Танец на острие мачете

Внутри, на черном бархате, лежало колье. Чудовищное творение из чистого, тусклого золота в форме двух сплетенных гремучих змей. Их чешуя была выгравирована с болезненной точностью, а глаза — изумруды сияли хищным блеском. Колье было безвкусным, варварским и баснословно дорогим.

— Королевский дар для моей невесты — провозгласил он на всю округу, беря ожерелье. Его пальцы грубо отодвинули мои волосы, касаясь шеи. Металл показался мне ледяным. Кальдерон защелкнул замок.

— Носи его. Как напоминание о том, кому ты теперь принадлежишь, — прошипел он мне в ухо, и его взгляд скользнул по моему вырезу, оставляя ощущение жирного пятна.

Я искала своим взглядом взгляд отца. И когда нашла, впервые в жизни умоляла и беззвучно шептала: «Папа… пожалуйста… не надо…»

Он видел. И в его глазах не было ничего. Ни искры жалости, ни тени сомнения. Только ледяное удовлетворение от блестяще проведенной сделки. Рядом с ним гадко ухмылялся Эстебан, он одинаково наслаждался и моим унижением и триумфом отца, впитывая урок: вот как обращаются с женщинами. Вот как обращаются с бесправной собственностью.

Пир продолжался. Я стояла, улыбаясь онемевшими губами, когда Кальдерон отошел обсудить с отцом какие-то дела. И пока я пыталась незаметно сделать глоток воздуха и вернуть себе самообладание, Эстебан подошел сзади так близко, что я почувствовала его дыхание на своей обнаженной спине.

— Qué vista, hermanita (Какой вид, сестренка), — издевательски прошептал он, и провел пальцем по моему позвоночнику от самой талии вверх, к краю корсета. — Смотрю на тебя и думаю… Жаль, что такой деликатес достанется старому псу. Сможет ли он оценить вкус? Он знает, что с этим делать? Или просто… сломает, словно красивую игрушку?

Отвращение, острое и ядовитое, подкатило к горлу. Но я не отпрянула и не выдала своих истинных чувств. Я медленно повернулась к нему, высоко подняв подбородок. В его глазах горела та самая грязная, хищная искра, которую я знала слишком хорошо. Что ж, братец…

— Tienes razón, Esteban (Ты прав, Эстебан), — сказала я настолько громко, что несколько ближайших гостей удивленно обернулись. Моя улыбка была ледяной и сладкой. — Это очень важные вопросы. Вопросы владения, компетенции… Понимаешь?

Он на мгновение опешил, не понимая, что я задумала. Но я не собиралась ждать, пока он придет в себя. Повернулась и сделала несколько шагов к Кальдерону, который стоял с отцом у фонтана.

— Дон Хавьер! — мой громкий голос прорвался сквозь остальной гул, и оба мужчины уставились на меня. — Я прошу прощения, что прерываю вас. Но, кажется, мой брат, Эстебан, горит желанием что-то вам сказать. Или, может быть, возразить.

Я оглянулась и жестом пригласила Эстебана, застывшего на месте. На его лице застыла смесь злобы и паники.

— Он очень внимательно изучил условия нашей… сделки, — продолжила я, делая ударение на последнем слове. — И у него появились некоторые мысли. Возможно, насчет того, кто и на что имеет право. Он только что делился со мной своими… сомнениями по поводу вашей способности оценить приобретение по достоинству. Правда, hermano (братишка)?

Тишина, воцарившаяся вокруг, была оглушительной. Отец смотрел на Эстебана глазами, в которых вспыхнула молчаливая гроза. Кальдерон медленно, как массивный бульдозер, развернулся и двинулся к Эстебану. Его и без того маленькие глазки сузились до щелочек.

— Это правда, юноша? — дон Хавьер говорил тихо, но в этой тишине его голос все равно прозвучал слишком громко. — У тебя есть ко мне вопросы? Или к моему праву?

Эстебан побледнел, и на его лбу выступили капельки пота. Он отступил на шаг, его бравада испарилась, как дым.

— Н-нет, дон Хавьер… Конечно нет… — забормотал он, бросая на меня взгляды, полные немой ярости. — Моя сестра неправильно поняла! Я просто… поздравлял её!

— Поздравлял? С таким видом, будто тебе только что отрезали лучший кусок? — мягко, но ядовито вставила я, наслаждаясь его жалким видом. — Странное у тебя поздравление, Эстебан. Очень… личное.

Кальдерон презрительно фыркнул и шагнул так близко к Эстебану, что тот втянул голову в плечи.

— Запомни раз и навсегда, щенок, — прошипел Кальдерон так, что слышали только мы трое. — То, что принадлежит мне, больше не пахнет домом де Фуэго. Оно пахнет мной. И если я еще раз замечу твой взгляд на своей собственности, ты будешь смотреть на мир через пустые глазницы. Понял?

