Где не бывает Февраля

Девушка стояла на пороге в длинном хлопковом платье, с мокрыми волосами под полотенцем. Без косметики, без украшений, босая. И от этого ещё более прекрасная, чем в бассейне.

— Я Навсикая, — сказала она. — Навсикая Шира. Я... я служанка вашей тёти.

Она помолчала, глядя ему прямо в глаза.

— И, кажется, теперь ваша.

В маленькой столовой, окнами на море, Навсикая хлопотала у буфета, расставляя тарелки с дымящейся рыбой, овощами, ломтями хлеба, и Мартин смотрел на неё уже не таясь, потому что теперь это было позволено — она знала, кто он, и не убегала. Одетая, она казалась почти скромницей — волосы заплетены в тугую толстую косу, а длинное светлое платье скрывало всё, что он успел разглядеть в бассейне. Но скрывало обманчиво: ткань ложилась так, что при каждом движении угадывались очертания. И лицо... он рассматривал его теперь внимательно, запоминая.

Ей было чуть больше двадцати пяти — это он определил сразу, когда увидел глаза. В них была не юношеская наивность, а спокойная глубина человека, который уже многое понял про жизнь, но ещё не разучился удивляться. Но явно меньше тридцати — это читалось в свежести кожи, в упругости губ, в том, как быстро сменяли друг друга выражения на её лице. И нос — лукавый, чуть утиный носик — милая неправильность, которая делает женщину живой, а не картинкой из журнала. Этот носик вместе с высокими скулами и припухлыми губами создавал удивительное сочетание — в ней было что-то и от дикарки, и от принцессы. И глаза — серо-зелёные, с тёмными крапинками, под светлыми бровями — смотрели на него с любопытством и лёгкой тревогой.

— Вы так смотрите, — сказала она тихо, ставя перед ним тарелку. — Я... у меня что-то не так?

Она смутилась, опустила ресницы, но щёки не покраснели — только чуть дрогнули уголки губ. Привыкла, что на неё смотрят? Или, наоборот, не привыкла и не знает, как реагировать?

— Всё так, — ответил Мартин. — Всё очень так. Просто я никак не привыкну, что здесь не Февраль.

Она не поняла, но улыбнулась вежливо.

— Навсикая, — сказал Мартин, жуя. — Красивое имя. Откуда оно?

— Крёстная... то есть госпожа Гумберт... дала. Говорила, что так звали царевну в древних мифах. Которая нашла на берегу чужестранца и помогла ему вернуться домой.

Мартин усмехнулся.

— Значит, я чужестранец, а ты меня нашла. Только домой я не собираюсь.

— А куда собираетесь?

— Не знаю, — честно ответил он. — Кажется, я уже дома.

Она помолчала, поковыряла вилкой в своей тарелке (ела она мало, больше смотрела на него). Потом подняла глаза — и в них была уже не тревога, а страх.

— Господин Мартин, — вдруг спросила Навсикая. — Вы... вы не будете меня наказывать?

Он замер с вилкой в руке.

— За что?

— За купание. В бассейне. Я же купалась без спросу. Дело в том... — она заговорила быстрее, будто боялась, что он перебьёт, — дело в том, что ваша тётушка... Алексия... она не разрешала мне купаться. Говорила, что бассейн — для запаса, на случай засухи. Засуха здесь бывает внезапно и может длиться месяцы. Вода тогда… каждая капля дорога. Но пока, по всем приметам, будут дожди, и я хотела спустить всю воду и помыть бассейн... почистить дно... и не удержалась, залезла. А тут вы приехали. К нам никто без предупреждения не приходит...Простите меня.

Мартину стало не по себе от этого страха — слишком взрослого, слишком привычного. И… одновременно хотелось ответить: «Купайся хоть каждый день... но обязательно голой... а ещё лучше вместе со мной». Хотелось так сильно, что пришлось сжать зубы, чтобы не ляпнуть вслух.

Вместо этого он отложил вилку, откинулся на спинку стула и сказал с напускной строгостью:

— Наказывать? — переспросил он. — Ну, раз вы сами признались... наказывать придётся.

Она замерла, втянув голову в плечи.

— Но не строго, — добавил Мартин и, сам удивляясь своей смелости, улыбнулся. — И меру наказания вы должны определить сами.

Навсикая подняла глаза. В них мелькнуло недоумение, потом облегчение, потом что-то похожее на робкую улыбку.

— Вы шутите! — воскликнула она. — Боже, как вы меня напугали!

