Двадцать пятый год

— Да-с, моя госпожа. Как вы позабыли-с?

«Вспомнила! Болконский… Герой «Войны и мира». А был ещё Волконский… Галкина ведь говорила. Стоп! Они ведь девятнадцатом веке все жили… Так, так, что-то тут не то…»

— А год сейчас какой?

— 1825 от Рождества Христова, — ответила служанка, вновь вздыхая.

— Какого… Стоп! Как 1825?! Двадцать первый век ведь… Ты точно не шутишь?

— Кажется-с, это вы шутить изволили-с, княжна, — обеспокоенно произнесла Дарья, опять, уже с недоверием, взглянув на неё. — Ваша комната, ежели вы вдруг забыли-с, — она, со скрытым недовольством, указала рукой на дверь. — Вам точно не нужен-с лекарь?

— Ладно, ладно, успокойся уже, нормально всё со мной. Понимаешь?

Крестьянка не ответила ничего.

— Как там тебя? Дашка, да? Свободна, — Оля вошла в комнату и, закрыв за собой дверь, села на кровать, что была в комнате.

«Так, это что же, я с ума сошла что ли с этим ЕГЭ? А может они все просто как идиотку разводят меня и прикидываются? Что всё это значит? Не удивлюсь, если Галкина за этим стоит. Точно она!» — начала рассуждать она.

«Волконский… С чего он вдруг стал моим отцом, которого никогда не было? Точно! Они прикалываются все! А если я поверю, выставят дурой. Точно, точно!»

— Ну что, довольна? — послышался знакомый низкий голос.

Рядом, на краю кровати, сидела та самая Дама в капюшоне, после встречи с которой Ольга оказалась в этом странном месте.

— А, это опять ты! Рассказывай, что за чушь вокруг творится! Твоих рук дело или Галкиной? А может вы заодно… Развести меня вздумали — думаете, я такая дура?! Сколько она заплатила вам всем?

— Поздравляю тебя, ты в девятнадцатом веке, — с иронией, ответила она.

— То есть, как это понимать? Это не шутка что ли?! — Ольга резко менялась в лице, она не могла поверить, что все эти истории с перемещением во времени могут быть реальностью, ибо не верила в такую, как она говорила, чушь.

— Шутки кончились, деточка, — дама встала с места и отошла от кровати, — тебя отбросило на двести лет назад, — зловеще добавила она. — Они все ни о чём не подозревают, ибо нет прошлого и будущего, а настоящее везде, но лишь там, где мы находимся в данный момент.

— Иии… Ну допустим так. Как-то можно же выбраться отсюда? В фильмах все как-то выбирались.

— То фильмы, а это жизнь… Пока ума не наберёшься, в двадцать первый век точно не попадёшь. Рано тебе знать всё, позже узнаешь.

— Эээ… Что?! В смысле, ума не наберёшься?

— В самом прямом, милочка.

— Немедленно возвращай меня обратно! Это ведь из-за тебя и твоего медальона? Получи его! Мерзавка! — Ольга злостно, со всей силы, кинула тот самый тёмно-красный медальон в сторону этой странной женщины.

— Побереги его, а то навсегда останешься здесь! — ответила дама и, словно сахар в чае, растворилась в воздухе.

Медальон, с шумом, приземлился на пол.

— Ольга Сергеевна, у вас упало-с что-то? — воскликнула Даша, неожиданно распахнув дверь.

— Опять ты, надоедливая… Я просто уронила свой медальон, — недовольно пробурчала Оля, закатив глаза.

Крестьянка подобрала с пола медальон и осторожно спросила:

— Этот, сударыня?

— А ты другой тут видишь? Пошла вон отсюда, оставь меня в покое! — она повысила голос.

Дарья подошла к кровати и отдала княжне медальон.

— Как изволите-с, княжна, отдыхайте-с, — проговорила она и, поклонившись, покинула комнату.

«Сумасшедший дом какой-то…» — подумала Оля и опустила голову на большую мягкую подушку.

