Где не бывает Февраля

Навсикая исчезла внутри, а через минуту на башенке погас свет. Мощный, режущий глаза свет, который Мартин только сейчас осознал, как свет — потому что его вдруг не стало.

— Маяк, — сказал Мартин. Не спросил, а просто сказал — потому что вдруг понял: это так естественно, что дом на скале должен быть маяком.

— Да, — она обернулась. — Каждую ночь. Когда крёстная заболела, я стала включать сама. И потом уже не могла остановиться. Корабли привыкли. Если свет погаснет, они могут не туда пойти.

Мартин хотел спросить, когда она успела вчера — когда он спал? Он вдруг почувствовал уважение к этой девушке, которая после всего, что случилось, не забыла про лампу, про корабли, про долг.

— Откуда здесь вообще электричество? — спросил Мартин, разглядывая допотопный щиток с пробками.

— ГЭС, — ответила она, не оборачиваясь. — Маленькая, на реке. Тётушкин муж построил. Хьюго Гумберт. Сушилки и причалы в бухте от неё же подключены. И наш дом. И маяк.

— У неё был муж?

— Конечно. — Навсикая наконец обернулась, а в глазах её мелькнуло что-то странное — то ли гордость, то ли страх. — Знаменитый учёный. Говорят, очень знаменитый. Биолог, кажется. Или геолог. Я точно не знаю. Но его обвинили в чём-то… вроде предательства. Или в неправильных мыслях. Он и уехал на край света от этих обвинений. Купил этот остров. Здесь они и жили. А потом он умер. Ещё до того, как я появилась. Но… Они и здесь его достали. — Она перевела дух. — А когда он умер, они весь дом перевернули. Искали что-то. До сих пор не знаю, нашли или нет…

Мартин смотрел на неё, и хотел сказать лишь, что любит. Что хочет быть с ней всегда. Здесь, на этом острове, под этим солнцем. Что Зильбертфельс, Февраль, все прошлые жизни — всё это было только дорогой к ней.

Но в тот самый миг, когда слова уже готовы были сорваться с губ, зазвенел звонок.

Мартин вздрогнул. Звонок был обычным, телефонным — таким же, как тысячи звонков, которые он слышал за свою жизнь. Но здесь, на острове, затерянном в океане, он прозвучал как что-то неестественное, как привет из другого мира.

Навсикая приложила палец к губам и быстро побежала.

Мартин пошёл за ней, медленнее. Остановился у двери комнаты, где вчера нашёл письмо тётки и ключ. Голос Навсикаи доносился приглушённо, словно она говорила в трубку, закрыв ладонью рот.

Потом она вышла.

— Это Герберт. — Голос её уже был ровным, спокойным. — Управляющий плантациями. Спрашивал, приехали ли вы и когда вам будет удобно выслушать отчёт о состоянии дел. Ему явиться с бумагами сюда или вы желаете посетить контору?

Мартин усмехнулся. Никогда за свои сорок семь лет он не слышал, чтобы о нём говорили в таком тоне. «Желаете посетить»… Словно он был не учителем латыни, а губернатором или владельцем заводов.

— Давай сходим туда, — сказал он. — Это далеко?

Навсикая махнула рукой в сторону горы.

— Буквально вот за этим склоном. Шагов пятьсот по тропинке. Только… Мне ещё показания метеостанции надо передать. Я быстро.

Она свернула за угол дома, и Мартин пошёл за ней. Там стояли какие-то приборы — блестящие цилиндры, вертушки, стеклянные трубки с жидкостью. Навсикая быстро записывала показания в блокнотик, и Мартин смотрел на неё и снова удивлялся — сколько же в ней всего помещается? Вчера она была испуганной девушкой, застигнутой врасплох в бассейне. Потом — радушной хозяйкой, потом — любовницей. А сейчас — серьёзным, деловитым человеком, который знает, что делает.

Они вернулись в дом, и Навсикая прошла в кабинет. Там, в углу, стояла рация — большая, с блестящими ручками и шкалой, на которой светились зелёным цифры. Мартин вчера её не заметил — видимо, был слишком поглощён письмом и ключом.

— Порт-Сандер 14, ответьте, Порт-Сандер 14, ответьте, — Навсикая говорила в микрофон чётко, с лёгким налётом официальности.

— Слушаю, — сквозь шипение и треск пробился приятный мужской голос.

— Ахангар на связи.

— Задержались сегодня, Ахангар. Все уже отчитались, — в голосе звучал упрёк, но тут же он сменился на ласковый, почти интимный тон, от которого Мартин вдруг почувствовал укол ревности. — Случилось что, сестрёнка?