— А ты думала, я тут буду розгами махать? — усмехнулся Мартин. — Я учитель, деточка. Я только латынью пытаю.

Она засмеялась, и смех её был как этот ветер за окном — тёплый, живой, не требующий уговоров.

А потом Мартин вдруг почувствовал, что силы кончились. Сказалась недельная дорога, пересадка в Аурелии, долгая тряска в поезде и этот бесконечно длинный день, вместивший в себя столько, сколько прежде не вмещал и год.

— Навсикая, — сказал он, — я сейчас упаду лицом в тарелку. Где здесь можно лечь?

Она вскочила:

— Идёмте, я покажу. Ваша комната готова. Бабушка велела её приготовить ещё три года назад. Сказала: «Приедет — пусть сразу спать ложится, с дороги не до разговоров».

Мартин покорно поплёлся за ней. Она проводила его на второй этаж, в комнату с окнами на океан, с огромной кроватью под балдахином. Бельё пахло лавандой.

— Отдыхайте, — сказала Навсикая из дверей. — Я буду на кухне. Если что — позовите.

Дверь закрылась.

Мартин рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и провалился в сон мгновенно, как камень в океан.

...Путешествие на дирижабле осталось где-то за гранью реальности — каюта третьего класса, дрожь дизелей, еда из микроволновки и иллюминатор, в который видно только облака. В Аурелии была пересадка, четырнадцать часов в зале ожидания, среди чужих разговоров и чьих-то судеб. А потом новый дирижабль, поролоновый матрас под шерстяным одеялом — который теперь знал его лучше, чем иные люди, и снова облака, океан, и наконец, спустя неделю — Порт-Сандер.

Вот он сходит с причальной мачты, и влажный тропический воздух бьёт в лицо, как мокрая простыня. Жара, запах рыбы и крики чаек. Он проторчал там полдня, выясняя, как добраться до Ахангара. Вагон второго класса, жёсткие скамьи, открытые окна, в которые летит угольная пыль от паровоза. Узкоколейный поезд, похожий на игрушечный, тащит его через весь остров на запад — мимо плантаций, мимо деревушек, мимо рек, в которых спасаются от жары беловолосые дети.

Поздний вечер. Порт-Эрангель. Маленький посёлок на западной оконечности Олденира — конечная узкоколейки, несколько домишек, пара складов, деревянный причал, у которого качается на волнах баркас. Мартин ходит по пристани, спрашивает, как попасть на архипелаг.

— На архипелаг? — переспросил его мужичок в порту. — Так рейс только через неделю. Грузопассажирский. Если хотите ждать — ждите.

Мартин сел на ящик и уставился на засыпавший в ночи океан. Неделя. Целая неделя, когда остров Ахангар рядом, за горизонтом, но недоступен.

— Эй, господин!

Он обернулся. К нему подошёл человек лет пятидесяти, смуглый, но светловолосый, с раскосыми глазами и курчавыми волосами, одетый в выцветшую рубаху и холщовые штаны. Смотрит цепко, оценивающе.

— Вам на Ахангар? — спрашивает он. Акцент странный, но слова понятны.

— Да. А вы откуда знаете?

— Здесь все про всех знают, — усмехается метис. — Архипелаг маленький. Слышали, что наследник должен приехать. Я могу доставить. Прямо сейчас. Один шиллинг.

Мартин удивлённо смотрит на него.

— Шиллинг? Это всё?

— Вполне достаточно, — метис прячет усмешку в усах. — Тем более, что мне по пути. Здесь шиллинг — деньги. На него семья полмесяца жить может.

Мартин вспомнил мешочек с золотом и серебром в портфеле. Вынул монету – блеснула в свете портового фонаря.

— По рукам.

Метис взял монету, повертел, даже на зуб попробовал. Спрятал за пазуху и вдруг улыбнулся широко, открыто.

— Хороший вы человек, господин. Редко кто с нами, сундарами, по-человечески разговаривает. Пойдёмте, я вас на баркасе чаем напою.

Баркас оказывается старым, видавшим виды, но крепким. Метис представляется: его зовут Рауль.

— А кто такие сундары? — спрашивает Мартин.

