Акулята русского бизнеса

Прекрасно помню собрание по выдвижению меня.

Я изложила программу, вполне себе общедемократическую. Потом мне задавали вопросы, я — отвечала.

А потом за меня проголосовали. Единогласно. Без всяких рекомендаций, понуканий и административного ресурса, за девочку двадцати лет.

Председатель собрания раза в два старше меня годами посмотрел на меня такими глазами, что я потом поставила себе якорь на этот взгляд. По всем правилам НЛП, сжав кулак изо всей силы.

— Я буду голосовать только за вас! — восхищенно пробормотал он.

Чем же я их взяла?

Вероятно, двумя вещами: искренностью и бесшабашной смелостью. Я просто говорила то, что думала. Сейчас мало кто так говорит: все ориентируются на опросы населения и страдают страшной болезнью популизмом и еще более страшной хвостизмом. Я имею в виду желание упасть к кому-нибудь на хвост. К кому-нибудь авторитетному, уже завоевавшему доверие, к тому, за кого уже голосуют.

Мы не руководствовались опросами, у нас их просто не было.

На территории моего округа стояла военная часть. Я и пятеро моих соперников-мужиков выступали в огромном актовом зале, заполненном солдатами.

Мандражировала я страшно. У меня просто коленки тряслись! Однако к микрофону вышла и программу отбарабанила.

Представьте себе девчонку в джемпере с рынка и «вареных» джинсах. Темные волосы, короткая стрижка и задорный взгляд. А на груди значок с изображением Солженицина в тюремной робе и надписью: «Жить не по лжи». Кандидат в народные депутаты, выступает перед солдатами.

В моей избирательной кампании был один неприятный момент. Авторитетные демократические политики во главе с Борисом Ельциным подписали обращение в поддержку кандидатов от «Демократической России», которое распространяли среди избирателей. Славик взял листовки с призывом голосовать за нас, приложил к ним снизу подписи из обращения и так отксерил. Получилось, что нас поддерживают конкретно Борис Ельцин и компания, в чем и расписываются. Стас показал мне свое изобретение.

— Я не буду это у себя вешать, — сказала я. — Это нечестно.

— Почему нечестно? Нас же поддерживает «Демократическая Россия»?

— Да.

Мы действительно были официальными кандидатами от «ДемРоссии», и наши имена стояли в списке демократических кандидатов, опубликованном в газете «Московская правда».

— А Ельцин, Явлинский и Гайдар поддерживают «Демократическую Россию», — продолжил Славик. — Значит, они поддерживают нас. Что же здесь нечестного?

— Нас лично они не поддерживают, — упрямо сказала я. — Все равно нечестно.

Он с трудом уговорил меня на один подъезд.

— Наташ! Ну, ради эксперимента!

Повесили листовки четыре. Мне еще долго было стыдно за этот эпизод.

У себя он обклеил ими весь округ.

Нам сделали предвыборные плакаты с большими фотографиями и краткими сведениями о нас. Я гордо написала, что вышла из ВЛКСМ по собственному желанию осенью 1989 года и вступила в «Демократический союз». И о том, что издавала газету «Дискредитация».

— Наташ, а можно я тоже напишу, что издавал с тобой «Дискредитацию»? — спросил Славик.

— Ну, ладно, пиши, — сказала я.

Дарю! Меня много! Да и чего не сделаешь ради победы демократии.

Славик набрал 15%, что свидетельствовало о том, что эксперимент не совсем удался, а я — 24%, обогнав пятерых конкурентов. Мой главный соперник Константин Затулин набрал 26%, но он практически не участвовал в выборах, и не ходил на встречи с избирателями. А мы нашли на него компромат и обвинили в связях с КГБ. Тогда это было компроматом.

А военная часть полностью проголосовала за меня. Я не уступила ни одного голоса! Некоторые мои знакомые склонны толковать этот успех с точки зрения грубого фрейдизма. За кого же еще голосовать молодым парням, лишенным женской ласки, как за свою ровесницу и единственную девушку среди кандидатов? Нет уж, увольте. На собрании МОИ половой состав был более однородным. Так что старина Фрейд ни при чем.

Потом, уже после выборов, я встретилась возле института с депутатом Моссовета, членом Республиканской партии Александром Боголюбовым, который поддерживал мою избирательную кампанию. Он посмотрел на меня почти такими же глазами, как председатель собрания МОИ.

— Ну, вы даете! Двадцать четыре процента! Не ожидал!

