Акулята русского бизнеса

«Неужели ты думаешь, что живешь в одном мире с биржевым брокером», — писал Ричард Бах.

Я выпила шесть чашек глинта и сказала, что поеду домой.

Меня еще, по крайней мере, час выгуливали во дворе, чтобы привести хоть в сколько-нибудь вменяемое состояние, я шла по синусоиде.

Помню, что по обочинам дороги еще лежал снег, белый, почти зимний. А на асфальте уже стояли лужи. Было темно, вечер. Думаю, часов десять, одиннадцать.

Как вернулась — не помню.

Всю весну я писала стихи, которые вошли потом в сборник «Я чист перед Богом». Что это было? Осознание? Самопознание? Просто необходимость излить душу?

В конце апреля я начала сочинять стихотворение под названием «Синдром Родиона Раскольникова», где следователь РУОП Александр Николаевич Чижиков назван (ясное дело!) «Порфирием Петровичем»:

Порфирий Петрович!

Алло! Да, конечно. Да я.

"Порфирий Петрович,

Куда мне бежать от себя?"

В одиннадцать, ровно?

Зачем под охраной? Приду!

Рукою бескровной

Дрожащую трубку кладу.

Эта история вообще полна мистический совпадений: тринадцатое число, детские страхи, порез на пальце Но на этом стихотворении оккультный барометр просто зашкалило!

На следующий день мне позвонил следователь РУОП Александр Николаевич Чижиков.

— Наталья Леонидовна?

— Да.

— Как у вас дела? Расплатились?

— Я ушла с должности почти месяц назад. Не знаю. Я сдала все дела.

— Почему ушли?

— По состоянию здоровья.

— И ничего не знаете?

— Ничего.

— Ну, ладно. Выздоравливайте.

Я положила трубку и вытерла со лба холодный пот. И не могла прийти в себя еще неделю. Хотя вроде бы ничего страшного не было в этом разговоре.

Теперь настало время рассказать о том, что тогда, десять лет назад, было известно только адвокату и священнику. У меня до сих пор дрожат руки, мне страшно. Но без этого не стоило и начинать.

В мае мне позвонил Славик.

— Привет, Наташ. Нам надо встретиться.

— Зачем?

— Я тебе кое-что должен.

— Да, — сказала я.

Я прекрасно поняла, зачем он меня вызывает.

Не помню, где это было. Кажется, в названии ресторана присутствовало слово «русский» или «славянский»: то ли «Рэдиссон-славянская», то ли «Славянский базар», то ли еще что-то в этом духе. Помню, что цена была запредельной: 200$ на брата.

Большой зал с колоннами, увитыми искусственными цветами. Между столиками снует официант в атласной русской рубашке. Наверное, правильно «половой». Подают жареную осетрину и французское розовое вино. Это сейчас я знаю, что розовое вино — Прованское, а южно-французские вина — одни из самых дешевых, но тогда мы были наивными и неискушенными. Казалось — круто! Осетрина, по-моему, куда менее вкусна, чем в несравнимом по цене «Русском бистро». Или она у меня в горле застревает от такой дороговизны?

На столе стоит свечка. Я сую в нее пальцы: я не боюсь огня.

Говорю тоном пророчицы:

— Слав, давай расплатимся с «ВЕСТОЙ», и я откажусь от гонорара. Это плохой год, несчастливый, у меня дурные предчувствия. Все это плохо кончится, я же вижу!

Он хмыкает.

— Наташ, вот интересно, ты же не глупее меня. Почему же у тебя денег меньше?

— Потому что я не хочу портить себе карму.

— Да ладно, карма! Фантазерка ты! Веришь во всякую ерунду.

Он достает из внутреннего кармана пиджака толстый конверт с деньгами.

— Ну, что, берешь? А то могу и не платить.

Беру, конечно, беру. Куда ж я денусь? Я прекрасно понимаю, что произошло, и что за чем последует. Мне понадобится адвокат. Я беру их на адвоката.

— Здесь три с половиной, — говорит он. — Я оштрафовал тебя на тысячу, потому что ты ушла, не закончив работу.

Да, три процента — это 4500 $. И минус штука.

Беру, вынимаю из конверта стодолларовку.

— Слав, это нечистые деньги. Нас посад