— Коренной народ, — отвечает Рауль, правя к выходу из бухты. — Мы тут жили до того, как ваши... то есть энгвеоны... приплыли. Теперь нас не очень жалуют. Господа с континента обычно смотрят сверху вниз. А мы тут все — сундары да метисы. Энгвеонов мало, они в основном Суранаме… то есть в Порт-Сандере сидят, чиновники да плантаторы. Нас не любят. Считают, что мы ленивые, глупые. А я, между прочим, сын хозяина острова Танга. Незаконный сын. Мать — сундарка, отец — энгвеон. Он меня признал, даже деньги дал на баркас. А братья законные — нос воротят. Так и живём. А вы вот нормально разговариваете, по-человечески…

Мартин весь остаток ночи слушал рассказы метиса, а затем смотрел, как солнце поднимается из океана.

— На обратном пути, — продолжает Рауль, — мне надо зайти на Тангу, груз корицы забрать.

До Ахангара ещё часа три. Океан спокоен, солнце печёт немилосердно. Мартин сидит на палубе, смотрит, как из воды вырастают зелёные вершины. Острова архипелага похожи на спины спящих драконов — поросшие лесом, с узкими белыми полосами пляжей у подножия. И Рауль рассказывает название и характеристики каждого островка, каждого рифа, каждой скалы, выпирающей из воды.

— А как на Ахангаре? — спросил он.

— Ахангар? — Рауль задумался. — Полторы тысячи квадратов. Остров не маленький, богатый. Кофе, какао, корица. Княжество госпожи Гумберт. Люди говорят, она справедливая. Была. Не то что другие.

— Другие?

— Да есть тут... — Рауль махнул рукой. — Ладно, не моё дело. Вот он, ваш Ахангар.

Рауль высаживает его у маленького причала прямо у скалы. На неё ведёт деревянная лестница, крутая, с перилами из каната.

— Дальше сами, — говорит метис. — Я через пару дней заеду, если что.

— Заходите обязательно, — кивает на прощание Мартин, и поднимается по лестнице, тяжело дыша. Наверху — дом, выбеленный солнцем, с зелёными ставнями. Вокруг — ни души.

Он оборачивается. Внизу Рауль уже отвязывает швартовы. Баркас уходит в сторону заката, оставляя за кормой пенный след.

Ахангар принимает его в тишину.

Он проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо.

— Господин Мартин, — голос Навсикаи звучал виновато. — Уже вечер. Солнце садится. Вы хотели посмотреть дом...

Мартин сел на кровати, протирая глаза. Сон отступал медленно, оставляя послевкусие дороги, соли и странной человеческой теплоты метиса.

— Да, — сказал он. — Конечно.

Навсикая показала комнаты: библиотеку с тысячами книг, кабинет с картами и глобусами, кладовые, полные припасов, мастерскую, где пахло деревом и красками.

— Ваша тётушка была художницей, — пояснила Навсикая. — Писала море. У неё целая коллекция.

Мартин смотрел на картины — везде был океан, разный: штормовой, спокойный, на рассвете, на закате. И вдруг спросил:

— А сколько она вам платила?

Навсикая замерла.

— Что?

— Ну, жалованье. Вы же работали на неё. Сколько вы получали?

Она отвела взгляд, прошла к окну, за которым уже розовело небо.

— Я... я не получала. То есть она давала мне всё необходимое. Одежду, книги, образование. А потом... потом свезла в Порт-Сандер, я три года в колледже училась. Диплом защитила. Я теперь учительница начальных классов. Только школу тётушка открыть так и не решилась…

— Учительница? — Мартин удивился, что вдруг встретил коллегу. — Здесь, на острове?

— Здесь восемь деревень, — сказала Навсикая, не оборачиваясь. — Три с половиной тысячи человек. Почти все неграмотные. Работают на плантациях — кофе, какао, корица. Ваши теперь плантации.

— Мои?

— Всё ваше. Остров, плантации, люди... — она запнулась. — То есть работники. Ваши работники.

Мартин подошёл к окну, встал рядом. Внизу, в сумерках, угадывались огоньки деревень.

— А вы... — начал он. — Сколько бы вы хотели, чтобы я вам платил?

Она обернулась резко, глаза блеснули.

— Не надо мне платить. Я... я просто живу здесь. Я не знаю другого дома. Крёстная меня взяла, когда мне три года было. Родители умерли от лихорадки. Она вырастила меня, научила всему. Я ей... я вам... я просто хочу здесь остаться. Помогать. Если вы позволите.

Мартин смотрел на неё и чувствовал, что за этим разговором скрывается что-то ещё. Какая-то недосказанность, какой-то страх, который она не решается высказать.

— Хорошо, — сказал он мягко. — Оставайтесь. Помогайте. А там разберёмся.

Улыбка осветила её лицо, сделав его почти детским:

— Пойдёмте, я покажу второй этаж.