Я вздохнула.

— Все равно выборы не состоялись.

По тогдашним законам, на избирательные участки должно было прийти более 50% избирателей. Пришло меньше. Так что облом. Повторные выборы. Народ устал и горел одним желанием: послать нас всех куда подальше. То же самое было в округе Славика.

После этого великолепного пика наши со Стасом пути начали расходиться. Он устроился на работу в аппарат Моссовета, а я решила, что мне нужно закончить институт.

Была ли я влюблена? Быть может. Хотя это не назовешь безумной страстью. Я смотрела на него слишком трезво. Он казался мне недостаточно образованным и слишком напористым. Мне бы хотелось, чтобы он читал что-нибудь поинтеллектуальнее «Аквариума» Суворова. И я подсунула ему Ницше «Так говорил Заратустра». Сказал, что прочел.

Может быть, зря подсунула.

Я посвящала ему стихи и читала их Пашке, потому что Славик не проявлял к моему творчеству ни малейшего интереса.

Я хочу, чтоб ты сошел с ума,

Как река, забыл свое начало

Пашка показал мои сочинения внучке Симонова.

— Ну-у, бывает и хуже, — высокомерно заметила она.

Приближался новый 1991-й год. На новогоднюю ночь я пригласила к себе Славика.

Пашка приперся сам.

Так и встречали втроем. И мне осталось только потешаться над тем, как они пытаются друг друга унизить. Пашка упорно показывал мне, как Славик глуп. «Коэффициент интеллекта ну повыше среднего, конечно. Думаю, где-нибудь 115», — потом прокомментировал он.

А Славик напирал на то, что Пашка — типичный маменькин сынок.

Было около часа ночи.

— А пойдемте пешком на Красную площадь, — предложил Славик.

— А пойдемте! — сказала я.

Так и пошли втроем.

Этот поход я помню, как в тумане. Шли сначала по Каширскому шоссе, потом ехали на какой-то электричке.

Пашка ушел почему-то в тамбур.

А Славик целовал мне руку пятьдесят раз подряд, что вызвало у меня совершенно определенную физиологическую реакцию. Он вообще великолепно целовался! Губы были сладкие и горячие, а под языком «молоко и мед».

До Красной площади мы дошли часов в пять утра. Пашка ушел далеко вперед, меряя площадь своими длинными ногами, а мы со Славиком шли под ручку, не торопясь.

Пашка обладал интеллектом компьютера с огромной тактовой частотой, но был начисто лишен мудрости. Сфера отношений между людьми до конца жизни оставалась для него терра инкогнито.

А Славик был психолог. О! Какой он был психолог!

Мы гуляли с ним часов до восьми. Шел снег, кружа над нами в свете фонарей, и мне казалось, что я лечу в эту метель и кружусь вместе с нею.

Наш роман закончился совершенно неожиданно. Вспоминается классическое «караул устал». Ну, сколько же можно водить парня за нос? Он и так, и сяк, и цветочки дарит, и ручку целует, и стоит на коленях, и говорит, что в загс хоть немедленно. А девушка все размышляет да колеблется, да завтраками кормит. И не отшивает окончательно, и не дает.

В конце концов, он предъявил мне ультиматум:

— Или мы идем завтра в загс, или я вскрою себе вены. Звони!

И положил трубку.

Не верите? Вы думаете, что подобные ультиматумы ставят только женщины? А вот нет. В последнее время я все больше склоняюсь к мысли, что мужчины эмоциональнее женщин, вопреки общему мнению. Не один Славик такой был.

В сей кровавый исход я не поверила, а потому не позвонила. Я вообще не привыкла звонить мужчинам. Пусть сами звонят.

Вначале я воспринимала это как соревнование на упрямство. Ты хочешь меня переупрямить? Ну, ну!

А когда прошел месяц — только хмыкала. Ну, что ж поделаешь! Видно, нашел другую.

Соревнование растянулось на три года.

В начале лета 1991-го Пашка попытался взять реванш и пригласил меня к себе на дачу, в поселок Министерства Иностранных дел, знакомить с родственниками.

Дача бывшего генконсула представляла собой одноэтажный деревянный дом, отличавшийся от обычного деревенского только большими размерами, лучшей мебелью, отсутствием русской печки и величиной участка. Наследники пашкиного деда к тому же владели дачей не одни, а пополам с дедовым братом и его наследниками, в частности, режиссером Кареном Шахназаровым.