Навсикая быстро взглянула на Мартина и улыбнулась — тепло, открыто, так, что ревность отступила.

— Да нет, всё хорошо. — Она сделала паузу, и улыбка стала ещё шире. — Даже очень хорошо. Записывай давай, тороплюсь. Переменная облачность, атмосферное давление 755, температура воздуха 28, ветер юго-восточный, 4 метра в секунду, влажность…

Она диктовала цифры быстро, профессионально, и Мартин слушал этот ровный голос и думал о том, что каждый день, пока он спал в Зильбертфельсе под вой Февраля, здесь, на краю света, она вставала на рассвете, чтобы погасить маяк, записать показания приборов, передать их в Порт-Сандер. И никто не знал, что где-то далеко на севере есть учитель латыни, которому суждено всё это унаследовать.

— Спасибо, Ахангар, — ответил голос из рации. — Связь завтра в обычное время.

— До связи.

Навсикая выключила рацию и повернулась к Мартину.

— Ну всё, теперь можем идти.

Они вышли из дома и двинулись по тропинке, которая вилась среди пальм, поросших лианами, то поднималась вверх по каменным ступеням, вытесанным прямо в скале, то резко спускалась вниз, и тогда приходилось брать её за руку, чтобы не оступиться. И каждый раз, когда его пальцы сжимали её ладонь, Мартин чувствовал, как внутри разливается тепло.

Навсикая шла быстро, легко, привычно. И вдруг, не сбавляя шага, заговорила — снова той скороговоркой, какой говорила вчера, рассказывая о бассейне, снова переходя на «вы», будто забывалась:

— А знаете, крёстная часто о вас рассказывала. Бывало, я читаю ей книгу о её родных дальних северных странах, а она говорит: «Вот там и живёт мой Мартин. Племянник. Как жаль, что я его всего один раз видела и на руках держала». Своих-то детей у неё не было… А она вас очень любила. Всё о вас знала. Рассказывала, что у вас жена была, Юлия. И что она вас бросила, а потом об этом очень жалела. А нового мужа она не любит. Его деньги любит.

Мартин остановился. Слова ударили неожиданно, как удар под дых. Она знает про Юлию?! Он сам никогда никому не рассказывал. Даже коллегам в гимназии — только самое общее, что был женат, разведён. А тут — подробности, о которых он и сам не подозревал.

— Откуда? — спросил он хрипло.

Навсикая обернулась, посмотрела удивлённо:

— Крёстная же рассказывала. Она даже детективов нанимала, чтобы за вами подробнее всё разузнали. — Говорила об этом она так просто, будто речь шла о чём-то обыденном. — Рассказывала, что вы честный. И щедрый. Когда договорились детей повезти на раскопки, а финансирование внезапно сорвалось, вы свои деньги отдали. Всё, что у вас было…

Мартин вспомнил. Тот год, те сборы, дети, которым он не мог смотреть в глаза, когда чиновники из провинциального управления под предлогом «дефицита бюджета» отменили поездку. И как он пошёл в банк, снял почти всё, что было — и заплатил за билеты, за проживание, за питание. И как они смотрели на него, как на волшебника. Экспедиция состоялась. Дети потом привезли ящики с черепками, отмывали их, классифицировали, писали восторженные письма. А он остался без кабриолета. Жалел, конечно. Но... Может быть, тот, кто становится немного волшебником, в итоге сам попадает в сказку?

— Ко мне многие сватались, — вдруг, переходя на совсем уж доверительный тон, призналась Навсикая. А в голосе появилась почти кокетливая нотка, какой Мартин у неё ещё не слышал. — Сын механика, Август. Эдвин, сын Герберта, управляющего. Несмотря на то, что он на три четверти энгвеон. С большой земли, с Олденира специально приезжали... А хозяин Уланги — это соседний остров, даже украсть меня пытался.

— Украсть? — Мартин остановился.

— Ага. — Она улыбнулась, будто речь шла о чём-то смешном и нелепом. — Только крестная всем сватам давала от ворот поворот. Сказала мне строго: «Приедет Мартин, посмотришь на него и решишь, нужен ли тебе кто-то другой. Уверена, он тебе сделает предложение. А ты соглашайся. Рядом с тобой он точно не станет драконом. Как стали драконами мы с моим Хьюго…»

Мартин смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. «Не станет драконом». Опять этот образ. Опять это слово. Вчера он думал о драконе, который охраняет принцессу. А сегодня она говорит о драконах, в которых превращаются люди.