Шторы на окне как-то зловеще качнулись, будто кто-то намеренно задел их. А что, если эта дама всё ещё была здесь и наблюдала за Олей? Нет, всё это неправда и, кроме Ольги, в тёмной маленькой комнате никого: людей, мистических сущностей и даже приведений, не было, а Загадочной дамы и подавно, ибо незачем ей было оставаться здесь так долго, и это место она покинула ещё в тот момент, когда растворилась в воздухе.

«Это получается, я на самом деле попала в девятнадцатый век? Но этого не может быть… Эта странная женщина… Может это всё галлюцинации? Бред какой-то! Волконский… Стало быть — мой отец?.. Но у меня нет отца. А мать? Может это та Мария Николаевна, о которой они говорили? Нет. Матери у меня тоже нет… Медальон… Что он значит? Эта сказала, что, если с ним что, я не вернусь в двадцать первый век. Что ж за медальон-то такой всё-таки… И на кой чёрт он сдался мне? Хотя может и хорошо — ЕГЭ сдавать не надо… А тут слуги и всё такое, за меня всё делать будут. Ладно, завтра разберусь, хватит с меня приключений на сегодня!» — с этими мыслями Оля сомкнула веки и почти сразу заснула.

Глава III.

Ольга проснулась рано утром, часов в семь. За ночь она на время забыла о

том, где сейчас находится и что произошло вчера. Оля уже готовилась к тому, что зазвенит будильник, и в комнату наведается несносная тётя, но в один момент ей будто что-то ударило в голову, и она опомнилась, что никакой тёти с будильником не будет. Княжна открыла глаза.

«Всё-таки не сон…» — подумала она, оглядывая богато обставленное помещение, которое не успела рассмотреть вчера.

Комната была не очень большой, но её убранство было не менее роскошное, чем в той, в которой Оля очнулась вчера. На окнах висели плотные шёлковые шторы светло-коричневого цвета. Напротив кровати стоял небольшой стол из цельного дерева, рядом с которым стояло кресло. На столе находились два серебряных подсвечника, внутри каждого из которых было по три погашенных свечи. Недалеко от стола находилось большое зеркало. Кровать, на которой Оля сегодня спала, была очень большая и удобная, гораздо удобнее, чем в доме тёти в двадцать первом веке.

«Может быть и правда не всё так плохо? Вон как тут всё богато… Только как себя вести и чем заниматься? Может у Дашки спросить? А она опять будет смотреть на меня как на дуру…»

Об пол что-то звякнуло. Ольга села на кровати и взглянула на пол, где лежал тёмно-красный медальон с золотой огранкой, который дала ей Загадочная дама.

«Вот что мне с этим делать?» — подумала она, подобрав его и вновь принявшись его разглядывать. От этого занятия её отвлекли шаги, которые послышались за дверью.

Княжна, положив медальон на кровать, встала, подошла к ней и прислушалась.

— Князь наш сегодняшним днём отбывает в Петербург. Подготовь всё и Андрею скажи, — тихо говорил какой-то женский голос, уж очень похожий на голос Даши, но, казалось, более уверенный.

— По какому ещё такому делу? — раздражённо спросил чей-то грубый мужской тон.

— Господин как-то не доложился мне, велел только тебе доложить, — недовольно протянула девушка.

— Да не отпирайся, Дашутка. Ты ж всё знаешь! — мужчина повысил голос.

— Тише ты, недоумок! Не знаю я! И вообще, кто из нас камердинер[3] — ты, кажется?..

— Да брось! Ты больше меня знаешь всё равно.

— Я знаю одно… Вчера Сергею Григорьевичу письмо от князя Трубецкого доставили. Тайные дела господина, понимаешь?

— Не такие уж и тайные эти делишки… Думаю, даже княжна обо всём знает, одна лишь Марья Николаевна в неведении.

— Слушай, Петька, это нас не касается, ни то, ни иное.

Последовала пауза.

