Где не бывает Февраля

— Господин... — голос его был тихим, твёрдым. — Честь какая... Вы присаживайтесь.

Мартин сел. Хозяин скрылся за занавеской, оттуда послышался звон посуды. Аристарх остался стоять у двери.

— Садись, — сказал Мартин. — Ты уже поел?

Мальчишка мотнул головой, но сел на краешек лавки, как птица на жёрдочку.

Через несколько минут хозяин вышел с подносом. Вслед за ним появились две девушки — тонкие, в длинных светлых платьях. Они несли тарелки, и Мартин невольно задержал на них взгляд. Белые волосы, заплетённые в косы, светлая кожа, серые глаза. Они напоминали Навсикаю — той же породой, тем же неуловимым обликом, словно сотканным из лунного света. Мартин вдруг отчётливо понял: другой народ, которого на континенте не знают вовсе. В учебниках о них нет ни строчки. А здесь они живут, дышат, боятся...

Девушки поставили на стол несколько плошек и тут же отступили к стене, опустив глаза.

— Хватит, хватит, — остановил он хозяина. — Присаживайтесь сами. Как вас зовут?

— Айвар, господин. А это... — он кивнул на девушек, — сироты. Родители у них померли. Мы с женой приютили.

— А жена?

— Померла, господин. Пять лет назад.

Мартин кивнул, попробовал мясо. Оно оказалось удивительно нежным, пряным, с непривычным вкусом.

— Вкусно, — сказал он искренне. — Спасибо, Айвар.

Старик просиял, но сдержанно, уголками губ.

— А вы? — Мартин обвёл рукой стол. — Вы будете есть?

— Мы потом, господин, — быстро ответил Айвар. — Вы гость. Так положено.

Мартин хотел возразить, но понял: это не просто вежливость, это часть порядка. Порядка, в котором он, энгвеон, стоит выше. И этот порядок не сломать одним жестом.

Он ел молча, чувствуя на себе взгляды. Они следили за каждым его движением, готовые подскочить, подать, убрать. Им было важно, чтобы он остался доволен.

Когда тарелка опустела, Мартин полез в карман.

— Сколько я должен, Айвар?

Старик отшатнулся, замахал руками.

— Что вы, господин! Ни в коем случае! Это честь для нас — принимать нового хозяина. Не надо денег, господин, пожалуйста.

Девушки за его спиной замерли. Аристарх смотрел на отца, потом на Мартина, в глазах мальчишки мелькнуло что-то тревожное.

Мартин помолчал, потом достал монету в один шиллинг и положил на стол.

— В Зильбертфельсе такой обед стоил бы дороже, — сказал он твёрдо. — А я не люблю быть должным. Возьмите.

Айвар смотрел на монету, словно на змею. Потом перевёл взгляд на Мартина. В глазах его мелькнуло что-то — не благодарность даже, а удивление. Смешанное с надеждой.

— Спасибо, господин, — прошептал он и быстро спрятал монету в карман. — Вы очень... добры.

Девушки чуть заметно выдохнули. Аристарх улыбнулся — открыто, по-детски.

Мартин собрался встать, но в этот момент дверь бара распахнулась, впустив шум и тяжёлый запах пота. В бар ввалились пятеро. Энгвеоны. Они не сразу заметили Мартина — направились к стойке, хлопая друг друга по плечам, но один — коренастый, с грубым лицом и цепкими глазами — вдруг обернулся и увидел Мартина.

— О, глядите-ка! — воскликнул он. — Да это ж сам новый хозяин! А мы вас ищем, ищем...

Девушки исчезли за занавеской мгновенно, будто их ветром сдуло.

— Клаус, — коренастый протянул руку через стол. Ладонь была жёсткой, мозолистой. — Старший охранник. А это ребята мои. Мы как раз собирались отметить ваш приезд. Айвар, тащи пива! За мой счёт!