— И ты… — начал он, но голос сорвался.

Она смотрела на него снизу вверх (тропинка здесь шла под уклон), и в глазах её было столько доверия, столько надежды, столько уже готового счастья, что Мартин понял: ещё одно слово — и всё решится. Сейчас. Здесь. Он скажет ей то, что хотел сказать утром, и она ответит «да», и они пойдут дальше уже не как хозяин и служанка, и не просто как мужчина и девушка, которые провели вместе ночь, а как…

Он открыл рот.

И в этот миг земля под ногами дрогнула.

Сначала слабо, будто где-то далеко прошёл поезд. Потом сильнее, потом ещё, ещё — и вдруг всё вокруг заходило ходуном. Листья на пальмах задрожали мелкой рябью, камни посыпались вниз, в море, и далеко внизу Мартин увидел, как вода вдруг вскипела у берега, отхлынула, обнажив дно, и через секунду вернулась огромной, бешеной волной.

— Что это?!! — Навсикая вцепилась в его руку прежде, чем успела испугаться.

— Землетрясение, — точно определил Мартин, прижимая её к себе, хотя сам видел это явление впервые.

— Точно. — Она выдохнула, и страх в её глазах сменился облегчением. — Давно не было его. Лет десять. Я уж думала, забыли про нас.

Толчки стихали так же внезапно, как начались. Земля под ногами успокоилась, море внизу продолжало волноваться, но уже без той бешеной ярости. А Мартин стоял, обнимал её и думал: «Опять. Главные слова… Кто-то будто не даёт сказать их».

Хотя, может, оно и к лучшему?

Может, не надо вот так, на тропинке, когда у неё в глазах ещё плещется страх. Подготовиться. Узнать, как здесь на Ахангаре это делается. Когда любящие друг друга мужчина и женщина решают прожить вместе всю жизнь.

Должен же быть здесь храм какой-нибудь?

Мартин вдруг отчётливо увидел это: старинную каменную постройку, покрытую мхом, прохладную даже в самый жаркий день. Внутри — алтарь, свечи, и настоятель, который говорит басом: «Властью, данной мне Богом и властью Доминиона Олденир, объявляю вас…»

Или, если храма нет — небольшую площадь, посыпанную песком или вымощенную булыжником. Дощатый домик, на крыше которого ультрамариново-бело-золотое знамя, внутри — лёгкая мебель в колониальном стиле, портрет Императора на стене, а под ним — местный мэр, который говорит привычно, ставя штампы в паспорта: «Распишитесь здесь и здесь. Поздравляю».

Нет, слишком буднично. Нужны кольца. Платье заказать — может, даже съездить за ним в Порт-Сандер, к лучшему портному? Телеграммы отправить вчерашним коллегам в Зильбертфельс. Они, конечно, не приедут, такие расстояния… но хотя бы приятно будет, что не забыл их на краю света.

Он думал так, а они всё шли по тропинке, и вдруг тропинка кончилась, и перед ними открылась нависающая над островом огромная гора, вся зелёная, с шапкой облаков на вершине.

— Толстая вершина, — показала на неё Навсикая. — Так и называется.

Деревня тоже возникла внезапно — за поворотом, в игрушечной долине, спускающейся к морю. Хижины из бамбука и пальмовых листьев, крытые сухой травой. Между ними — утоптанная земля, куры, козы, голые ребятишки, играющие в пыли. Чуть поодаль — несколько добротных домов из камня, с черепичными крышами.

— Там живут охранники, — кивнула Навсикая на каменные дома. — И управляющий.

— А где живут... остальные?

— В хижинах, — просто ответила она.

Они спустились ещё чуть ниже, и Мартин увидел контору. Небольшой белый домик с верандой, увитой бугенвиллеей, с раскрытыми окнами, из которых доносился стрекот пишущей машинки. Рядом стояли несколько велосипедов, привязанных к пальмам, и лошадь у коновязи лениво отмахивалась хвостом от мух.

— Пришли, — сказала Навсикая. — Это здесь.

И в этот момент дверь конторы распахнулась, и на веранду вышел человек. Морщинистое, но ещё крепкое лицо, седина только тронула виски, белый льняной костюм сидел с безупречной небрежностью, какая бывает только у людей, привыкших к тропикам с рождения. Герберт был энгвеоном, но энгвеоном старой закалки — из тех, кто умеет улыбаться так, что не поймёшь: то ли рад тебе, то ли прикидывает, сколько ты проживёшь, если упасть с этой скалы.