— Руки убери от меня! — Дарья повысила голос. Было слышно, как кто-то кого-то ударил — пощёчина как будто бы.

— Чего ж такому добру пропадать?

— Женится Андрей на мне — может тогда успокоишься.

— Князь не позволит.

— А коли будешь руки распускать, князю и скажу, он тебя мигом вышвырнет, тогда и узнаешь всю прелесть жизни. Всё! Пора расходиться.

На этом слова закончились, и вновь послышались шаги — эти двое куда-то разошлись.

Оля тоже отошла от двери.

«Кто ж такая эта Мария Николаевна? И что, по их мнению, знаю я, но не знает она?..» — подумала Ольга, принявшись разглядывать одежду на себе. На ней была какая-то белая ночнушка с длинным рукавом. «И угораздило же меня попасть так… Ещё ведь он Сергей, а я Сергеевна, да и родителей у меня в том времени нет. Может быть я просто всё ещё лежу там без сознания, а это всё мне кажется?»

Раздался громкий стук в дверь.

— Входите, раз пришли, — ответила Оля, — хотя лучше б не приходили… — тихо добавила она.

Дверь отворилась и в комнату вошла Даша.

— Доброе утро, Ваше сиятельство, — крестьянка поклонилась. — Как спалось-с вам?

— Шикарно просто! Такой удобной кровати я ещё нигде не видела.

— Чего-нибудь изволите-с?

— Ну а сама как думаешь? Поесть не мешало бы.

— Князь Сергей Григорьевич уже изволит-с есть и ожидает-с вас к завтраку, княжна. Какое платье изволите-с надеть сегодня?

— Платье?.. Ммм… — пробормотала Ольга, отвернувшись. — Любое, только потемнее, — ответила она спустя несколько минут раздумий.

— Какое из, Ваше сиятельство? Синее, фиолетовое или может быть зелёное?

— Хм… Ну пусть будет синее, только смотри, чтоб прям тёмное было!

— Сию минуту, — Дарья поклонилась и покинула комнату.

Через какое-то время она вернулась с платьем и ещё чем-то.

— Подойдите-с ко мне, Ваше сиятельство.

— Что ты делаешь? — с недоумением, спросила Оля, глядя как крестьянка взяла в руки длинные ленты и что-то ещё.

— Хочу-с корсет вам завязать-с. Повернитесь-с спиной ко мне.

— Нет, я не хочу! Зачем это мне?

— Ваше сиятельство, это правило такое — все девушки должны-с носить корсет.

— Какое к чертям правило?! Это что, в Конституции так прописано?

Даша посмотрела на неё как на человека, несущего несусветный бред и ответила: — Ваша воля, княжна, но таковы правила.

— Ладно… Только не сильно затягивай, — Ольга подошла к крестьянке. Та сразу же, надев на неё корсет, стала его затягивать.

— А! Ты что… Творишь! Куда… Так… Сильно! Ах! От-пус-ти! Меня… Хватит! Мне больно! — Оля, с криком, испуганно отпрыгнула в сторону.

— Госпожа, не кричите-с так, я ведь не закончила-с ещё.

— Сейчас скажу князю, что ты издеваешься тут надо мной!

— Глупости какие, Ваше сиятельство.

— Вот как ты будешь разговаривать со мной! Я княжна, а ты никто! Пошла вон отсюда! Чтоб я тебя не видела больше! — истошно завизжала Оля.

Даша, сохраняя спокойствие, поклонилась и послушно покинула комнату, а Оля, захлопнув дверь, упала на кровать.

«Вот ещё! Будет тут мне всякая прислуга указывать! Хм… А может быть правда пожаловаться? А её пусть высекут или вообще выгонят! Вот это я придумала!» — думала Ольга, злорадно потирая руки.

Впрочем, думать она могла сколько угодно, хоть до самого вечера, но есть от этого меньше не хотелось и живот всё равно сводило от голода. Оля встала и, с трудом разобравшись со всякими лентами, натянула на себя тёмно-синее платье.

