Под кожей

Игорь поворачивается к ней, и Мира замечает, как его рука соскальзывает с руля медленнее, чем нужно. Зрачки у него расширены, веки тяжелые, и в салоне кроме одеколона висит резкий, спиртовой оттенок, перебивающий даже запах освежителя, болтающегося под зеркалом. Он пьян. Уверенно пьян, на той стадии, когда человек уже не чувствует, насколько замедлены его реакции, но считает, что контролирует ситуацию.

Машина виляет. Не сильно, но достаточно, чтобы дворники сбились со своего тревожного ритма. Девочка говорит громче, Игорь отмахивается. Смеется.

Столб вылетает из темноты, и свет фар выхватывает бетонную опору рекламного щита. Удар. Глухой, железный, с хрустом пластика и звоном разбитого стекла. Мира ощущает его всем телом, хотя тела у нее здесь нет — фантомный толчок в грудь, как если бы кто-то хлопнул ладонью по грудной клетке и задержал руку. Подушка безопасности раскрывается с истеричным шипением. Девочка кричит. Короткий, оборванный крик срывается в хрип, а потом затихает.

Дождь продолжает барабанить по крыше, лобовое стекло треснуло паутиной, но держится. Игорь отталкивает подушку, смотрит на девочку. Та не двигается. Лицо в крови, хвост развязался, светлые волосы прилипли к щеке, окрашиваясь красным. Он трогает ее плечо. Дергает. Зовет по имени, но Мира слышит только интонацию, и у нее сводит живот. В голосе мужчины не отчаяние, нет... Это паника другого рода: животный страх за себя, расчетливый ужас человека, понимающего, что его жизнь сейчас рухнет.

Игорь открывает дверь, вылезает наружу. Шаги по лужам громкие, размазанные. Заходит за угол, чтобы место аварии скрылось из виду. Достает телефон. Звонит. Не в скорую… Вызывает такси. Дождь хлещет по лицу, но он не замечает. Через десять минут садится в такси и уезжает, не оглядываясь. Девочка остается в машине.

Мира хотела закричать, но не могла. Видения не давали голоса.

Потом — пропущенный кусок, склеенная пленка. Отделение полиции. Игорь сидит на стуле, все в том же пальто, теперь мокром, пахнущем псиной и перегаром. Пишет заявление. «Водитель скрылся с места ДТП». Буквы прыгают не потому что он пьян — к этому моменту Игорь протрезвел и действует с холодной четкостью. Ложь ложится на бумагу ровными строчками.

Последний кадр: больничная палата. Девочка. Та, что была в машине. Она лежит на кровати, опутанная трубками. Аппарат ИВЛ мерно вздыхает, нагнетая воздух в легкие с механическим присвистом. Руки девочки поверх одеяла — тонкие, с детским маникюром. Розовый лак облупился на указательном пальце. В углу палаты — стул. На нем сидит женщина, не старая, но с лицом, из которого ушла вся жизнь. В бледной безвольной ладони зажата ручка с треснутым колпачком, на коленях — равнодушный печатный лист: «Протокол установления смерти мозга…».

Видение схлопнулось. Мира моргнула. Салон вернулся, лампа светила в глаза, машинка жужжала в руке. Пахло спиртом. Игорь сидел перед ней, живой и невредимый, и смотрел выжидательно, пока она прижимала трафарет к его предплечью дольше, чем требовалось.

— Что-то не так? — спросил он. И снова эта улыбка, скользкая как мокрое мыло.

— Все так, — Мира услышала свой голос со стороны: ровный, даже скучающий. — Рукой не двигайте. Начинаем.

Она опустила иглу. Машинка пошла по контуру, оставляя черный след — границу будущего цветка. Игорь смотрел прямо перед собой, в стену с плакатами. Когда игла прошла по чувствительному месту у запястья, он даже не поморщился. Болевой порог высокий, отметила Мира. Удобно.

В голове прокручивались кадры. Девочка. Дождь. Пальто. Она видела шрам на его левом виске — старый, побелевший, прикрытый волосами. Видение услужливо подсказало: отметина от удара о стойку в момент аварии. Он носил его как молчаливое напоминание. О дочери ли? Или о себе?

— Вы сказали, дочка погибла? — спросила Мира, не отрываясь от работы. Игла выписывала дугу лепестка.

Пауза. Игорь шумно вдохнул носом. Запах пота усилился.