— Господин Эйлерт! — голос глубокий, с хрипотцой, будто он всю жизнь говорил под шум прибоя. — Заходите, прошу. Навсикая, милая, ты бы занялась пока домом? Нам с господином Мартином нужно обсудить дела.

Навсикая бросила быстрый взгляд на Мартина — в нём было всё: и предупреждение, и тревога, и «я рядом, даже если уйду». Герберт усадил Мартина в плетёное кресло у окна, сам сел напротив, разлил по чашкам остывающий уже, но всё ещё ароматный кофе.

— Сорт «Алексия», — сказал он. — Ваш дядя вывел. Назвал в честь жены. Хороший был человек, хоть и учёный. Знаете, господин Мартин, я тридцать три года здесь управляющим. Вашу тётку хоронил, дядю помню. Всё на моих глазах.

Он говорил неторопливо, с той южной обстоятельностью, за которой может скрываться что угодно — от отеческой заботы до холодного расчёта.

— Сколько же у нас людей? — спросил Мартин, отхлебнув кофе. Тот и правда был особенным — терпким, с шоколадной горчинкой и послевкусием, напоминающим почему-то о зимнем Зильбертфельсе.

— Сундаров? — Герберт поднял бровь.

Мартин ждал цифру. Тысяча? Две? Но цифра, которую назвал управляющий, была так велика, что не умещалась в голове. Три с половиной тысячи. Это как маленький город. Как большой класс, умноженный на сто. Он представил их всех сразу — и вдруг понял, что не может. Лица сливались.

— А дети? — спросил он, и голос прозвучал хрипло. — Где они?

— Большинство, — Герберт развёл руками, и в этом жесте Мартину почудилось нечто чудовищное. — Большинство — это дети.

Мартин поперхнулся.

— А почему же для них нет школы? — он поставил чашку, чтобы не расплескать. — Навсикая говорила, она учительница...

Герберт пожал плечами. Жест был таким естественным, таким привычным, что Мартин вдруг понял: этот человек пожимает плечами на всё, что не касается прибыли.

— Школа? — переспросил Герберт. — Господин Мартин, здесь другая проблема. Дети... они не всегда доживают до школы. Смертность высокая. Очень. Лихорадки, вода не всегда чистая, да и сами понимаете — тропики.

— Но есть же врачи?

Герберт усмехнулся — коротко, без веселья.

— Фельдшер. Моя жена, Сильвия. Она одна на весь остров. Добрая женщина, старается. Но не успевает. Просто физически не успевает. Три с половиной тысячи человек, господин Мартин, и одна женщина с чемоданчиком лекарств. Иногда мне кажется, что мы все тут ещё существуем только потому, что Сильвия не умеет говорить «нет».

Он произнёс это спокойно, даже буднично. Мартин смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает знакомое чувство — холодная злость, которая раньше помогала ему вскакивать на педсоветах. Но теперь он молчал. Ждал.

— Давайте о деле, — Герберт пододвинул к нему стопку бумаг.

Мартин взял бумаги, посмотрел на цифры. Для него, привыкшего считать каждую крону, тысячи казались целым состоянием.

— Хозяйство прибыльное? — спросил он.

— В целом — да, — Герберт разлил остатки кофе. — Тётка ваша была женщиной умной. Никогда не брала кредитов. Принципиально. Зачем? Здесь всё растёт как на дрожжах. Даже засухи... — он сделал паузу, подбирая слово, — засухи теперь не так страшны. Мы построили водохранилище. А рисовые террасы сундаров — вы их видели? Они выше основных плантаций. Тоже служат резервуаром. Умно придумано, не нами, правда, — он усмехнулся, — сундары это ещё до нас умели.

— Но? — Мартин почувствовал, что за этим «в целом» что-то скрывается.

Герберт посмотрел на него долгим взглядом. Взглядом человека, который решает, можно ли говорить правду или лучше пока придержать.

— Рентабельность падает каждый год, — сказал он наконец. — Нужно что-то думать, господин Мартин. Рынки меняются, цены на кофе скачут, конкуренты... В общем, есть над чем работать.

Мартин кивнул, делая вид, что понимает. Потом спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— А сколько вы тратите на заработную плату?

Пауза повисла в воздухе — плотная, как тропический воздух перед грозой. Герберт смотрел на него с лёгким прищуром, и Мартин вдруг отчётливо увидел: этот человек сейчас решает, что именно можно сказать новому хозяину. Какую правду, а какую — пока оставить за скобками.