Эстебан кивнул, не в силах выдавить ни звука от страха. Слюна блестела в уголке его рта.

— Да, дон Хавьер. Простите меня.

Потеряв к нему интерес, Кальдерон повернулся ко мне, и его лицо снова расплылось в улыбке, от которой по коже побежали мурашки.

— Мой цветочек еще и умна, — произнес он, беря меня под руку с показной нежностью. — Умеет защищать интересы своего хозяина. Хорошая черта.

Я позволила ему увести себя, чувствуя, как его пальцы впиваются мне в локоть. Я отомстила Эстебану, подставив его словно муху под гнев паука. Это была крохотная, горькая победа. Но победа. Впервые за вечер я почувствовала не только лед, но и огонь внутри — огонь ненависти, который можно было направлять на своих врагов. Эстебан боялся Хавьера Кальдерона. И хотя бы от сводного брата я теперь была в безопасности. И это было то немногое, что у меня было.

Этот вечер, казалось, длился целую вечность. Я стояла, улыбаясь онемевшими губами, чувствуя, как взгляд Кальдерона каждый раз клеймил меня. Я ощущала себя живым трупом в зеленом шелке, а все вокруг пировали на моей могиле. Только глубокой ночью, когда последние пьяные гости уехали, а музыканты, наконец, замолчали, я нашла в себе силы действовать. Сорвав с шеи омерзительное колье, я ворвалась в кабинет Бальтазара де Фуэго, забыв постучать.

Отец стоял у массивного стола, наливая себе бурбон. Эстебана в кабинете не было — к счастью.

— ¡Papá, estás completamente loco! (Папа, ты сошел с ума!) Ты не можешь! — мой голос сорвался на хриплый шепот, полный ярости и ужаса. — Все знают, что он делает со своими женами! Он их бьет! Издевается! Консуэлла, его последняя жена… ее нашли в колодце в его же саду со сломанной шеей! Я не стану следующей!

Отец медленно повернулся. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Он отхлебнул виски.

— Все знают? — переспросил он тихо. — Отлично. Значит, ты будешь точно знать, с кем имеешь дело. И будешь вести себя соответственно. Уважительно. Покорно.

— Я скорее умру!

— Смерть — это избавление, дочь — отрезал он холодно. — Я предлагаю тебе жизнь. Жизнь в роскоши и власти. Ты будешь женой одного из самых могущественных людей в стране.

— Я буду его пленницей!

— Женщина твоего статуса должна быть полезной — прошипел он, со стуком ставя стакан на стол. — Хавьеру нужно красивое молодое тело в постели и здоровая утроба для будущих наследников. А мне — его грузовики на моей территории, и его солдаты за моей спиной. Это простая арифметика. Ты — переменная в уравнении, Тициана. Дорогая, красивая, роскошная, но… всего лишь переменная.

Я задыхалась. Прекрасный наряд, достойный королевы, сдавливал грудь и теперь казался саваном.

— Ты продаешь меня мяснику — выдохнула я. — Свою же кровь.

Отец в два шага преодолел расстояние между нами. От него пахло алкоголем и дорогими сигарами:

— Я распоряжаюсь тем, что мне принадлежит. Твоя красота, твое тело, твоя проклятая невинность — все принадлежит мне. И твой долг, как дочери, принять мое решение и выполнить его с честью.

Он поднял ладонь, и я замерла, ожидая удара. Но отец лишь провел холодными пальцами по моей щеке, и это прикосновение было отвратительнее любой пощечины.

— А если ты так боишься его постели, — его голос внезапно стал омерзительно вкрадчивым — значит, тебе лучше постараться. Быть умной и… усердной. Научись ублажать своего мужа как следует, Тициана. Может, тогда он оставит тебя в живых… подольше.

Терпение во мне лопнуло.

— Я ненавижу тебя, — зло выкрикнула я прямо отцу в лицо — И я никогда не позволю ему прикоснуться ко мне.

Резкая, жгучая боль рассекла щеку. Удар тыльной стороной ладони был настолько сильным, что я отлетела к стене, ударившись плечом о резную дубовую панель. Во рту появился солоноватый привкус крови.

— Никогда — это слово для слабаков — его лицо склонилось над моим. — А ты моя дочь, ты — де Фуэго. И еще ты — моя вещь. Вещи не имеют права говорить «никогда».

Отец спокойно выпрямился, поправляя манжет.

— И пока ты здесь лежишь и жалеешь себя, вспомни об Эсмеральде — его голос упал до леденящего шепота. — Ей пятнадцать. Она тоже цветет. И если ты ослушаешься меня, если опозоришь эту помолвку… Ее судьба может стать куда более печальной, но не менее обязательной. Тебя отдают королю. Но если ты опозоришь семью, то… Что захочет король взамен?... Ты меня понимаешь?