— В аварии. Три года назад. Водитель сбежал.

Он произнес это ровно, заученно. Повторял версию, которую выстроил для следователя, для жены, для самого себя. Три года повторений превратили ложь в историю, историю в факт, а факт — во что-то почти неотличимое от правды. Почти.

— Соболезную, — сказала Мира и на секунду остановила машинку. — Дочку как звали?

Снова пауза.

— Алиса.

Он соврал, и Мира это знала. Она не видела имени девочки в видении, но по тому, как дернулся кадык Игоря, как его пальцы бессознательно, на полсекунды, сжали подлокотник кушетки, поняла, что имя другое. Он не хотел называть настоящее. Настоящее было уликой.

— Красивое имя, — соврала Мира в ответ. — Я сделаю тату бесплатно. В память.

Игорь так резко повернул голову, что игла чуть не соскочила с линии.

— Правда? Почему?

— Потому что некоторые вещи нельзя измерять деньгами, — она говорила спокойно, вытирая лишнюю тушь ватным диском. — Цветы для мертвых должны быть настоящими.

Он не понял второго смысла. Кивнул, и взгляд снова ушел в стену, но Мира заметила, как напряглись его желваки. Ее интонация явно не совпадала с профессиональным ритуалом, но он не стал развивать мысль. Клиенты редко их развивают, они приходят не думать, а получать. Тату, облегчение, прощение, которое никто не давал.

Мира продолжила работу.

Час. Два. Женя принесла чай в кружке с надписью: «Работа не волк, волк — это я». Кружка пахла средством для мытья посуды. Мира сделала глоток, не чувствуя вкуса.

Пион на предплечье Игоря обретал плоть. Лепестки слоились, сердцевина темнела переходами от серого к черному. Она начала дорисовывать деталь, которой не было в эскизе. Тонкие шипы. Почти незаметные, спрятанные в тени нижних лепестков. Маленькие, злые, заостренные к центру цветка, будто он защищается. Рука двигалась сама — Мира знала, что делает. Каждый шип становился меткой, символом, уколом совести, что прорастет под его кожей и распустится ядовитым соцветием.

— Больно? — спросила она, заметив, что Игорь сжал зубы.

— Терпимо, — выдавил он, втянув воздух тонкой плоской струйкой.

— Потерпите, скоро станет полегче, — соврала Мира.

Она закончила на исходе третьего часа. Вытерла тату, нанесла заживляющую мазь — та пахла пантенолом и отдавала холодком на кончиках пальцев. Наложила пленку. Латекс перчаток неприятно скрипнул, когда она их снимала.

— Готово. Заживет через пару недель. Пленку не снимайте до вечера. Потом обрабатывайте пантенолом. — Она протянула тюбик. Их пальцы снова встретились на мгновение, но видения не было. Дар срабатывал только при первом касании, и Мира была этому рада. Второй раз смотреть на эту историю она бы не выдержала.

Он встал, размял плечи, посмотрел на руку. Пион поглядел в ответ — яркий, детальный, живой.

— Спасибо, — сказал Игорь. — Правда. Я… — запнулся. — Я позже занесу деньги. Или сейчас? Подождите.

— Бесплатно, — напомнила Мира. — В память.

Он кивнул, не глядя в глаза. Забрал пальто. Шерсть шуршала, пока он всовывал руки в рукава. На пороге обернулся.

— Вы не представляете, как это важно. Она бы оценила…

— Возможно, — сказала Мира. — Если бы увидела.

Игорь вышел, музыка ветра проводила его презрительным переливом. Запах одеколона еще висел в воздухе, смешавшись с нагретой смазкой от тату-машинки. Женя подошла к стойке, уперлась локтями и посмотрела на Миру долгим взглядом.

— Бесплатно? Ему? Ты серьезно? У него «Мерседес» за дверью, между прочим. Свежая Ешка.

— Угу.

— И что, у него денег нет? Или ты из альтруизма?

— Из вредности, — ответила Мира и пошла зачищать рабочее место.

— Вредность, — крикнула Женя вдогонку, — это когда ты кладешь на кусок сахара меньше, чем просят. А это... — она махнула рукой в сторону двери. — Я не против благотворительности, но у нас аренда.

— Аренду платит Лев Аркадьевич.

— Вот именно. И он спросит, почему выручка на три тысячи меньше.