Пашка представил меня родственникам:

— Вот это Наташа, профессорская внучка.

Я смолчала, хотя фраза была не совсем адекватна. Нет, профессор такой был. Герш Моисеевич, профессор экономики Плехановского института, мой дед поотцу. Но я не видела его ни разу в жизни и унаследовала от него только гены (что, правда, тоже немало).

Мне всегда хотелось, чтобы меня ценили за то, чем я являюсь сама по себе, не в качестве чьей-то внучки, дочери или жены, и я почувствовала себя оскорбленной. Меня бы больше порадовало, если бы Пашка представил меня просто как свою бывшую одноклассницу и студентку МИФИ.

Но понять Пашку можно. Трудно ему было притянуть меня за уши к своему социальному слою, а хотелось очень.

Сейчас я воспринимаю это иначе. Ныне вряд ли кто-нибудь из детей элиты, в элитном поселке, представит свою девушку как «профессорскую внучку». Ну, кто такой профессор? Бедный представитель нищей интеллигенции. Причем тут элита? Я понимаю там хозяин бензоколонки, или там бывший рэкетир

Пожалуй, в ненависти к советским порядкам со мной может соперничать разве что Новодворская, а вот нахожу в них положительные черты.

В нашем с Пашкой романе был еще один оригинальный момент. Мы хвастались друг другу книгами наших дедов. Его дед написал некие воспоминания о Гражданской войне, как он был сыном полка, а мой — монографию под названием «Социалистические финансы (вопросы теории)», целиком посвященную животрепещущей научной проблеме: чем на самом деле занимается советское социалистическое государство, распределением или перераспределением. Пашка нашел ее в библиотеке МГУ.

Мы хвастались книгами наших дедов. Не своими.

Но все же книгами, а не деньгами.

Пообедав у Пашкиных родственников, мы пошли гулять по поселку. Светило солнце, ветер шуршал кронами деревьев, цвели одуванчики.

Напротив Пашкиной дачи стояла скромненькая дачка Белохвостиковой, то ли в три, то ли в четыре окошечка. И все домики были такие, ничуть не роскошнее.

И вот представьте себе, на склоне холма стоит здоровенный пятиэтажный особняк из светлого кирпича.

— А это дача Капицы, — с уважением объясняет Пашка.

И нет ни капли зависти, ни малейшего ощущения несправедливости. Потому что Нобелевский лауреат Петр Капица достоин пятиэтажной дачи.

И, между прочим, приличный человек был. Рукописи Солженицына прятал в этом самом доме.

А когда Сахарова собирались исключить из Академии Наук, он, говорят, заметил в кулуарах:

— Такое было только при Гитлере, когда из Академии Наук исключили Эйнштейна. Продолжим традицию?

И Сахарова не исключили.

Мы перешли медленную реку, гуляли в лесу, потом на лугу у подножия холма. Солнце клонилось к закату и освещало верхушки сосен. В траве радужно сияла роса.

Пашка нашел тропинку, поднял меня на руки и понес вверх, на гору. Героический поступок, конечно, учитывая, что во мне всегда было минимум пять кило лишнего веса.

Но мне казалось, что он делает это, чтобы продемонстрировать свою силу, а вовсе не из любви ко мне.

Много позже я узнала, что это место называется «Николина гора», что рядом проходит Рублевское шоссе, и что этот холм — чуть ли не самое крутое место на Рублевке.

Так это Пашка, оказывается, меня на Николину гору на руках вносил! А я не ценила.

Глава 3

Уже в июле он завел себе новую пассию. На этот раз студентку физфака МГУ, тоже пишущую стихи. Под псевдонимом «Сэнта».

А потом грянул август 1991-го.

Вечером 19-го, возвращаясь от Белого Дома, я встала у метро Каширская и начала раздавать листовки.

— Девушка, а вы не боитесь? — спрашивали меня.

— Конечно, боюсь, — улыбалась я.

И продолжила раздавать листовки.

А 21-го, когда был праздник и всеобщий экстаз, мы трепались возле Белого Дома с одной ДСовкой, неоднократно сидевшей на сутках с Новодворской за участие в несанкционированных митингах.

— А я фиалки развожу, — сказала она. — Теперь можно разводить фиалки.

Я тоже считала тогда, что наша миссия выполнена. Теперь должны прийти специалисты: экономисты, социологи, юристы, которые и поднимут Россию. Мы — только пробивная сила. Эпоха фанатиков, сделавших революцию, ушла в прошлое.