«Ну и безвкусица!» — подумала она, подойдя к большому зеркалу и став разглядывать себя в нём. «Какую же ерунду раньше носили… Но выбора у меня нет».

Оля, недовольная своим нарядом, отошла от зеркала и, приоткрыв дверь, вышла в коридор, а следом на лестницу, по которой спустилась в гостиную.

В гостиной, за большим деревянным столом, изобилующим всяческими яствами, сидел князь Волконский. Сегодня он был не в военной форме, а в белоснежной рубашке, поверх которой был надет фрак коричневого цвета. Рядом с ним сидела какая-то молодая женщина внешне не намного старше Ольги — лет примерно двадцати, не больше. Она была весьма симпатичной, волосы её были тёмно-русые кудрявые, блестящие кудри падали на её румяное лицо, слегка прикрывая томные карие глаза. На девушке было лёгкое платье бежевого цвета, с поясом на талии.

— Доброе утро, Olie, — восторженно произнёс князь, взглянув на неё.

— Ну доброе, — растерянно ответила Оля и присела рядом, на что князь и девушка както неодобрительно посмотрели на неё. Видно, она что-то неправильно сделала и не оказала им должное уважение.

«Почему они так смотрят… Интересно, кто же эта женщина? Может быть это и есть Мария Николаевна? Скорее всего, но кто она? Может быть моя мать всё-таки? Нет. Уж слишком молода. Кажется, она не намного старше меня. Может быть старшая сестра? Ой, она же Николаевна, а я Сергеевна… Может быть она приёмная? Кто она такая тогда?» — думала княжна.

— Serge, quand allons-nous à une fête? La princesse Trubetskoï nous a invités[4], — мягким приятным голосом заговорила девушка, личность которой, пока что, оставалась для Ольги загадкой.

«Чёрт! Французский… Я ж его не знаю! Я ж английский в школе учила (а учила — это громко сказано). Вот тебе и девятнадцатый век… А чего мне делать то теперь?» — от досады Оля чуть не хлопнула по столу.

— Сейчас не время, — слегка раздражённо ответил Волконский, даже не взглянув на неё.

— Но… Отчего же?..

— Je ne suis pas d'humeur à ça pour le moment[5].

— Serge, pourquoi tu me fais ça? Vous semblez m'avoir complètement oublié[6]… — она заговорила так быстро и жалобно.

— Marie! — князь повысил голос так, что вздрогнула не только Мария, но и Оля.

«Зачем так орать? Не понимаю. Чего такого она ему сказала, что он

разозлился? И чему же это не время? Но зато теперь я точно знаю, что это Мария Николаевна», — думала Ольга и, глотая пирожное, незаметно наблюдала за обоими. И князь, и Мария Николаевна друг на друга не глядели и молчали.

Позавтракав, Волконский ушёл первым. Он встал из-за стола и, холодно поцеловав руку Марии Николаевны, безмолвно ушёл. Когда князь скрылся на лестнице, княгиня, глядя ему вслед, тяжело вздохнула, тихо пробормотала что-то по-французски и тоже ушла.

— Изволите-с ещё чего-нибудь, милая княжна? — спросила Дарья, которая внезапно появилась здесь.

— Ах, русский язык, хоть кто-то… — кажется, Оля никогда не любила русский язык так сильно. — Опять ты! — с недовольством, воскликнула она, увидев, что это Даша говорила по-русски. — А тут кормят очень даже хорошо, лучше, чем у тёти.

Крестьянка только непонятливо пожала плечами, ибо знать не знала, о какой такой тёте идёт речь.

«Она так спокойна после всего? Может она всё забыла уже?.. Какая-то она странная…» — подумала Оля и, воспользовавшись положением, не стала разжигать ссору вновь, а очень даже дружелюбно заговорила:

— А вообще, Дашка, ты очень вовремя! У меня тут вопрос есть, можно ли прогуляться куда-нибудь здесь?

— В сад, госпожа.