Мира вернулась, собрала со стола неудачные зарисовки, порвала стопку на четыре части и бросила в ведро. Они приземлились поверх салфеток, испачканных сукровицей и остатками пигмента.

— Я скажу ему, что клиент не заплатил, — она потерла лоб и подтянула на место лямку майки под фланелевой рубашкой.

— И он спросит почему, — Женя постучала ручкой по столу.

— А я скажу, что он мне не понравился.

Женя фыркнула, но спорить не стала — то ли устала, то ли поняла, что Мира все равно не скажет правды. Она отвернулась к ресепшену, поправила планшет, и в этот момент ее локоть задел подставку с визитками. Пластиковый держатель покачнулся, и визитки веером рассыпались по стойке. Глянцевая бумага зашуршала, как крылья неловкой птицы.

— Твою мать, — вздохнула Женя и принялась собирать.

Мира отошла к раковине, открыла кран. Вода ударила в фаянс, и пар от горячей струи осел на кране тонкой пленкой. Она намылила руки мылом без отдушек и терла дольше, чем требовалось. В ноздри ударило щелочью и чем-то больничным. Под ногтями все еще оставался черный пигмент, он вымывался плохо, забиваясь в микротрещины кожи.

— Я слышал, как эта штука звенела, — кивнул Лев Андреевич на музыку ветра, выйдя из подсобки, и голос прокатился по пустому салону глуховатым эхом. — Клиент ушел?

— Не штука, а амулет для привлечения удачи и гармонизации пространства, — обиженно отозвалась Женя, не отрываясь от визиток. Она принесла ее на прошлой неделе и полчаса крепила на дверную раму. — Ушел. И не заплатил.

— Вот как. — Лев остановился у стойки и посмотрел на Женю, потом перевел взгляд на Миру. Его глаза, темные и глубоко посаженные, изучали ее лицо. — Почему?

— Потому что я так решила, — сказала Мира, закрывая кран.

Лев ничего не ответил. Он подошел к кушетке, на которой десять минут назад сидел Игорь, провел по подголовнику и потер пальцы друг о друга, будто стирая невидимый след.

— Игорь, — произнес он задумчиво. — Тот, что ли, с пионом? Женя показывала эскиз. Хорошая работа. Цветок для погибшей дочери, кажется?

— Да, — кивнула Мира.

— А дочь-то правда погибла?

Вопрос повис в воздухе, и Женя замерла с визиткой в руке. Мира вытирала руки полотенцем и не оборачивалась.

— Еще жива, — ответила она наконец. — Была во всяком случае, когда я делала тату. В коме. Мать должна была отключить ее от аппаратов.

— Ты откуда знаешь? — Женя вытаращила густо подведенные глаза. — Он же не говорил…

— Говорил, когда ты в туалет выходила, — в который раз за день соврала Мира.

Лев медленно кивнул, будто получил подтверждение чему-то. Подошел к окну, отдернул жалюзи. За сеткой кружилась пыль, стекло дребезжало от проезжающих машин.

— Иногда татуировка больше, чем просто рисунок, — сказал Лев, не оборачиваясь. — Иногда она меняет изнутри. Татуировка — это ведь своего рода договор. Между человеком и его прошлым, между ним и его кожей, между тем, кем он был, и тем, кем решил стать. Он отдает частицу плоти и получает символ. Но он должен подписать такой договор, Мира, дать свое согласие. А если сделать это за него, он будет носить клеймо на себе, не зная условий. А когда узнает — будет поздно. Чернила впитались, игла оставила след. И он пойдет по жизни с чужой подписью на своей коже и будет гадать: что теперь за нее должен? Ты веришь в это, Мира?

— Я верю в то, что вижу, — она настороженно посмотрела на его затылок.

— А что ты видишь?

Мира помолчала. Полотенце в ее руках смялось, и она бросила его в корзину для белья. Та стояла у стены, пованивая застарелым стиральным порошком.

— Я вижу кожу, — наконец сказала она. — Эпидермис, дерму, жировой слой. Вижу, как ложится пигмент. Вижу, где будет рубец, если не ухаживать. Все остальное — не мое дело.

Лев повернулся и скептически посмотрел на нее. Мира спрятала глаза. Ее тайна висела между ними тучным облаком уже несколько лет. Она понимала, что Лев знает. Но он никогда не задавал прямых вопросов, не приглашал к откровенности, не требовал признаний. Только изредка заводил между делом философские разговоры, вроде бы в сторону, вроде бы ни о чем, и они ложились ровно в самую суть.