В одной из комнат Мартин увидел радиоприёмник — большой, старый, с деревянным корпусом и круглой шкалой настройки. Щёлкнул тумблером. Лампы засветились тёплым оранжевым светом, но из динамика доносилось только шипение.

— Сейчас не поймать, — сказала Навсикая. — Только после заката. Ионосфера... ну, я не объясню точно, как это работает. Но вечером принимает далеко.

Северный балкон висел прямо над морем — Мартин глянул вниз и увидел, как волны разбиваются о скалу в сотне футов под ним. Перила были тёплыми от дневного солнца. А солнце… Солнце садилось прямо в океан.

Это было невероятно. Огромный огненный шар медленно опускался к линии горизонта, окрашивая небо во все оттенки золота и пурпура. По воде тянулась дрожащая дорожка, будто сам свет прокладывал путь к их балкону.

— Красиво, — сказал Мартин.

— Каждый вечер, — ответила Навсикая. — Я никогда не устаю это смотреть.

— А восходы? — спросил он. — Отсюда, наверное, и восходы видны?

— Да. Если захотите посмотреть, я разбужу.

Мартин покосился на неё. В свете заката её волосы горели розовым, кожа казалась золотистой, а глаза — тёмными, глубокими, как сам океан.

— Обязательно, — ответил он.

Они стояли молча, пока последний луч не погас. Зажглись первые звёзды.

— Пойдёмте, радио послушаем, — предложила Навсикая.

Навсикая покрутила ручку. Шипение сменилось голосами, музыкой, обрывками новостей.

— ...как заявил канцлер казначейства, бюджет на следующий год останется без изменений...

Мартин поморщился. От этих голосов веяло Зильбертфельсом, педсоветами, Февралём. Пустыми обещаниями. Тем, от чего он бежал.

— Есть что-то другое?

Навсикая кивнула, повернула ещё. Треск, свист, и вдруг:

— ...и снова с вами «Юлиополь», голос свободного эфира!

Лэдский язык. Мартин понял его сразу — тот произошел от латыни, а ещё изучался ими на втором курсе в рамках «Сравнительного языкознания». Диктор что-то иронично язвил о каких-то их, республиканских новостях, потом заиграла музыка. Медленная, тягучая мелодия. Струнный, чуть слышный ритм. Такая, под которую хочется закрыть глаза и плыть по течению.

Мартин посмотрел на Навсикаю. Она стояла у приёмника, чуть покачиваясь в такт, и слушала, задумчиво глядя в окно, за которым уже совсем стемнело.

Мартин вдруг шагнул к ней, протянул руку.

— Потанцуем?

Она замерла, глаза расширились.

— Я... я не умею.

— Я тоже не умею, — соврал Мартин. Когда-то, в молодости, он танцевал. Но это было так давно, что почти забылось.

Она робко вложила свою ладонь в его. Другую положила на плечо. Мартин привлёк её ближе — и почувствовал, как она дрожит. Рука скользнула с талии чуть ниже, к пояснице. Мартин чувствовал, как под тканью платья бьётся её сердце. Как её дыхание учащается. Как пальцы сжимают его ладонь.

Навсикая подняла глаза — в них был вопрос, доверие и что-то ещё, чему она сама не знала названия.

Он наклонился и поцеловал её. В губы.

Они были мягкими, тёплыми, чуть припухшими — такими же, как сегодня утром, когда он впервые их увидел. Сначала осторожно, потом смелее. Она ответила — неумело, но искренне, и Мартин понял, что для неё это в первый раз.

— Мартин, — прошептала она. Впервые назвала по имени, без «господина».

Музыка кончилась. Началась другая, но они уже не слушали.

— Навсикая... — выдохнул он, отрываясь от её губ.

Он шагнул к ней, протянул руку. Она отшатнулась.

— Нет, — выдохнула Навсикая. — Погоди. Я... я не могу.

Мартин замер.

— Почему?

Она смотрела в пол, теребя край платья. Когда подняла глаза, в них стояли слезы.

— А вдруг ты уедешь, Мартин? Завтра, через неделю, через месяц. А я останусь. И что мне тогда делать? Смотреть на океан и вспоминать?

Он взял её лицо в ладони.

— А если я не уеду?

— Ты не можешь знать.

— Могу.

Он поцеловал её — медленно, осторожно, давая время отстраниться, если захочет. Она не отстранилась. Только вздохнула — и прижалась к нему всем телом, будто боялась, что он исчезнет.

— Я... — начала она.

Мартин прижал палец к её губам.