Он бесцеремонно подвинул Мартина обратно на лавку, сам сел напротив, остальные расселись вокруг. Айвар принёс запотевшие кружки и быстро отступил в угол, стараясь стать незаметным. Клаус поднял кружку:

— За нового хозяина! Чтобы остров процветал, а мы при деле!

Выпили. Пиво оказалось кисловатым, но Мартин сделал глоток.

— Ну, рассказывайте, — сказал он как можно спокойнее. — Как тут у вас?

Охранники переглянулись. Заговорили наперебой, но Мартин слушал не слова, а интонации. Сначала о плантациях — урожай хороший, рабочие руки есть. Потом кто-то, молодой, с бегающими глазками, хохотнул:

— Кормить их, конечно, надо. Но они неприхотливые. Платить им, опять же, ни к чему.

— Земля их кормит, — добавил другой, пожилой, со шрамом через всю щёку, — им здесь и так хорошо. А деньги… — он покрутил в пальцах медный кружочек, который достал откуда-то из кармана, — деньги только портят дикарей. Дадут монету — пропьют в первый же день.

Мартин почувствовал, как внутри закипает холодная злость.

— А если кто не хочет работать?

Повисла короткая пауза. Клаус усмехнулся, глядя в кружку:

— Госпожа Алексия порядок любила. Если кто ленился — порка. Если сбежать пытался — на цепь сажали, неделю на хлебе и воде.

Молодой охранник с бегающими глазками согласно закивал:

— На соседних островах ещё проще. Если сандер провинился — крокодилам. Говорят, тамошние аборигены даже песен не поют. Боятся, что услышат. Крокодилы у них в заливе сытые...

— Но мы так не делаем, — перебил Клаус. — Мы гуманнее. Продаём.

В горле вдруг пересохло, Мартин отхлебнул ещё пива, но оно не помогло.

— Продаёте?

— А то! Самых строптивых — в Порт-Сандер. На невольничий рынок. А оттуда — на дальние плантации или на рудники. — Клаус говорил буднично, будто о ценах на кофе. — Неопределённость, знаете ли, пугает сильнее смерти. Когда не знаешь, куда повезут и что там будет...

Он не договорил. Но Мартин вдруг отчётливо увидел это: баркас, уходящий в океан, и женщину на причале, которая смотрит ему вслед и не плачет, потому что слёзы кончились ещё вчера. Увидел — и заставил себя отвести взгляд от этой картинки, пока она не стала слишком реальной.

— Так что, господин, какие теперь-то порядки будут? Вы нам только скажите, мы подстроимся. Мы люди служивые.

Перед ним сидели пятеро. Пьяные, тупые, жестокие. Для которых люди — скот. И они ждали от него ответа. Ждали, что он либо подтвердит старые порядки, либо назначит новые.

Мартин сделал ещё глоток. Поставил кружку. Посмотрел на Клауса — ровно, спокойно, как смотрел когда-то на расшалившихся пятиклассников.

— Я подумаю, — сказал он.

Клаус моргнул.

— В смысле — подумаете?

— В прямом. Ситуация сложная. Надо разобраться.

— А долго думать будете? — насторожился молодой.

— Столько, сколько понадобится, — Мартин встал. — Спасибо за компанию. Мне пора.

Он вышел, не оглядываясь.

Воздух снаружи ударил в лицо — чистый, солёный, пахнущий океаном. Мартин остановился, перевёл дыхание и посмотрел вверх, туда, где на скале уже зажглись огни дома.

Где-то внутри ещё дрожало, как натянутая струна. Но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один.

Тропа вела вверх. К Навсикае.

Которая, он теперь понимал, была не просто служанкой, не просто девушкой, с которой у него случилась ночь.

Она была его собственностью.

Как и все эти люди — три с половиной тысячи человек, о существовании которых он ещё вчера не подозревал. Остров лежал перед ним — тёмный, огромный, полный жизни, о которой он ничего не знал. Люди, работающие бесплатно. Дети, растущие в неволе, а не ходящие в школу.