В его глазах не отражалось ничего. Ни любви, ни ненависти. Только абсолютная, бездушная расчетливость. Я давала ему существенный перевес на весах власти, но если понадобится, на другую чашу весов он без колебаний бросит свою младшую дочь.

Я не помнила, как выбежала из кабинета. Проклятое платье цеплялось за ноги, тяжелые золотые змеи на шее, казалось, впивались в кожу. Я бежала по темным коридорам, задыхаясь от рыданий и ненавидя отца так сильно, что если бы в это мгновение в моей руке появился пистолет, я спустила бы курок без колебаний.

В моей спальне, освещенная лишь лунным светом, сидела Эсмеральда. Она ждала меня, сидя на кровати и обхватив колени, ее прекрасное лицо было мокрым от слез. В ее сияющих глазах читался немой вопрос и предчувствие беды.

— Тита? — ее голосок дрожал. — Это… это правда? Он… Он отдает тебя тому… тому монстру?

Я подошла к сестре, упала на колени перед кроватью и схватила ее холодные руки в свои. След от пощечины горел на моей щеке, а в уголке губ запеклась кровь.

— Слушай меня, Эсме. Я никогда. Ты слышишь? Никогда не стану женой этого старого ублюдка. И я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то подобное. Никогда.

Эсмеральда смотрела на меня, и ее умоляющий взгляд цеплялся за мою решимость, как утопающий за соломинку.

— Но что мы можем сделать? — прошептала она. — Он… он всем распоряжается.

Я поднялась и подошла к окну. Внизу, в темноте, патрулировали территорию вооруженные люди моего отца. «Огненный Каньон» был настоящей крепостью. И нашей тюрьмой.

— Я что-нибудь придумаю — произнесла я в темноту, глядя на далекие огни города. — Я поклялась себе. И клянусь тебе. Мы сбежим. Или…

Я не договорила. Но мысль, беспощадная и жестокая, уже поселилась во мне. Мы сбежим… Или я уничтожу того, кто решил погубить наши жизни. Даже если это мой собственный отец.

Мы обнялись, две потерянные души в огромном, враждебном доме, придавленные тяжелым грузом будущего. Но в тот миг, в тишине комнаты, во мне родилось нечто новое. Не просто ненависть. Не просто страх. Я ощутила решимость. Решимость бороться за себя и Эсмеральду, за нашу свободу. И готовность заплатить за нее любую цену.

ГЛАВА 3

Тициана.

“Когда на тебя охотится лев, не беги от него — приведи к нему другого льва.

Война между хищниками — единственный шанс для добычи выжить и стать охотником.”

Неделю спустя, на седьмую ночь после фиесты, которая похоронила меня заживо, моя жизнь окончательно и бесповоротно разбилась.

Я носила ненавистное змеиное колье, как мне и было приказано. Но каждый раз, надевая его, я чувствовала, как холодные изумрудные глаза словно проникают под кожу, напоминая о будущих объятиях их хозяина.

В ту страшную ночь луна над Сонорой была огромной и кроваво-рыжей — luna de sangre (кровавая луна), как шептались между собой суеверные слуги. Дурное предзнаменование. Я бродила по внутреннему патио, пытаясь заглушить неясную тревогу и впитывая долгожданную прохладу ночи. Воздух приятно пах кактусами пейотльи далёким дымом от костров скотоводов. И вдруг эту умиротворяющую тишину пронзил крик.

Скорее даже не крик, а вой. Так кричит смертельно раненное животное, разрывающее глотку в мучительной агонии. И этот крик доносился из спальни родителей.

Я бросилась туда, не думая. Резная дубовая дверь была приоткрыта, и из щели лился тусклый свет канделябра, смешанный с красноватыми отблесками камина.

Картина, которую я увидела, заставила похолодеть мою кровь и навсегда врезалась в память.

Мой проклятый отец стоял над матерью, и его тень плясала на стенах. Не человек, но живое воплощение слепой, пьяной ярости. Он снял рубашку, так что я видела, как мышцы напрягались буграми под кожей, блестящей от пота и крови.

А мама… Моя прекрасная, хрупкая, несчастная мама была уже не женщиной, а скомканной тряпичной куклой на персидском ковре. Её белая ночная рубашка свисала с тела рваными клочьями, обнажая сине-багровые пятна. Она уже не молилась. Она захлебывалась и издавала хриплые, булькающие звуки.

— Хватит, ради бога, Бальтазар! Наши девочки…! — её шепот был едва различим.

— Заткнись, грязная сука! Я знаю… Знаю, как ты на него смотришь! Я всегда знал!...