В спальне горел только лунный свет, лившийся из окна. Платье само соскользнуло с её плеч — или она помогла, он так и не понял. Главное, что теперь она рядом с ним, в серебряном свете луны, и была прекраснее всех женщин, каких он когда-либо видел. И, пожалуй, впервые он не думал о каких-либо последствиях. Будь что будет.

Навсикая уснула со счастливой улыбкой на лице, уткнувшись носом ему в плечо, и белые волосы разметались по подушке. Дыхание её было ровным, глубоким — так дышат только те, кто наконец-то перестал бояться. Мартин лежал рядом и вдруг поймал себя на мысли, которая показалась вначале глупой, потом — странной, а потом — единственно возможной.

Он попал в сказку.

Мысль пришла неожиданно, но, едва родившись, уже не отпускала. Всё вокруг — дом на скале, океан за окном, девушка с волосами лунного цвета, даже ключ в кармане его брюк, небрежно брошенных на стул, — всё было неправдоподобно, невозможно, чудесно.

Мозг, привыкший за десятилетия искать всему рациональное объяснение, лихорадочно заработал. Откуда это чувство? Где он уже слышал это? И память, послушная, как хорошо настроенный приёмник, вдруг поймала нужную волну, и вытащила на поверхность картинку, такую яркую, будто это было вчера.

Аурелия. Столичный университет. Огромная аудитория, полная первокурсников. Март за окнами, почки на буках лопаются с тихим, почти слышным треском, на клумбах цветут тюльпаны — жёлтые, красные, полосатые, — и пьяняще и так безнадёжно хочется во что-то верить и на что-то надеяться.

И так не хочется сидеть в душной аудитории и слушать лекцию.

До тех пор, пока на кафедру не вбегает профессор Вайбер.

Молодой, взъерошенный. Лучший специалист по мифологии германских и вообще индоевропейских народов. Он вбегает, а не входит, потому что ему всегда не терпится начать рассказывать. Идеи, которые он носит в себе, ломают устоявшиеся догмы, как ледокол крушит ледяные поля в северных широтах. Все замирают. Даже те, кто только что строил планы побега на набережную, забывают про коленки однокурсниц и прохладное пиво в ближайшем кафе.

Полтора часа — только слушать. Только впитывать.

— Итак, господа, сказки — это народная мудрость. И это не пафосные слова, а факт. За каждой сказкой стоит реальное историческое событие. Или даже цепь событий, дошедших до нас из дописьменных времён и переосмысленных в чудесной форме. Каждый сюжет — это воплощение законов развития общества, сформулировать или доказать наличие которых мы пока, в силу ограниченности современной науки, не можем.

Он обводит взглядом аудиторию, и в этом взгляде — надежда. Надежда на то, что кто-то из этих юных лиц однажды поймёт, увидит, докажет.

И первокурсник Мартин ловит себя на том, что сидит не дыша.

А потом Вайбер рассказывает о классификации сюжетов, о сходстве основных линий у энгвеонов, лэдсов и северных кочевников-оленеводов. Приводит даже мифы вендов — о которых, в связи с произошедшими за несколько лет до того известными событиями, говорить вроде бы и не следовало. Другой бы промолчал, но не Вайбер. Истина — не то, что стоит скрывать. За это они его и любят.

— Сюжет номер тридцать четыре, — продолжает профессор, и Мартин вдруг видит этот номер, написанный на доске мелом. — Рыцарь и дева в заточении. Разнообразные варианты этого сюжета мне удалось найти даже в мифах островных народов, живущих на крайнем юге. Итак, некая волшебная сила в раннем детстве похищает девочку. Запирает её в замок, башню, пещеру, темницу и не позволяет оттуда выйти, оберегая от зла. Сам объект заключения расположен очень далеко, на краю известного мира, и охраняется некоей страшной силой. Огнедышащим драконом, как в наших энгвеонских мифах, многоголовым Змеем Горынычем или Кощеем Бессмертным — в сказках вендов, или огромным осьминогом — в мифах сундаров. И лишь честный, чистый сердцем и помыслами рыцарь может после решительной битвы со злом освободить принцессу, которую и получает в качестве заслуженной награды. Ну а приданым может идти царство, конь, летающий корабль...

Слова профессора тонут в одобрительных возгласах и аплодисментах. Аплодируют даже те, кто вообще никогда не хлопал на лекциях. Мартин тогда аплодировал вместе со всеми. И забыл. На тридцать лет забыл.