И он, Мартин Эйлерт, — их владелец.

— И что мне теперь со всем этим делать?

Навсикая ждала его на веранде. Сидела в плетёном кресле — точно таком же, как то, что осталось в Зильбертфельсе, — и смотрела на океан.

— Ты долго, — сказала она, не оборачиваясь.

Мартин подошёл, сел рядом на перила.

— Навсикая, — начал он. — Я должен спросить.

— Я знаю, о чём ты спросишь, — перебила она. — Ты хочешь знать, почему я не сказала.

— Да.

Она помолчала, глядя на лунную дорожку.

— А ты бы поверил? Вчера, когда только приехал? Ты бы не сбежал обратно на дирижабль?

Мартин хотел возразить, но понял, что она права. Вчера он бы не поверил. Или поверил бы, но ужаснулся и, возможно, действительно сбежал.

— Я боялась, — тихо сказала Навсикая. — Боялась, что ты уедешь. А потом... потом случилось то, что случилось. И я уже не могла. Я хотела сказать тебе утром, но ты спал, а потом... я думала, может, ты сам всё поймёшь.

— Я ничего не понимаю, — сказал Мартин. — Объясни мне. Пожалуйста.

Она встала, подошла к нему, взяла его руки в свои.

— Здесь так живут уже сто пятьдесят лет, Мартин. С тех пор как энгвеоны приплыли на эти острова. Говорят, что сундары — они как дети. Ими надо управлять, их надо направлять.

— Но тётя...

— Тётя была такой же, как все, — в голосе Навсикаи вдруг прозвучала горечь. — Она была добра ко мне. Она вырастила меня, выучила. Но… сил на всё остальное у ней не хватало. И тоже… была уверена, что сундары должны работать на энгвеонов. Что мы... что мы не такие, как вы.

Мартин сжал её пальцы.

— Но ты свободна. Ты же... ты не работаешь на плантации. Ты живёшь в доме.

— Я — привилегированная, — усмехнулась Навсикая. — Таких называют «домашними». Мы спим в доме, едим с хозяйского стола, нас не порют. Но если я захочу уйти — меня не выпустят с острова. Если я захочу выйти замуж за того, кого выберу, — мне придётся просить разрешения. Сначала у тёти, теперь у тебя.

Она говорила спокойно, но Мартин чувствовал, как дрожат её руки.

— А если... если ты захочешь выйти за меня? — спросил Мартин и сам испугался своих слов. Они повисли в воздухе — тяжёлые, невозможные, но уже сказанные.

Она замерла. Даже дыхание остановилось — он видел, как перестала вздыматься грудь под тонкой тканью платья. Глаза её расширились, в них плеснулось что-то — удивление? неверие? надежда? — и сразу спряталось, ушло в глубину.

Она молчала так долго, что Мартин уже решил: сказал лишнее. Сейчас она встанет, уйдёт в дом, и всё, что было между ними — ночь, утро, этот разговор — рассыплется, как слюда.

Но Навсикая вдруг быстро оглянулась через плечо — туда, где за их спинами темнел океан, где спал дракон, где любой звук мог стать началом конца. Мартин тоже повернул голову, прислушался.

Тишина.

Только волны внизу, только ветер в пальмах, только далёкий крик ночной птицы. Ни звонка, ни подземного гула — ничего. Будто сам дракон, почуяв, что его время ещё не пришло, перевернулся во сне и задышал ровнее.

Навсикая перевела дух и снова посмотрела на Мартина. В глазах её уже не было страха.

— Это... это вопрос? — прошептала она. — Или предложение?

Мартин перевёл дыхание.

— Предложение, — сказал он твёрдо. — Конечно, предложение.

