «гольфное» поле со всегда подстриженным газоном. Но гольфистов там нет. Эта территория оккупирована… гусями. Она, естественно, «заминирована» и туда лучше не соваться (проверено) – не отчистишься. Что они там ищут и находят, неизвестно, но, видимо, иногда чего-то не хватает, и тогда эти крупные птицы появляются на беговой дорожке; вальяжно, погогатывая, не обращая внимания на «спортсменов», они шлепают к намеченной цели. Нередко взмывают в воздух, вероятно, для разминки, и, сделав несколько кругов, с криками возвращаются. Или улетают. Но назавтра, как правило, они снова на месте. Однажды полоска тумана, толщиной не больше метра, легла на землю, отрезала нижний ярус парка и накрыла частичку гусиного пастбища этаким параллелепипедом абсолютно правильной геометрической формы. Это было необычно, удивительно, и красиво. Но вдруг я увидел в этом белом тонком коробе какое-то движение; вернувшись через круг на ту же точку, обнаружил выходящих из редеющей пелены гусей.

Где-то километрах в 4–5 за Минору парком – аэропорт местных авиалиний (наследник старого, откуда в ипподромные времена был совершен первый перелет через Скалистые горы). Слышен гул на взлете, в ясную погоду видно, как самолеты резво «идут в гору», в облачную – они, как гуси, выныривают, исчезают…; «спортсменам» и птицам не мешают.

На южной, противоположной стороне стадиона, группка в 5–10 человек облюбовала площадку для медитации. Здесь тоже есть свой «гуру» - молодой, сухощавый китаец, и женский «костяк» из 2-3-х его фанатичных последовательниц. Эта публика, после непродолжительной, стоячей разминки, разувается, садится в позу лотоса, и под ненавязчивую, типично китайскую музыку, уходит в себя и неподвижно сидит там, лишь изредка меняя положение рук.