— Немного, — ответил Герберт и поднялся так резко, будто стул под ним нагрелся.

— Погодите, — Мартин тоже встал. — Что значит «немного»? Сколько именно? И почему вы не хотите говорить?

Герберт замер у двери.

— Они… работают за еду? — спросил Мартин, глядя, как за окном конторы сундарка в старой юбке несёт на голове корзину с листьями.

Герберт проследил его взгляд.

— У них есть счёт, — сказал он буднично. — Много лет назад, в середине прошлого века, сундары подняли восстание. Империя восстание подавила. Жёстко, как умеет. А чтобы неповадно было, на всех сундаров наложили контрибуцию. Денег у них, сами понимаете, не было. Тогда решили иначе. Их... как бы это сказать... распределили. Отдали под поручительство тем, кто участвовал в подавлении. Офицерам, солдатам, чиновникам. Теперь сундары работают на своих поручителей и отрабатывают этот долг. С процентами. Много лет.

Мартин смотрел на него, пытаясь осмыслить услышанное.

— То есть... они… — он боялся произнести это слово вслух, — рабы?

— Рабы? — Герберт хмыкнул. — Юридически они должники, недееспособные. У них есть права. Теоретически. Например, поручитель не может их убить. Хотя, если кто-то погибнет на плантации от несчастного случая... — Он развёл руками. — Сами понимаете, тропики, болезни, климат.

— А сколько им ещё отрабатывать? — спросил Мартин. — Срок какой?

Герберт пожал плечами — привычным жестом, который Мартин уже запомнил.

— Этого никто не знает. Может быть, в Порт-Эрангеле, в канцелярии графства, вам смогут ответить. Если, конечно, захотят искать бумаги столетней давности. — Он помолчал. — Но дело не в сроках, господин Мартин. Дело в том, что вы можете в любой момент решить, что кто-то из сундаров свободен от долга. И отпустить его. Как в своё время ваша тётушка отпустила мою Сильвию.

— А могу... — Мартин запнулся, подбирая слова. — Могу передать другому?

— Можете заключить договор уступки требования. По-простому — продать. Но это тоже надо в Порт-Эрангеле оформлять. — Герберт усмехнулся. — Видите, какая тонкая материя. Вроде и не рабство, а по сути...

Он не договорил. Но Мартин и так понял.

— По сути — рабство, — сказал он тихо.

Герберт посмотрел на него долгим взглядом. Взглядом человека, который прожил на острове тридцать три года и давно перестал задавать себе такие вопросы.

— Пойдёмте, — сказал он устало. — Покажу лучше вам склады.

Мартин хотел продолжить, но что-то остановило его. Может быть, внутренний голос, который говорил ему на педсоветах: «Не сейчас. Потом. Выбери момент». Он встал и пошёл за Гербертом.

Бухта оказалась совсем маленькой — игрушечной, будто созданной для того, чтобы здесь разыгрывали детские пиратские сражения. Пара баркасов у причала, деревянные мостки, и железные ангары, выкрашенные выцветшей зелёной краской.

— Здесь храним продукцию перед отправкой, — Герберт толкнул тяжёлую дверь. Изнутри пахнуло жаром, как из печки. — Возим на волах, телегами. Оцените.

Мартин шагнул внутрь. Ангар был забит мешками — штабеля до самого потолка, проходы узкие, как лабиринты. В полумраке копошилась какая-то фигура.

— Аристарх! — рявкнул Герберт так, что Мартин вздрогнул. — Почему двери днём закрыты? Хочешь сжечь кофейные зёрна? Ты что, складской угар схватил?

Мальчишка лет четырнадцати, тощий, длиннорукий, в холщовых штанах и рубахе с закатанными рукавами, подскочил как ужаленный. Он бросился к огромным створкам дверей, налегал на них всем телом, но те даже не шелохнулись — неподъёмные для пацана.

Мартин шагнул было помочь, но Герберт остановил его жестом:

— Пусть сам. Научится.

Мальчишка пыхтел, краснел, налегал снова и снова, и наконец створки медленно, со скрипом поползли в стороны. В ангар хлынул свет, и Мартин увидел, как блестят глаза пацана — не обидой, а гордостью. Справился.

— Вот, — Герберт запустил руку в ближайший мешок, зачерпнул горсть зеленоватых, не обжаренных ещё зёрен и протянул Мартину. — Понюхайте. Даже сырые, не прожаренные — они особенные. В них есть что-то... ну, не знаю, как объяснить. Душа, что ли.