— Кожа — это граница, — повернулся к ней Лев. — Между тем, что внутри, и тем, что снаружи. Хороший мастер знает, что можно пересечь эту границу. А плохой думает, что может сделать это без последствий. — Он замолчал, посмотрел на свои руки, а когда поднял взгляд, его глаза наполнились такой тоской, что Мире стало почти физически больно за него. — Мир не прощает бесплатных чудес. Если ты отводишь от человека беду, ему предназначенную, она падает на другого. Если без спроса исцеляешь чужой шрам — он появляется у тебя. Так устроено равновесие: ничто не исчезает, ничто не возникает из пустоты. И вопрос не в том, платить или нет. Вопрос в том, готов ли ты увидеть счет. Готов ли ты узнать, что цена спасения — это часть тебя самого.

— Вы о чем? — спросила Женя. Она уже собрала визитки и теперь смотрела на них обоих с легкой тревогой.

— О профессиональной этике, — ответил Лев, и голос его снова стал обычным, будничным. — Мира, закрой смену. Завтра у тебя два клиента, не считая того, кому ты переделываешь эскиз. И да, — он помолчал, — если Игорь вдруг объявится снова, отправляй его ко мне.

— Не объявится, — Мира посмотрела в пол.

— Знаю. — Лев, не глядя на нее, направился к двери в подсобку. У порога остановился, взял с полки баночку с зеленой эвкалиптовой мазью и поставил на край стола, поближе к Мире. — На случай, если плечо будет болеть. Иногда новые линии саднят сильнее старых.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и в салоне снова стало тихо. Мира покосилась на баночку, та сиротливо замерла на столе — маленькая, из темного стекла, с затертой этикеткой, на которой буквы «Мазь» были написаны от руки. Участок ниже ключицы, будто в ответ на слова Льва Аркадьевича, затрепетал знакомым зудом. Мира поморщилась и приложила к нему ладонь сквозь рубашку. Она знала, что там. Рядом с лошадиной мордой из багряной воспаленной кожи проступают пионовые шипы.

— Странный он сегодня, — заметила Женя, натягивая желтый дождевик.

— У всех бывают философские дни, — Мира тряхнула головой, отгоняя непрошеные выводы.

— У Льва Аркадьевича скорее выдаются редкие дни без философии. — Женя застегнула молнию, подхватила рюкзак. — Ладно. Я домой. Не сиди тут допоздна. И не делай больше никому бесплатных тату, даже если клиент будет самим Джаредом Лето.

— Джареду Лето я бы сделала скидку.

— Десять процентов, не больше. — Женя погрозила пальцем и выскользнула за дверь.

Мира осталась одна и взяла баночку с мазью. Отвинтила крышку, и в ноздри влез резкий, почти обжигающий запах эвкалипта, смешанный с еще какой-то незнакомой горьковатой травой. Так пахло в кабинете у Льва, когда он, по его словам, «проветривал мысли».

Она сморщила нос, закрыла банку и поставила обратно. Потом выключила свет. Лампы погасли с коротким гудением, и салон погрузился в оранжевый полумрак. Мира накинула куртку, проверила, выключен ли автоклав, и вышла, заперев дверь. Улица встретила ее выхлопными газами и приближающимися холодами. Где-то далеко залаяла собака.

Глава 3. Вишневый сад

Мира пошла домой. Плечо саднило все сильнее. В голове крутились слова Льва: «Плохой мастер думает, что может пересечь границу без последствий». Фонарь за спиной моргнул, всего на долю секунды, и тень от ее фигуры на асфальте дернулась не в ту сторону, будто кто-то шел за ней и на мгновение обогнал.

Ночью уснуть не получилось. Сначала лежала в темноте, слушая, как холодильник за стеной включает и выключает компрессор, а на улице щелчками реле моргает светофор. Едва уловимо, если вслушаться. Потом встала, налила воды из-под крана, поморщилась от хлорного душка и выпила залпом.

В голове ровным контуром ложился план. Шипы сработают не сразу, часов десять-двенадцать. Сначала зуд. Потом сны. Потом нестерпимое желание позвонить, признаться, прийти. Не магия в привычном смысле — Мира не верила в заклинания. Скорее, психосоматика, ускоренная тем, что Лев Аркадьевич называл «даром прикосновения». Татуировка становилась триггером. Канал между сознанием и тем, что клиент прятал даже от себя, разрушался быстрее, если правильный символ ложился на правильную кожу.