— Отлично. Подготовь мне одежду, — Ольга не знала дворянских манер и устоев девятнадцатого века, но сразу же поняла, что самой можно вообще ничего не делать, ибо всё за тебя сделают слуги.

Крестьянка ушла, но скоро вернулась, уже с шубой, которую помогла надеть своей княжне.

— Слушай, пойдём-ка со мной, разговор есть к тебе.

— Как прикажете-с, Ваше сиятельство.

Княжна и крестьянка вместе вышли в сад.

Мартовский сад был какой-то безжизненный и откровенно неприглядный, ибо снега уже почти не было и повсюду были лужи и грязь, а листья ещё не появились и даже не думали, ибо слишком рано.

— Слушай, Дашка, а сколько вообще лет этой Марии Николаевне? — Оля не стала спрашивать напрямую, а начала издалека, ибо уже знала, что её опять примут за сумасшедшую.

— Двадцать, кажется, сударыня.

— Меня старше всего на три года…

— Да, Мария Николаевна очень молода-с. Но в жизни всё бывает-с, и сходятся-с даже такие люди, как она и наш князь, хотя княгиня постоянно жалуется-с своим братьям на нашего Сергея Григорьевича…

— Она в дочери ему годится! — недовольно произнесла Оля, а про себя подумала: «Так. А это уже интересно… Что значит «сходятся»? Она что, его жена? Стало быть… Моя мачеха?.. Но она в самом деле ему как дочь…»

— Дашка, вот ты где шляешься! Князь отбывает в столицу, а ты тут разгуливаешь! — послышался сзади чей-то грубый голос.

Ольга и Дарья остановились и обернулись. Перед ними стоял темноволосый мужчина лет тридцати, довольно высокого роста. Одет он был в обыкновенную крестьянскую одежду.

— Ваше сиятельство, я заберу от вас эту бездельницу? — спросил он. Голос его показался Оле знакомым, она вспомнила, что именно он разговаривал с Дашей утром за дверью, этот человек был никто иной, как «Петька».

— Госпожа, могу ли я идти-с?

— Да иди уже, — равнодушно ответила Оля, махнув рукой.

Крестьяне, перешёптываясь, весьма быстро ушли.

«Хм… Зачем же этот князь едет? Интересно, интересно. А эти двое ведь шептались за дверью… Хотя какое мне дело до всех этих глупостей? Я ведь дворянка! И пошли они все куда подальше!» — подумала княжна, гордо вскинув голову.

Время шло, а проживание в девятнадцатом веке никак не влияло на Ольгу.

Сама она ничего не делала, взрослых всячески избегала, а крестьянам грубила — Дарью так вообще как только не бранила и не обзывала. В лучшую сторону она явно не менялась, а даже, казалось, наоборот.

Глава IV.

Долго ли, коротко ли, а однообразная жизнь Ольги в девятнадцатом веке

начала становиться интереснее, причём чем дальше, тем неожиданнее. Началось всё в начале марта, с, казалось бы, неприметного, но странного во многих смыслах, разговора с Марией Николаевной.

Самое обыкновенное обеденное время в доме Волконских. Княжна Оля сидела за столом в гостиной и обедала, её трапезу разделяла и княгиня Мария Николаевна, князь

Волконский же от обеда отказался и был сейчас где-то в другом месте, но только не здесь.

Закончив есть, княгиня, видимо, готовясь к разговору и пытаясь подобрать нужные слова, долго смотрела то на Олю, то в пол, то куда-то в ближнее окно.

Через время она наконец решилась и тихо неуверенно заговорила:

— Оленька, puis-je te parler?[7]

«Что же она сказала? Взяли моду эти дворяне по-французски говорить, а ты возьми и пойми! Блин! Но кажется, по интонации, это был вопрос… Что ответить-то ей? Сложно…» — думала княжна.

Думала над этим Оля недолго, в голову ей пришла одна мысль, и она сказала одну простую фразу:

— Давайте-ка на русском поговорим, я не люблю французский.