И тогда она подняла его руку — ту, которой он гладил её по волосам — и прижалась к ней щекой. Закрыла глаза. Чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулась. А потом кивнула. Один раз. Коротко. Почти испуганно — будто боялась, что если произнесёт «да» вслух, то слово разбудит того, кто не должен просыпаться.

Это длилось секунду. Мгновение. Но Мартин вдруг понял: это и есть ответ. Самый честный, какой только может быть. Она просто была с ним. И этого хватало.

— А если я... если я решу всё изменить? — спросил он.

— Тогда тебе придётся бороться, — ответила Навсикая. Со всем миром, Мартин.

Он молчал, глядя на океан.

—А я буду рядом, — добавила она тихо. — А сейчас... сейчас просто обними меня. Пожалуйста.

И он обнял.

Глава 4

В этот раз Мартину приснился апрель. Тот апрель с их второго курса — с каруселями, с ветром, пахнущим сиренью и жареным миндалём, с Юлией, которая смеялась, запрокидывая голову, и чёрные её волосы разлетались по плечам, как крылья улетающей птицы. Они тогда ещё гуляли втроём — потом Малькольм всё поймёт и, как настоящий друг, отойдёт в сторону, оставив их вдвоём.

Но в тот день они ещё были втроём.

Карусели. Их только запустили после зимы, свежевыкрашенные, с лошадками, у которых добрые глаза и золотые гривы.

— У нас акция, господа! — кричал паренёк в клетчатой кепке, размахивая лентами билетов. — Семь пеньге за троих! Даже на мороженое девушке останется!

Мартин не задумываясь вытащил полшиллинга — мелочь зазвенела, ударившись о прилавок, — и через минуту они уже втискивались в деревянные кресла карусели, раскрашенные под старинных коней и колесницы. Юлия села рядом, Малькольм напротив, и когда карусель тронулась, сначала медленно, потом всё быстрей, Мартин смотрел только на неё.

Ветер трепал её волосы, они касались его щеки, и весь остальной мир — университетские корпуса, буки в парке, очередь за билетами — понёсся куда-то в сторону, размытый, неважный, ненастоящий. А она была настоящая. Её глаза, карие, в которых он видел своё отражение. Её чуть длинноватый нос, который она считала недостатком, а он — самой совершенной линией на свете.

— А теперь смотри внимательно, — вдруг сказал Малькольм. Голос его прозвучал неожиданно серьёзно, перекрывая шум механизмов. — Запоминай всё, что увидишь.

Но Мартин не слышал. Он видел только Юлию.

Очнулся он на следующий день, в студенческой столовой, где пахло дешёвыми котлетами и пригоревшим кофе. Малькольм Торрен сидел напротив, пододвинул ему стакан с компотом и сказал:

— Ты вчера на карусели что-нибудь заметил?

— Я? — Мартин отвлёкся от дешёвой котлеты, которая лишь из приличия пахла чем-то похожим на мясо. — Я смотрел на Юлию.

— Вот так и мы все.

— Что?

— Смотрим только на то, что рядом. — Малькольм крутил в пальцах алюминиевую ложку. — За повседневной суетой не видим того, что на самом деле и не скрыто. Потому что скрыть это невозможно.

Мартин жевал котлету. А Малькольм вдруг подался вперёд, а в глазах его загорелся безумный огонь:

— Наша Земля не вращается, — выпалил он. — И скорее всего, она плоская. А может, и бесконечная.

Мартин поперхнулся. Компот пошёл не в то горло, он закашлялся, вытирая подбородок салфеткой.

— Ты с ума сошёл?

— Вспомни вчерашнюю карусель, — Малькольм говорил тихо, но с убеждённостью, от которой так просто не отмахнуться. — Вы с Юлией смотрели друг на друга. Для вас двоих мир вокруг был статичен. А всё, что мимо — дома, деревья, люди — неслось с бешеной скоростью. Так?

— Ну... да.