Мартин понюхал. Пахло травой, землёй и чем-то ещё — может быть, тем, что Герберт назвал душой. А может, просто показалось.

— А там? — спросил он, кивая на следующую дверь в торце ангара.

Герберт усмехнулся — не дежурно, а с каким-то тёплым, почти ностальгическим выражением.

— Ах да. Конечно.

Вторая дверь открылась в ещё одно помещение, и Мартин замер на пороге.

На тележках, на специальных стапелях, стояла яхта.

Настоящий парусник — миниатюрный, изящный, двухмачтовый. Она была похожа на игрушку великана — слишком совершенная для этого пыльного ангара, слишком живая среди мешков с кофе.

— «Тесея», — сказал Герберт негромко. — Муж вашей тётки купил. В Расселе, ещё до того, как всё случилось. Плавали иногда с Алексией... Он вообще многое для неё делал. И сорт кофе в её честь вывел, и вот это...

Он махнул рукой в угол, и Мартин повернулся.

Сначала он не поверил своим глазам. Подумал, что тропическое солнце напекло голову, что это мираж, игра света и пыли.

В углу стоял кабриолет.

«Вантар оупен спорт» Зелёный. Нет, даже — малахитовый, глубокого, благородного оттенка, какой бывает только у старых драгоценных камней. На широких шинах, слегка припорошённый пылью, и казался пришельцем из другого мира — из самого Зильбертфельса, где по набережной гоняют счастливчики, а учителя латыни смотрят на них с усталой завистью.

Мартин подошёл ближе. Провёл пальцем по капоту — пыль послушно стёрлась, открывая сияющий металлик. Заглянул в салон — кожаные сиденья, деревянный руль, приборная панель с круглыми циферблатами. На одометре застыли цифры: 11 километров.

Мартин представил эти одиннадцать километров. От гимназии до его дома и обратно. Путь, который он проделывал дважды в день двадцать три года, — и вот он, итог этого пути. Машина, которая никуда не едет.

— Хотите прокатиться? — усмехнулся Герберт. — Могу организовать. Только дорогу сначала построим.

Он помолчал, глядя, как лучи солнца золотят верхушки пальм, и вдруг сказал негромко, будто размышляя вслух:

— Знаете, господин Мартин, другой бы на вашем месте уже вовсю пользовался всем этим. — Он кивнул в сторону ангара. — Яхта, кабриолет, плантации, полный сундук крон… — Он покосился на Мартина с лёгким прищуром. — А вы не такой. Я сразу это увидел.

Мартин почувствовал, как внутри шевельнулось что-то неприятное. Что он хотел сказать? Предостеречь? Искусить? Или просто констатировал факт, за которым стояло если не одобрение, то по крайней мере констатация права сильного?

— Не знаю, что вы увидели, — ответил Мартин глухо. — Но я приехал сюда не за этим.

Герберт кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

Солнце уже начало клониться к западу, и тени от пальм стали длиннее. Мартин сделал несколько шагов по тропинке, ведущей к деревне, и тут услышал за спиной торопливые шаги.

— Господин Мартин! — запыхавшийся Аристарх догнал его, перевёл дух. — Господин Мартин, мой папа… он хотел бы вас угостить обедом. Если вы не против, конечно.

Мартин посмотрел на мальчишку. Тот смотрел снизу вверх с той же смесью надежды и страха, что и у склада, когда не мог открыть двери.

— Твой папа? — переспросил Мартин. — А кто он?

— Хозяин бара, — выпалил Аристарх. — Папа очень хороший обед готовит. Особые блюда, по-нашему, по-сундарски. Вы попробуете?

Мартин хотел было отказаться — в горле стоял ком от всего услышанного, и есть совсем не хотелось. Но взгляд мальчишки, его надежда… И любопытство. Что это за бар?

— Хорошо, — сказал он. — Веди.

Бар оказался длинным строением из потемневшего дерева. Вывеска над входом гласила: «Только для смуглых» — буквы, выведенные чёрной краской, кое-где облупились. Аристарх распахнул дверь.

Внутри царил прохладный полумрак. Пахло специями и жареным мясом. Несколько грубых столов, деревянные лавки, стойка в углу. И ни души.

— Папа! — крикнул Аристарх. — Господин Эйлерт пришёл!

Из-за занавески появился пожилой сундар. Сухощавый, с белыми, как у Навсикаи, волосами, заплетёнными в тонкую косицу. Увидев Мартина, он выпрямился и замер, глядя куда-то в сторону.