— Твоё желание, милая. Не пугайся, я просто хочу по-человечески с тобою поговорить… Понимаешь, мы ведь уже почти два месяца с князем женаты, а ты его дочь, и с тобою мы живём в одном доме, но будто не родные друг другу. По крови и в самом деле не родные, но ведь по родственным связям… — начала Мария Николаевна, но Оля грубо и бесцеремонно перебила её: — А, так вы хотите напомнить мне, что вы моя мачеха?

— Нет, Olie, я совсем не хочу зваться твоей, как ты сказала, мачехой. Я хотела бы, дабы мы с тобою были друг к другу ближе, мы ведь родственники всё-таки… Да и твой отец был бы очень доволен этим, он ведь так тебя любит.

— Что конкретно вы хотите предложить мне? — спросила Оля, а про себя подумала: «Вот же привязалась! Надоеда какая. Не зря же он тогда прикрикнул на неё…»

— Я хочу, дабы мы были родственниками не только по бумаге, но и по душе.

— Вы хотите видеть во мне свою подругу? — недовольно протянула Оля, ибо разговаривать с Марией у неё явно не было желания.

Ежели к князю у неё была хоть какая-то малейшая доля уважения, в силу того, что по возрасту она ему в самом деле как дочь, то к княгине у неё не было ни капли уважения, опять же из-за возраста, но теперь ещё и в силу того, что она её попросту отчего-то бесила.

— Не совсем, я хотела бы, дабы у нас с тобою были отношения может быть

не как у матери и дочери, ввиду нашей небольшой разницы в возрасте, а хотя бы как у тёти и племянницы или старшей сестры и младшей.

— Знаете, что, дорогая вы моя Мария Николаевна? По всем этим вашим любимым традициям, я должна оказывать вам уважение как к матери, ввиду вашего семейного положения. Увы, я не могу этого сделать из-за вашего возраста, так что не лучше ли нам просто не пересекаться вообще, — Ольга встала из-за стола и направилась к лестнице.

— Я в чём-то провинилась перед тобою, Olie? — виновато спросила Мария Николаевна.

Оля остановилась, повернулась и, окинув княгиню презрительным взглядом, с какой-то издёвкой, ответила:

— Нет. Просто не доросли вы до князя и не дорастёте никогда, ибо в дочери годитесь ему, — Оля, не слушая ничего боле, отвернулась и пошла наверх.

За углом она столкнулась с Дашей.

— Ох, княжна, это вы! Простите-с меня, я вас не заметила-с, — оправдалась крестьянка.

— Смотреть надо, куда летишь! Понаберут всяких по объявлению…

— Не знаете ли-с, княгинюшка Мария Николаевна внизу али нет?

— На что она тебе сдалась?

— Господин велел-с передать ей и вам то же, что сегодняшним вечером вы едете-с на праздник к Паниным, в Марфино.

— Хм, интересно, интересно… Выезд «в свет», значит. Во сколько?

— К восьми часам. Отъезд в шесть.

— Ладно, иди вниз, она там. Только после ко мне зайди после.

— Благодарю-с вас, Ваше сиятельство. Слушаюсь-с, — поклонившись, Даша скрылась за поворотом.

Оля размеренно направилась в свою комнату, где очень скоро, минут через пять, её настигла Дарья.

— Ваше сиятельство, вы велели прийти-с к вам, — вежливо произнесла она, когда вошла в комнату.

— Да. Посоветуй, в чём мне пойти сегодня на вечер?

— Не могу знать-с, госпожа, ибо это только ваш выбор.

— Ну покрасивее чего-нибудь надо, откуда ж я знаю?

— Я думаю-с, что вам подойдёт-с тёмно-бордового цвета с закрытыми плечами.

— Ммм… А с открытыми есть?

— Есть-с, Ваше сиятельство, но другого цвета — бежевое.

— Ладно, — возмущённо протянула она, — чёрт с ним! Пусть будет с закрытыми. Подготовь потом, ближе ко времени.