— А теперь представь: мы сидим на этой земле, как на той карусели. И если бы она вертелась, звёзды над нами должны были бы двигаться. Но они неподвижны. Ни на градус за ночь. За месяц. За год.

Мартин хотел возразить, но Малькольм уже достал из потрёпанной сумки волейбольный мяч. Ткнул пальцем в ниппель.

— Вот здесь мы. А вот здесь, — он ткнул в противоположную сторону, — кто-то другой. Если бы Земля была шаром, он бы видел совсем другие звёзды. Половина неба была бы скрыта от нас самой Землёй. А у нас — одинаковая картинка. Везде. От Северного моря до Южного океана.

Мартин смотрел на мяч, на палец Малькольма, на его спокойное, уверенное лицо, и внутри закипало что-то странное — смесь ужаса и восторга. Как будто он стоял на краю обрыва и смотрел вниз, но вместо пропасти видел бескрайнюю равнину, уходящую за горизонт.

— Но... когда летишь на дирижабле высоко... видно же, что земля слегка круглая... — возразил он неуверенно. — Нам в школе рассказывали. И я сам видел.

Малькольм улыбнулся — понимающей улыбкой, от которой хотелось то ли спорить, то ли бежать.

— Имперский стандарт Б-218-07. «Иллюминаторы для пассажирских воздушных судов». — Он говорил наизусть, как таблицу умножения. — Там прописаны форма линз, коэффициент искривления и преломления света. Искусственно созданный эффект. Не имеющий ничего общего с реальностью.

Мартин хотел засмеяться, но смех застрял в горле. Потому что Малькольм не шутил. Потому что в его глазах горел тот же холодный огонь, какой Мартин видел у старых профессоров, когда они рассказывали о вещах, которые нельзя оспаривать.

— Но зачем?! — вырвалось у Мартина.

— А ты знаешь, что в Управление геодезии и картографии берут на работу только лиц с титулом не ниже баронского? — вопросом на вопрос ответил Малькольм.

— Что? — Мартин даже забыл про котлету. — Серьёзно? А как же отмена сословных привилегий? Конституция?

— Конституция, — Малькольм развёл руками. — А по факту — вот так. Хочешь знать, где настоящие границы мира? Имей барона в роду. Или будь готов, что тебе покажут только то, что разрешено.

Мартин молчал, переваривая услышанное.

— Не может быть.

— Может. И это только верхушка. — Малькольм вдруг наклонился ближе, заговорил совсем тихо: — Я, кажется, единственный на всём потоке, кто всерьёз учил славянские языки. Не модно, сам понимаешь. А они там, в Управлении, знаешь, сколько старых карт хранят? На славянском, на вендском, на таких наречиях, о которых сейчас никто не вспоминает. Им нужны люди, которые смогут прочесть.

— Ты хочешь туда?

— Мама у меня графиней родилась, — усмехнулся Малькольм. — Только никому не говори. Так что, может, и возьмут. А там... посмотрим.

Малькольм помолчал, а затем добавил тихо:

— Наша земля не такая, как рассказывают про неё в атласах. Империя это знает. И скрывает. Потому что, если люди поймут, что мир не такой, каким они его привыкли считать, они спросят: «А что ещё вы от нас прячете?»

Мартин смотрел на друга, и тот казался ему то ли безумцем, то ли пророком. А может, и тем и другим одновременно.

— Ты хочешь это... доказать? — спросил он.

— Я хочу это понять, — поправил Малькольм. — А доказывать буду потом. Когда найдётся достаточно доказательств.

А потом была армия.

Мартин никогда не питал к ней пиетета. С того дня, когда в старших классах Зильбертфельской гимназии чиновники из провинциального управления образования устроили «патриотический марафон» и привезли к ним солдата.

Не совсем обычного солдата — молодого лейтенанта, участника только что завершившейся Вендской кампании. Слишком светловолосого для этих мест, с выцветшими, будто выгоревшими на южном солнце бровями и тихим голосом, который никак не вязался с образом героя.