И они явились, эти другие, сменившие нас

Но, может быть, мы рано удалились разводить фиалки?

Экономику, социологию, юриспруденцию можно выучить. Когда я писала роман «Люди огня», я проштудировала около ста монографий, никакого отношения к физике не имеющих. Но патриотизму и альтруизму не научишь. Это либо есть, либо нет.

Я даже не могу пожаловаться, что нас выперли из политики, мы сами ушли.

Я ходила тогда со значком с первого съезда «Демократической России», он был приколот поверх черной ленточки — символа скорби о троих погибших. Значок был серебристый круглый с изображением трехцветного паруса. Сейчас бы меня, наверное, побили за такой значок, а тогда подходили и благодарили.

И я до сих пор горжусь тем, что приложила руку к тому, что случилось тогда в России. Как бы тяжело, как бы трудно и страшно потом ни было, я ни разу об этом не пожалела.

Вечером 21-го я поехала на Лубянку и вместе со всеми подергала за веревку, обвязанную вокруг шеи Железного Феликса. А потом пригнали кран и начали его снимать, а я развернула бело-сине-красное знамя. Какой-то парень подскочил ко мне, посмотрел на флаг горящими глазами:

— Можно, мы повесим его туда? — и указал на здание Лубянки.

— Хорошо. Берите!

Он выхватил знамя и бросился к зданию. Кто-то помог ему залезть к держателю для флагштоков, и мой флаг, который я сшила сама из трех кусков ткани и который три года провисел над моей кроватью, был водружен на стену здания КГБ.

Я не стала его снимать. Пусть висит, как на Рейхстаге!

К сожалению, не помогло. Не просветило, не облагородило. И я думаю теперь, уж не стоило ли последовать примеру французов и разобрать этот дом по кирпичикам, а не менять вывески и флаги.

Весной 1992-го года Пашка получил четверку за диплом, в результате чего ему не дали красного, несмотря на всего три четверки за все время обучения. Он был в отчаянье.

Лето еще продержался. Съездил на Урал, на ролевую игру по Толкиену, но уже там с ним начали твориться странные вещи. Как-то его нашли в лесу без сознания. Все обошлось, он пришел в себя. Но никто не понял, в чем дело.

Осенью ему окончательно отказала Сэнта. Он позвонил мне почему-то из автомата и долго рассказывал, как он ее любит, и как несчастен. А потом вдруг предложил:

— А давай жить вместе?

— Извини, — сказала я. — Но роль наложницы меня не устраивает.

И тогда я услышала звон стекла. Пашка разбил окна в телефонной будке.

Потом он вернулся к себе домой и разбил окна в собственной квартире. Родители вызвали психиатрическую помощь.

Шизофрения

Я навещала его в пятнадцатой больнице.

Он звонил, обвинял меня во всех своих несчастьях:

— Это из-за тебя! Ты же написала: «Я хочу, чтоб ты сошел с ума».

Я усмехалась.

— Паш, стихотворение посвящено Славику.

— Славику, да

Как-то созвонились, договорились, что я приду.

Я поднялась на второй этаж, врач открыл дверь палаты. И я увидела людей, бессмысленно и как-то замедленно слоняющихся по комнате. Пустые глаза, мягкие, словно оплывшие лица, безвольные, расслабленные жесты. И почти физическое ощущение какой-то тягучей липкой серости. Это было ужасно!

Позже мне пришлось побывать еще в одном доме скорби. И если бы мне предложили выбор: психушка или тюрьма, я бы выбрала тюрьму. Однозначно! Я не понимаю, зачем косить от тюрьмы, играя сумасшествие. В тюрьме люди нормальные!

— Я к Паше Коноплеву, — сказала я врачу.

— Его нет. Он ушел гулять с отцом.

— Извините.

Я не стала их искать. Я даже обрадовалась, что встреча не состоялась. Мне не хотелось видеть Пашку таким.

Сразу после этого я пошла в институт, благо рядом. У меня были какие-то дела на кафедре.

В коридоре мне встретился завкафедрой Крамер-Агеев.

— Прекрасно выглядите, — сказал он. — Вы все время такая веселая, улыбаетесь.

Знал бы он, откуда я иду!

Пашка звонил еще, извинялся, что так вышло. Рассказывал о действии лекарств.