И финальные слова, прозвучавшие тогда, вдруг из шума океанского прибоя, долетавшего в открытое окно, послышались в этой комнате:

— И это не просто бой за принцессу. Это битва добра и зла, после которой мир переломится... и обязательно станет лучше.

Мартин вздрогнул.

Посмотрел на спящую Навсикаю. На её улыбку, такую доверчивую, такую беззащитную. На белые волосы, разметавшиеся по подушке.

И всё понял.

Он, убежавший от Февраля, от пустых обещаний, от серости и усталости, — он, получается, и есть этот рыцарь? Тот, кто преодолел путь через весь известный мир. Через океан, через континент, воздушными трассами, где дирижабли гудят турбированными дизелями, и через моря, где баркасы метисов везут за один шиллинг.

Это он сейчас в башне — высоко над морем, в доме на скале, куда вёл путь по шаткой лестнице, и где его никто не ждал, но ждала она. Чудесная принцесса. Спящая, доверчивая, с белыми волосами, разметавшимися по подушке, с утиным носиком и улыбкой на губах.

Дева, доставшаяся ему совершенно без боя.

Но...

Так же не бывает. Ничего никогда не даётся просто так.

И Мартин перебирал в памяти события прошедшей жизни — и не находил в ней ни одного поступка, за который полагалась бы такая награда. Ни подвига, ни жертвы, ни даже просто доброго дела, которое перевесило бы все эти годы равнодушного существования.

Он просто устал и уехал.

Значит, дракон...

Дракон, видимо, окончательно убедился, что рыцари на свете перевелись. Устал ждать, прилёг отдохнуть, прикрыл глаза тяжёлыми веками, вздремнул чуть крепче обычного...

— Но он проснётся, — вдруг вслух подумал Мартин. — Обязательно проснётся.

Проснётся, потянет воздух ноздрями, учует чужой запах. Поймёт, что его обманули. И будет мстить.

Мартин смотрел в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры, и думал о том, каким явится этот дракон. В чешуе, с когтями, изрыгающий пламя? Огромным осьминогом, выползающим из океанской пучины и обхватывающим скалу скользкими щупальцами? Или коварным Кощеем в человеческом обличье, предложит взятку, посул, сделку, — и будет ходить по острову, искать, где же спрятана его смерть?

Где-то внизу, под скалой, глухо ударила волна. И в этом ударе Мартину послышалось подтверждение.

Боя не избежать.

— Я должен победить, — прошептал Мартин.

В каком бы обличье ни явился дракон. Не ради себя. Ради неё. Ради этой улыбки. Ради того, чтобы утром она проснулась и увидела не пепелище, а солнце, встающее из океана.

Глава 3

Она разбудила его, тронув за плечо — легко, будто боялась, что он рассыплется.

— Просыпайся, соня!

Голос ударил как солнечный зайчик — звонко, весело, бесцеремонно. Мартин сел на кровати, протирая глаза. Навсикая стояла уже одетая, с мокрыми после душа волосами, и смотрела на него с улыбкой.

— Ну, я же обещала! — Она схватила его за руку, потянула. — Вставай, вставай! Сейчас самое время!

— Какое время? — Мартин ещё не проснулся, но уже улыбался. Потому что не улыбаться, глядя на неё, было невозможно.

— Солнце! Сейчас будет солнце!

Он послушно встал, накинул рубашку. Они вышли на балкон — тот, северный, висящий над пропастью. Океан внизу был ещё тёмен, но горизонт уже горел — тонкой оранжевой полосой, которая с каждой секундой ширилась, наливалась светом, и вдруг солнце вырвалось из воды — огромное, живое, будто ему надоело ждать.

Мартин смотрел и не мог отвести взгляд. Он видел восходы и раньше. В Зильбертфельсе, за Хримтурсом, они были холодными, графичными, как чертёж. Здесь солнце рождалось заново — каждый раз, каждое утро, и этот акт рождения был таким интимным, что казалось, подглядывать за ним нельзя. Но они подглядывали. И это было правильно.

Он повернулся к Навсикае, чтобы поцеловать её. Губы уже встретились с её губами, тёплыми, чуть солоноватыми после сна, как вдруг она отстранилась.

— Извини, — сказала быстро, виновато. — У меня очень много дел. Правда-правда.

И не дав ему опомнится, она исчезла в доме.

Он нашёл её на узкой винтовой лестнице, которую вчера не заметил — она пряталась за тяжёлой портьерой в конце коридора. Лестница вела наверх, в башенку, которую Мартин видел снаружи, но посчитал просто архитектурным излишеством.