— Меня зовут Умар Донтар, — представился он непривычным, не здешним именем, оглядывая переполненный актовый зал. — Я, по-видимому, единственный из всей Армии Энгвеонов, кому не посчастливилось — или, наоборот, посчастливилось — попасть в плен к вендам. Потому что мы не старались сдаться. Да и они не торопились нас пленить.

Чиновники заёрзали. Директор гимназии, сидевший в первом ряду, побледнел. Они ждали вдохновляющей речи, а получали чёрт знает что.

Но старшеклассники уже тянули руки.

— Правда ли, что венды — кровожадные головорезы?

Лейтенант Донтар покачал головой.

— Нет. Обычные люди.

— Правда ли, что они презирают частную собственность и у них даже женщины и дети обобществлены?

Он усмехнулся — устало, безрадостно.

— Скорее, считают её не самой нужной вещью на свете, без которой иногда можно и обойтись. А женщины и дети у них... семейные. Я видел, как солдаты в Грустине провожали на большие корабли своих жён и малышей — и у них на глаза наворачивались слёзы. Не думаю, что эти жёны и дети были общими.

— У них запрещена религия?

— Не больше, чем здесь, на Большом Треугольнике. В каждом городе, через который мы проходили, были действующие храмы.

В зале повисла напряжённая тишина. А потом одна рука поднялась — робко, с оглядкой на учителей. И вопрос прозвучал почти шёпотом:

— А правда ли, что наша армия применила против вендов атомное оружие?

Лейтенант Донтар посмотрел на спрашивающего. Помолчал. И так же тихо, так же с оглядкой кивнул:

— Да.

Чиновник из управления вскочил, замахал руками, пытаясь увести лейтенанта, но тот, видя ещё несколько поднятых рук, вежливо остановил его:

— Я бы, пожалуй, согласился с вами... если бы во время боёв видел вас в окопах Половецкой степи. Но так уж и быть... последний вопрос.

Мартин, тогда ещё просто гимназист, поднял руку и спросил то, что вертелось на языке у многих, но никто не решался:

— Простите... А куда они уплыли? Венды. После своего поражения.

Лейтенант посмотрел на него долгим взглядом. И сказал то, что не сказал бы любой другой в этом зале, в этой Империи, на всём Большом Треугольнике:

— Не знаю. Честно — не знаю. Знаю лишь, что когда они вернутся... мало никому из нас не покажется.

Его увели. Чиновники долго извинялись перед директором за «неподготовленное выступление», а Мартин стоял у окна в коридоре и смотрел, как лейтенанта усаживают в чёрную машину с затемнёнными стёклами.

И запомнил навсегда: Империя лжёт. Не всегда, не во всём, но в самом главном — всегда.

Здесь, на острове, он уже столкнулся с этой ложью: Конституция обещает свободу, а люди живут в рабстве. Может, всё это — звенья одной цепи?

А ещё ему снились горы Западного Энгвена. Не зелёные, как здесь, на Ахангаре, а голые, каменистые, где ветер свистит в ушах так же пронзительно, как Февраль в Зильбертфельсе. Снился сержант Каддафи, который орал: «Эйлерт, если ты не подорвёшь эту скалу за пять минут, я тебя самого закопаю под её обломками!» И Мартин подрывал. И скала послушно раскалывалась, открывая дорогу батальону.

Он думал тогда, что эти навыки никогда не пригодятся в мирной жизни. Как же он ошибался.

А затем он стоял у ворот части. Солнце слепило, отражаясь от белых стен контрольно-пропускного пункта, и в этом свете, таком ярком после двух лет казарменного полумрака, всё казалось ненастоящим — миражом, который сейчас растает.