— Голова запрокидывается назад, потолок ползет вперед, и палата словно переворачивается. Но дурацкие мысли здорово из головы вышибает. Не знаю, как эта штука работает, но работает.

Но каждый разговор с ним был для меня пыткой. Словно из тебя тянут энергию, отбирают свет и вливают вместо него тот самый серый липкий яд, что витает в палатах психиатрической больницы. Я брала трубку в хорошем настроении, с улыбкой и желанием помочь, и клала ее на рычаг в глубокой депрессии. Каждый такой разговор он начинал с извинений и заканчивал оскорблениями. Ни за что! Просто, на пустом месте.

Как-то я похвасталась, что похудела.

— Сколько «палок» вы за это получили? — спросил Пашка. — Длинных, горячих и трепещущих?

Я в очередной раз бросила трубку.

Он оскорбил не только меня. Для всех своих друзей он нашел безжалостные слова, бьющие по самым больным точкам. Я написала, что он был никаким психологом. Пожалуй, не совсем так. Бить он умел. Но он умел только бить!

Его оставили все, не одна я.

Потом, на похоронах, его мать будет обвинять нас, что это мы его убили.

Я закончила МИФИ и получила свой красный диплом с пятерками по всем теоретическим физикам, в том числе по столь уважаемой Ландау квантовой механике. «Тот, кто выучил квантовую механику — выучит все», — говаривал великий теоретик. Так что я была обременена манией величия. Я была единственной девушкой в группе, и у меня был единственный красный диплом. До сих пор, когда меня пытаются убедить в мужском интеллектуальном превосходстве, мне смешно. Я сразу живо вспоминаю, как не ходила на лекции и сдавала экзамены по чужим конспектам на отлично, а их хозяева со своими хвалеными мужскими мозгами — на трояки.

А Славик тем временем зарабатывал деньги. Он начал еще раньше, еще при мне, спекулируя бюллетенем Межрегиональной Депутатской группы. Успешно. Купил себе новый джинсовый костюм, чем был очень горд.

А в Моссовете занялся обналичкой.

Он позвонил мне в начале 93-го года, еще до защиты диплома. Сказал, что подъедет на личном «Вольво» прямо к институту. Я обещала подойти, но у меня отменили пару, и мне не хотелось ждать два часа. И я плюнула.

Мы встретились только осенью 1993-го. Я тогда уже училась в аспирантуре. Стипендия была нищенская, денег хронически не хватало, моя мама торговала в Лужниках шмотками и попрекала меня копейкой. Иногда я помогала ей, но все равно искала, где бы подработать.

В нашем институте учился один мой знакомый по политическим делам Андрей Марицкий. То ли он тоже в свое время состоял в ДСе, то ли в какой-то другой демократической организации. В 1993 был в «Яблоке».

— А не хочешь акциями заняться? — спросил он.

— Хочу.

— Есть такая биржа «Гермес», это на Фрунзенской. Приезжай завтра в десять. Я тебя проведу.

— Окей.

Был обычный осенний день, ни то, ни се, ни яркий, ни пасмурный.

Мы встретились у входа на биржу. Рядом был припаркован светло-зеленый Мерседес. Дверь открылась, и из нее вышел Славик.

— Привет, Наташ!

Он был в длинном светлом плаще, очень модный. И в нем появилось что-то новое. Нет, дело не в Мерседесе. Драйв! В нем появился драйв! Обаяние власти. Или денег? Так, может, все-таки в Мерседесе, положа руку-то на сердце?

Охраны тогда у него еще не было, но за рулем Мерседеса сидел шофер. Как потом выяснилось, «Вольво» он тогда уже разбил, выехав на встречную полосу и столкнувшись с «Волгой» члена правительства Москвы.

— Привет, привет, — сказала я.

Стас кивнул Марицкому:

— Спасибо, Андрей!

Достал бумажник и отсчитал десять тысяч неденоминированных рублей.

— Возьми!

И деньги канули в потрепанный кошелек Марицкого.

Потом я узнала, что это была плата за организацию встречи. Мне польстило. Вот, даже организация встречи со мной стоит денег. Во мне всегда был силен комплекс колобка. Опасная вещь, между прочим.

Он повернулся ко мне.

— Пойдем, погуляем.

Почти рядом с биржей, за Дворцом Молодежи, был сквер. Он и сейчас есть.

Туда мы и пошли. Вдвоем. Марицкий остался.

— Я хочу предложить тебе работу, — начал он. — У меня небольшая фирма «Виктория, импорт и экспорт», мы торгуем на бирже. Будешь брокером?

