Под кожей

— Отчим будет пьян к восьми вечера. Агрессивен.

— Тогда пойду с напарником. — Кузьма замолчал на секунду, и Мира услышала скрип шариковой ручки по бумаге. — Адрес знаешь?

Она на секунду замялась.

— Сейчас в договоре гляну и скину сообщением.

— Не шибко законно, конечно, — сказал Кузьма мрачно, но в его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Как и липовый соцопрос.

Он хмыкнул. Коротко, сухо. Мира знала, что ему нравилось, когда она отвечала в той же манере, в какой он задавал вопросы. Они начали эту игру давно, но правил из них двоих никто не знал.

— Буду у тебя через час, — сказал он, и Мира услышала, как шаги ускорились. — Жди.

Гудки. Она опустила телефон и увидела собственное отражение — бледное, размытое. За окном дождь не прекращался. Капли стучали по жести, и в этом звуке ей слышался ритм. Как будто кто-то большой и невидимый отсчитывал время до того момента, когда она снова вмешается. И снова заплатит.

Мира быстро набрала сообщение с адресом и отправила Кузьме. Буквы прыгали — большой палец дрожал, и ей пришлось дважды исправлять номер дома, прежде чем нажать «отправить». Она подошла к окну. Водяные дорожки стекали по стеклу, искажая уличный фонарь, и тот расплывался дрожащей и нечеткой кляксой.

«Так дело не пойдет, милая».

Голос прозвучал за правым плечом с особенно зловещей акустикой. Мира не обернулась. Она знала: там никого нет. Но затылок все равно обожгло, и волоски на шее встали дыбом.

«Ты вмешиваешься не по правилам. Знаешь, чем это пахнет?»

— Справедливостью? — спросила Мира вслух. Жени не было, Лев Аркадьевич возился в подсобке, терять лицо не перед кем. Ее голос отразился от оконного стекла и вернулся к ней, глуховатый и чужой.

«Нарушением договора, — снисходительно ответил Голос, будто объяснял ребенку простые истины. — Ты звонишь участковому, едешь к девочке домой, стучишь в дверь. Это уже не помощь, радость моя, это операция. Когда ты решила, что имеешь право?»

Мира не ответила. Где-то в груди, под ребрами, медленно проворачивался колючий колтун. Голос, пожалуй, был прав. Она не имела права. Она вообще не имела никакого отношения к этой девочке и ее отчиму, к матери, которая пьет, к тому, что должно случиться. Она была татуировщицей. Всего лишь. Она должна была сделать эскиз, набить браслеты и забыть эту историю, как забыла сотни других.

Но Мира все еще видела в серых глазах девочки то же самое выражение, которое было у нее самой в шестнадцать лет. Когда слепой мастер в подвале спросил: «Ты готова?» И она ответила «да», потому что ответить по-другому было невозможно. Потому что одиночество, в котором она жила, было страшнее любой расплаты.

«Ты узнаешь себя в ней, — продолжил Голос тише, почти ласково. — Она загнана в угол, готова на все. Она думает, что мир — это капкан, из которого можно выбраться только через кровь. Ты была такой же. Поэтому летишь к ней, моя ласточка? Потому что хочешь спасти не ее, а ту шестнадцатилетнюю дуру, которая сидела в подвале и ждала, что кто-то придет и скажет: „Не надо“? Об играх в следователя тебя никто не просил. Твоя задача в другом».

— Она просила! — Мира резко хлопнула ладонью по подоконнику. — Просто не словами.

Голос замолчал. На несколько секунд в салоне стало тихо, а потом он вздохнул и произнес, ехидно растягивая слова:

«Ну-ну. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал».

Через час у дверей салона остановился темно-синий «Форд» с поцарапанным гербом на дверце. Двигатель чихнул и заглох. За стеклом мелькнули две фигуры. Одна — широкая, медвежья, знакомая. Вторая, суетливая, помельче.

Кузьма вошел первым, на ходу отряхивая капли с потемневшей от влаги форменной куртки. Он как всегда быстро и цепко оглядел салон и задержал взгляд на Мире чуть дольше, чем требовала простая вежливость.

Следом за ним, чуть не споткнувшись о порог, в салон втиснулся сержант. Молодой, лет двадцати двух, с прыщавым лицом и оттопыренными ушами, которые делали его похожим на удивленного зайца. Форма сидела на нем мешковато, а фуражка сдвинулась на затылок, открывая светлый ежик волос. От него пахло дешевым дезодорантом и чем-то сладким — то ли жвачкой, то ли энергетиком. Мире бросилась в глаза его обгрызенная до крови заусеница на указательном пальце, красная и воспаленная. Он явно волновался и явно хотел это скрыть.

— Это Мира, — Кузьма кивнул напарнику на Миру и повернулся к ней. — А это Петрович.

Мира усмехнулась одной лишь тенью улыбки. «Петрович» юнцу подходило меньше всего. Это было имя для пожилого прапорщика, усатого и сурового, а не для мальчишки с обгрызенными пальцами и прыщами на подбородке. Но она ничего не сказала. В этой работе, как и в ее собственной, имена часто были всего лишь маской.

— Он в курсе про соцопрос, — продолжил Кузьма, проходя к стойке и кладя на нее фуражку. Вернувшаяся Женя тихо сидела в углу и делала вид, что очень занята планшетом. — План такой: заходим, я представляюсь, задаю обычные вопросы о соседях. Если отчим спокойный — мы уходим, и я составляю рапорт по девочке отдельно. Если агрессивный — у Петровича есть баллончик.

— Незаконное хранение оружия тоже есть, — добавил Петрович с энтузиазмом, и его слова прозвучали выше, чем он, вероятно, хотел. — У всех есть. То есть... ну, почти у всех.