Но Юлия не растаяла. Она висела у него на шее, и её слёзы капали ему на гимнастёрку, и пахло от неё теми духами, которые он помнил ещё с университета, — «Лунная дымка», кажется. А чуть поодаль стоял Малькольм — в форме Северного флота, демобилизовавшийся неделей раньше. Он просто шагнул вперёд и молча пожал руку. Рука была твёрдая, холодная, будто он только что сжимал ею ледяной поручень.

...Потом они сидели в маленьком кафе на берегу залива. Вода за окном была серой, тяжёлой, под стать северному небу, и только редкие чайки нарушали это однообразие. Малькольм заказал всем кофе и вдруг, будто продолжая разговор, начатый несколько лет назад, сказал:

— Берут.

— Куда? Кто? — не понял Мартин.

— Они. — Малькольм понизил голос, но глаза его горели тем же огнём, что тогда, в столовой. — Я напирал на мамину родословную, думал, это главное. А они больше смотрели на мой диплом. «Влияние славянского субстрата на становление энгвеонского языка». Представляешь? Тема, над которой все смеялись, оказалась пропуском.

Мартин представил. И вдруг, как доказательство, увидел в небе за окном дирижабль. Он плыл медленно, величественно, заслоняя солнце, и на его боку чётко читалось: «Nordiska Aurora».

— Красивый, — сказала Юлия, тоже глядя в небо.

— Ага, — кивнул Малькольм. И, не меняя тона, добавил: — И вы, небось, думаете, что все эти истории про энергокристаллы — газетные утки?

Мартин усмехнулся:

— А разве нет? В «Вечернем Курьере» только и пишут: то в лесу нашли, то на пляже. Обычно как раз тогда, когда кризис или выборы. Чтобы народ отвлечь.

— Вот именно, — Малькольм подался вперёд. — Именно потому и запускают, что это правда. Чтобы люди привыкли: кристаллы — это сказки для дурачков. И когда настоящая находка случается — никто не верит.

Он достал из кармана фотографию. Обычную чёрно-белую, глянцевую, с зубчатыми краями.

На фотографии было что-то прозрачное. Как яйцо, чуть больше спичечного коробка, а рядом — сам коробок, для масштаба. Яйцо светилось изнутри, хотя фотография была чёрно-белой, и Мартин явственно видел это свечение — или ему только казалось?

— Это… взаправду? — Юлия взяла снимок дрожащими пальцами.

— Такие действительно находят по всей Империи. Почти каждый год. Иногда по две-три штуки. В самых неожиданных местах.

— И ты… нашёл?

Малькольм кивнул с едва заметной гордостью.

— На каменистом берегу острова в двухстах милях к юго-западу от Лидс-Айленда. Просто валялся в гальке. Представляешь? Как будто его выбросило море.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и выпалил:

— В нём два отверстия. Если вставить провода… Мы опыты ставили. Лампочку от фонарика подключили — горит. Нагреватель электрический — в палатке на мысе, где айсберги мимо плывут, стало жарко, как в бане. Потом отдали на подводную лодку. Они подключили вместо аккумуляторов и прошли под водой четыреста миль.

— А где он сейчас? — шёпотом спросила Юлия.

— Сдали. — Малькольм развёл руками. — Им сдали.

Опять эти «они». Мартин уже привык, что за этим местоимением стоит что-то большое, безликое и очень могущественное. По спине пробежал холодок, хотя в кафе было тепло.

— Но это не всё, — Малькольм уже доставал следующую фотографию. — Ты, Юлия, спрашивала про пролив.

— Я? — удивилась она.

— Ну, не ты лично. Вообще. Слухи ходят, что в северной части Фероксии есть пролив, которого нет на картах, и туда вода уходит, как в бездну. И из-за этого льды тают.

— А, это, — Юлия оживилась. — Да, я читала в какой-то брошюрке. Тоже думала — чушь.

Малькольм выложил на стол фотографию. На ней эсминец «Неукротимый» стоял у входа во фьорд, стиснутый отвесными скалами. Вода бурлила, закручиваясь водоворотами, как во время сурового шторма.