Она знала, что Игорь сознается. Знала по опыту. И не чувствовала ни жалости, ни злорадства. Только профессиональное удовлетворение хирурга, закончившего сложную операцию.

Или убийцы. Граница была тоньше, чем ей хотелось бы думать.

Новость пришла быстро. Утром Женя скинула в мессенджер ссылку на статью местного новостного портала: «Смотри, твой вчерашний клиент». Заголовок: «Риэлтор три года скрывал вину за ДТП с дочерью». Дальше — сухие строки: пришел сам, написал явку с повинной, дал показания. Дочь три года лежала без сознания, подключенная к аппаратам. Вчера вечером мать подписала согласие на отключение. Девочки больше нет.

Мира прокрутила страницу до комментариев: «Наконец-то справедливость!», «Сдохни, тварь!», «И что, эта падаль сама призналась? Не верю!». Она отложила телефон. Экран потух, а потом засветился снова — Женя прислала смешного кота, но Мира не стала отвечать.

Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги, и смотрела в стену. На обоях расплывалось прошлогоднее пятно от протечки — у соседей сверху прорвало трубу. Пятно очертаниями напоминало Италию. Или перевернутого зайца. Мира смотрела на него уже год и все не могла решить.

Что-то внутри было не так, что-то физическое… Сосущая пустота в желудке как после долгого голода. Она машинально провела рукой по предплечью, и роза обожгла пальцы. Голоса не было, но она знала, что он придет. Всегда приходит.

Мира снова дошла до кухни и открыла холодильник. В дверце, прилипнув дном, стояла банка вишневого варенья — тоже прошлогоднего, от Жениной мамы. Этикетка отклеилась с одного края и топорщилась. Мира открутила крышку. Металл скрипнул, в лицо пахнуло холодом.

Ничего.

Она наклонилась ближе, понюхала. Еще раз… Едва уловимый оттенок сахара и ягод. Но сада — мокрой листвы, нагретой земли, пыльцы на пальцах — больше не было.

Мира поставила банку на стол, ложкой зачерпнула варенье и положила в рот. Сладкое. Текстура — сироп и ягодные волокна. Язык чувствовал консистенцию, температуру, вес. Но вкус стертый, блеклый, неопознаваемый.

Мира проглотила густую субстанцию. Ложка звякнула о раковину. Руки тряслись мелкой дрожью, как после долгой работы с машинкой на высоких оборотах — вибрация уходила не сразу. Она прижала ладони к лицу, под веками поплыли розовые пятна.

Мира жмурилась, пытаясь вызвать картинку: теткина дача, тропинка, мама стоит на стремянке в старой папиной рубашке и смеется. Ягоды падают в ведро с упругим стуком, густая теплота раздавленных вишен обволакивает босые ноги. Все это растворялось, уплывало в темноту. Мира помнила, что сад был, помнила мамины руки, но больше их не видела. И вкус вишни тоже пропал.

— Где они? — прошептала Мира. — Где?

И Голос ответил.

«Он получил по заслугам, радость моя. А ты — по счету. Разве не замечательно?»

Мира отдернула руки от лица. Утренний свет заливал кухню, выбеливая стены до рези в глазах. На столе — банка варенья, недопитая вода, надтреснутая сахарница в виде совы.

— Черт бы тебя побрал! — Мира вцепилась в волосы.

Тишина, потом смешок. Сухой, короткий.

«Ты же помогла, а сад все равно уже не вернешь. К чему грустить, милая? Тем более, к тебе гости».

Она уперлась руками о раковину, подышала квадратом, успокаиваясь. Через пару минут в дверь позвонили, и Мира вздрогнула. Долгий, настойчивый звонок.

На лестничной клетке стоял Кузьма, переминаясь с ноги на ногу. Он был в гражданском — старая джинсовая куртка, под ней серая футболка, обтягивающая широкую грудь. Куртка намокла на плечах, и от ткани шел запах уличной пыли, прибитой дождем, и чего-то теплого, домашнего, что Мира не сразу опознала. Пирожки. В его руках покачивался пакет, и от него поднимался тонкий, дрожащий пар, пахнущий дрожжевым тестом, корицей и печеными фруктами.