— Пойдет, — сказала я. — А почем?

— Процент со сделки. Он от многого зависит. Понимаешь, я занимаюсь двумя видами дел: честными и не совсем честными. Чем будешь заниматься?

— Честными. От нечестных ты уж меня уволь.

Он улыбнулся.

— Зря! По второй категории денег гораздо больше. Ну, как хочешь!

Я потом все пыталась выяснить, что это за «не совсем честные дела». Много позже, думаю, году в 1994-м он сделал один намек: «переоценка ценностей».

Я долго ломала голову, что такое «переоценка ценностей». И все поняла только летом 95-го, когда было уже слишком поздно.

Грянул октябрь 1993-го. Вечером 3-го числа Гайдар выступил по телевизору и призвал всех сторонников демократии идти к Моссовету, в противовес Верховному Совету. Я пошла одеваться.

— Ну, куда ты пойдешь? — чуть не закричала моя мама. — Они вас используют как пушечное мясо! Там стреляют!

— В 91-м тоже стреляли.

— Сейчас все гораздо серьезнее. И поздно уже. Куда ты поедешь, на ночь глядя? Одиннадцатый час!

Она загородила дверь.

— Пожалей мать! Что ж ты мне нервы-то все время треплешь! Хуже парня! Хочешь, чтоб у меня был инфаркт?

Я дала себя уговорить. Ладно, подумала, эта заварушка не на один день. Завтра утром все равно уеду!

А утром раздались орудийные залпы, и мое присутствие у Моссовета больше не было нужно — все решила армия.

Я кусала себе локти. Историческое событие случилось без моего участия.

Я все же съездила туда. Походила по осколкам стекла у Белого Дома. Написала стихотворение на тему. Его тут же опубликовала институтская газета «Инженер-физик».

Выяснилось, что половина моих друзей была у Моссовета, а половина — в Белом Доме. И двое погибли.

Там, где небо изъедено ядом зари,

Там, где время забыло, куда ему течь,

Из-под лопнувшей кожи земли

Брызнет кровь, и уже не сберечь

Нашей дружбы и нашей любви,

Уже взяли оружие братья мои,

И, как шрамы от тяжких осколочных ран,

Баррикады разрезали мир пополам

Мы встретились как всегда у здания биржи. Стоим, обсуждаем события.

Славик был у Моссовета и «арестовывал мятежников». Я завидую ему черной завистью. Вот, тоже мне, бывалая революционерка! Маму послушала! Они и прожили всю жизнь при Совке, потому что всю жизнь боялись.

С ним ругается Марицкий. Он был в белом доме, сидел в штабе одного из депутатов «Яблока».

— Ты что ли теперь будешь стекла в Белом Доме вставлять? — огрызается он.

— Нет! — театрально восклицает Славик. — Это вы будете вставлять стекла, потому что вы — мятежники. Вы все это затеяли! И тебе, Андрей, место в «Матросской тишине», вместе с Руцким и Хасбулатовым!

Прошло почти полтора года.

Весна 1995 года.

И вот мы стоим в пробке перед выездом на Тверскую.

Яркая ранняя весна с солнцем и снегом. Первое марта.

Я смотрю на руки Славика, лежащие на коленях. Нет на них шрамов. Ничего он себе не резал, конечно, врал. А жаль! Шрамы бы его украсили.

Он слева от меня. А справа я плечом чувствую жесткий бронежилет охранника Макса. Именно чувствую, а не вижу. Он надет под пиджак и куртку.

Мы, наконец, пересекли Тверскую, миновали сквер с памятником Пушкину и повернули налево возле кинотеатра «Россия» (тогда, по-моему, еще не «Пушкинский»).

Остановились возле кафе «Русское бистро» рядом с Ленкомом.

На самом деле, средней паршивости заведение, но тогда казалось чуть не роскошным. У входа у меня принимают пальто, и мы проходим в зал и садимся за круглые столики, покрытые белыми в красную клетку скатертями. Мы со Славиком — за один, охрана — за соседний. Стас кормит охрану за свой счет, как заправский арабский шейх.

В этом самом «Русском бистро» мы обедаем каждый день.

Обычно заказываем шампанское и осетрину на вертеле. Я как-то полюбопытствовала и заказала форель, несмотря на предостережения Славика. Оказалась мерзкая костлявая рыба. Речная что ли? Никогда больше такой не видела.