— Как прикажете-с, княжна. Изволите-с ещё чего?

Ольга задумалась, но ничего нового не придумала и, спустя время молчания и раздумий, ответила:

— Пока нет. Иди. Если надо будет, позову.

Крестьянка тихо вышла.

К пол шестому Ольга была готова — Даша подготовила ей закрытое тёмно-бордовое платье с длинным рукавом и такого же цвета короткие кружевные перчатки. Её чёрные короткие волосы крестьянка, как смогла, уложила в причёску.

В шесть Волконские выехали. В Марфино они прибыли около полвосьмого. Их радушно приняла хозяйка имения — уже немолодая графиня Софья Владимировна Панина (урождённая Орлова).

Сначала Оле было довольно весело на вечере. Почти сразу к ней подошла какая-то женщина лет примерно тридцати пяти, небольшого роста, с тёмными кудрявыми волосами и голубыми глазами.

— Сударыня, what is your name?[8] — учтиво заговорила она.

«Английский подъехал…»

— Княжна Ольга Сергеевна Волконская. And you?[9]

— Emma Amalia Bones — English Duchess[10].

«Вот те на! Англичанка настоящая! Ммм… А я английский-то плохо знаю».

— Перейдём на… Russian[11]?..

— Можнó аttempt[12]. Но я плохó понимать русский я́ зык.

— Тогда sorry, I am not speak English[13].

— Жаль… Очéнь жаль, miss. Right?[14]

— Yes[15], «жаль» — именно так это называется по-русски.

На этом диалог был закончен, и герцогиня пошла «мучить английским» других гостей.

Вскоре всё это притворное общество ей наскучило. И вот Ольга уже одна стояла у окна и думала, над тем, какой предлог бы сочинить, чтобы уйти отсюда. Хотя слишком долго думать ей не пришлось, ибо он довольно быстро нашёлся сам собой, когда к ней подошла Мария Николаевна.

— Ты одна здесь стоишь, что-то случилось, милая? — с беспокойством, спросила она.

— Ничего, — недовольно ответила Оля и демонстративно отвернулась от княгини. — Какое вам вообще дело до меня?!

— Ничего дурного, я лишь забеспокоилась о тебе.

— Ну и оставьте это беспокойство при себе, а до меня не докапывайтесь.

— Отчего ты так грубо говоришь со мною? — княгиня всегда говорила с Ольгой как-то неуверенно, но этот вопрос она задала без каких-либо колебаний, даже с нажимом. Видимо, даже мягкой характером Марии Николаевне уже надоело терпеть грубости от этой наглой бессовестной особы.

— А кто вы такая, чтоб по-другому разговаривать с вами?

— Ну знаешь ли, милочка! Ссориться я с тобою совсем не хочу, но и разговаривать с собою в таком ключе не позволю.

— Вы умеете разговаривать, а не только мямлить… — с издёвкой, ответила княжна.

— Ольга! Не переходи границы дозволенного! — сзади послышался чей-то грубый голос.

Оля обернулась. Рядом с княгиней стоял её муж — князь Волконский.

— Хм… А где же ваше излюбленное «Оленька» и «доченька»? — передразнивая его интонацию, спросила она.

— Ты княжна и моя дочь, — князь уверенно сделал шаг вперёд. Он явно был настроен решительно.

— Да вы что?.. Неужели?

— И всё это не позволяет тебе вести себя как вздумается и оскорблять мою жену, тем самым позорить меня перед всеми. Ты дворянка, запомни это, тебе не пристало так вести себя.

— Эта самая «жена» старше меня всего на три года…

— Замолчи! — Волконский повысил голос, так, что все окружающие испуганно обернулись на него. — Поезжай домой! Я не хочу тебя сейчас видеть, потом поговорим.

— Ну и поеду! Надоело сидеть тут с вами, — Оля, гордо вскинув голову, направилась к выходу. — И да, мне ничего за это не будет, ибо я, как вы сказали, дворянка, и мне никто не указ, — добавила она.