— Привет, — он протянул Мире пакет. — Мама вчера напекла. Говорит, ты слишком худая.

— Я не худая, — сказала Мира. — Я жилистая. А твоя мама меня ни разу не видела.

— Видела, на фото… — Кузьма покраснел. — Но у мамы все худые. В общем, там с яблоками и вишней. Она всегда кладет два вида, чтобы можно было выбрать.

Мира приняла пакет. Ее пальцы на долю секунды, случайно, коснулись его, но видение не пришло. Дар молчал. Иногда он давал ей передышку, и она не знала, благодарить за это или бояться. Молчание Голоса иногда значило, что он копит силы.

— Передай ей спасибо.

— Передам. — Он оперся на дверной косяк. — Я, вообще-то, не только из-за пирожков.

— Проходи, — сказала она и посторонилась.

Кузьма шагнул через порог, и прихожая сразу съежилась на фоне крупного, широкоплечего мужчины, похожего на медведя, который забрел не в ту берлогу и теперь стесняется своих габаритов. Кузьма наклонился, чтобы расшнуровать ботинки, и Мира заметила, что на правом, рядом с прорехой, торчал узелок нитки — кто-то пытался зашить, но криво.

— Не разувайся, — сказала она. — У меня не убрано.

Он все равно снял обувь и аккуратно поставил у порога носками к выходу.

Кузьма прошел на кухню, и Мира заметила, как он осматривается: быстро, цепко, но без профессиональной оценивающей пристальности. Его взгляд скользнул по старым выцветшим обоям с коричневыми разводами в местах стыков. По покосившейся вешалке в прихожей, на которой сиротливо висела единственная куртка. По трещине на потолке, расходившейся от люстры тонкой извилистой молнией.

— Чай будешь? — спросила Мира.

— Буду. Если можно, без сахара. Мне, похоже, надо худеть.

Мира включила чайник, достала две кружки — одну со сколом, вторую целую. Треснутую поставила себе. Развернула пакет с пирожками и сняла промасленную салфетку: шесть штук, еще теплые, присыпанные сахарной пудрой. Один, с вишней, протек, и на полиэтилене расплылось темно-красное пятно. Она тронула липкость пальцем.

— Про «худеть» мама сказала?

— Неа… Она бывший фельдшер, — Кузьма взял пирожок, надкусил и усмехнулся с набитым ртом. — У нее все вокруг либо недокормленные, либо перекормленные. Нормы не существует. Но я для нее тощий, хотя во мне под сто кило.

Мира улыбнулась.

— Она у тебя боевая.

— Боевая, — согласился Кузьма, но улыбка его стала чуть тише. Он опустил глаза на стол, покрутил пирожок в пальцах. — Пять лет как на пенсии. Сначала еще держалась… Говорила, что наконец-то займется огородом, цветами, внуками. Внуков нет, огород зарос крапивой, и последний год она начала сдавать. Не сильно… Так, по мелочам. То чайник на плиту сухой поставит. То ключи в холодильник положит. То позвонит мне в три ночи и спросит, почему я до сих пор не пришел ужинать, хотя я у нее днем был.

Он замолчал, откусил пирожок, но жевал дольше обычного.

— Я стараюсь приходить почаще. Через день, а то и каждый вечер, если смены позволяют. Посидеть, чаю попить, послушать, как она ругает соседку. Если ругает — это хороший знак. Значит, память еще при ней. Когда перестанет, вот тогда будет страшно.

Мира ничего не сказала. Она смотрела на Кузьму, на его крупные руки, на то, как он тщательно стряхивает крошки с колен, на складку между бровей, которая снова стала глубже, и думала о том, что он платит по-своему. Не памятью, но временем, нервами, сердцем. И никогда не жалуется.

— Ты сказал, пришел не только из-за пирожков, — напомнила она.

— Да. — Кузьма положил на стол ладони с широкими пальцами и коротко остриженными ногтями. Мира заметила на костяшке указательного старый шрам, белый, почти незаметный. — Я хотел спросить... Только не знаю, как.

— Прямо.

— Прямо не получается. — Он усмехнулся невесело. — Я участковый, а не следователь. Привык, что люди мне врут по мелочи, и я делаю вид, что верю. А ты не врешь, просто не договариваешь.

Чайник закипел и отключился. Мира заварила чай и поставила кружку перед Кузьмой. Он обхватил ее ладонями, но пить не стал.