Отец занес руку и ударил снова — резко, с холодной расчетливостью, вкладывая в это движение всю свою ненависть и жестокость. Сжатый кулак обрушился на слабое тело, и я услышала глухой, влажный хруст, от которого внутри всё оборвалось. Ребро. Он снова сломал ей ребро. В комнате запахло медью, текилой и удушающим страхом, от которого хотелось кричать, но горло не могло издать ни звука.

И в то мгновение что-то внутри меня лопнуло, и вспыхнула бешеная бурлящая ярость. Она ослепила меня, и я забыла про всё. Я была просто дочерью, видящей, как убивают её мать.

— ОСТАНОВИСЬ! — крик наконец вырвался из моей груди.

Я бросилась вперёд, вцепившись в его залитую кровью руку. Я кусала и царапала его, висла на нем всем телом, пытаясь оттащить отца от матери.

— Отстань, проклятая! — рявкнул он, и его взгляд, мутный от бешенства, упал на меня. И в этом взгляде монстра не было ничего человеческого.

Отец легко отшвырнул меня одной рукой, и я ударилась спиной о резной комод. Забыв про меня, он снова повернулся к своей жертве. Моя попытка остановить бешеного пса лишь добавила масла в огонь.

— Видишь! Даже моя дочь тебя защищает! Моя же кровь восстала против меня!

Он схватил мать за волосы, уже слипшиеся от крови, и с рычанием ударил её головой о резной мраморный угол камина. Раздался глухой стук, и тело матери обмякло и сползло на пол. Её красивые глаза были широко открыты. Они смотрели прямо на меня, но уже не видели. На тонком лице застыло изумление, как будто мама до последнего не верила в то, что отец лишил ее жизни.

В следующую секунду дверь с грохотом распахнулась и ворвался Аурелио де Фуэго.

Мой дядя, младший брат отца. Его волосы были всклокочены, одежда в беспорядке. Он застыл на пороге, увидев брата, стоящего над телом. Взглянул на меня. И, наконец, его растерянные глаза нашли её , и лицо дяди исказилось гримасой абсолютного ужаса. Издав сдавленный, животный стон, Аурелио бросился вперёд и упал на колени в лужу крови. Его дрожащие пальцы потянулись к лицу мамы.

— Ты… — он поднял голову, тяжело дыша, в его темных глазах плясало адское пламя. — ТЫ УБИЛ ЕЁ! УБИЛ ИЗАБЕЛЛУ!

Бальтазар неспешно вытер окровавленные костяшки пальцев о шёлковую занавеску. Он даже не взглянул на тело убитой им жены. Его взгляд скользнул по брату, и на губах заиграла уродливая, торжествующая усмешка.

— Плачешь, братец? Как всегда, опоздал. Ты пришел слишком поздно.

Аурелио вскочил, трясясь от гнева.

— Она должна была стать моей! — выкрикнул он. — Ты хотел её только потому, что я её любил! Чтобы сломать меня! Ты никогда не заслуживал её!

Отец фыркнул. В его глазах снова вспыхнуло холодное, злорадное удовольствие.

— Наш отец считал, что я сильнее. И более достоин нашего имени. И он был прав. Она была моим трофеем. А трофеи выигрывают, а не выпрашивают. Но ты всегда был жалким попрошайкой, Аурелио. Её любви. Моей власти. Моих объедков.

Бальтазар плюнул на пол рядом с мертвым телом. и его плевок смешался с кровью моей матери.

— А теперь хватит хныкать и сделай что-то полезное, братец. Прибери это. Чтобы к утру здесь не осталось и следа. И если кто спросит… Она просто упала с лестницы и …умерла. Понял?

Аурелио побледнел. Казалось, он вот-вот бросится на отца и вцепится ему в глотку. И я ждала этого, когда глаза дяди метали молнии ярости, боли и бессилия. Я жаждала этого, когда внутри него бушевала буря.

Но прошла секунда. Другая. И я увидела, как эта буря гаснет. Не из-за страха. Но из-за леденящего осознания реальности. Дядя Аурелио знал, что на этой земле его брат — всесильный хозяин, и никто не смеет ослушаться его приказа. И что любой протест сейчас будет не просто бесполезен, он приведет к смерти. Приняв это, дядя резко кивнул. Один раз. Но я чувствовала и видела — ненависть в глазах и сердце дяди не исчезла. Она просто на время затаилась.

Отец же, удовлетворённый унижением брата, уже шагал к двери. Неожиданно его взгляд зацепился за меня.

— А ты — бросил он — иди в свою комнату. И если ты выйдешь до рассвета или скажешь кому-нибудь хоть слово… То пожалеешь, что не лежишь рядом со своей никчемной матерью.

Я молча склонила голову, и дверь за ним тяжело захлопнулась.

Еще несколько долгих минут Аурелио стоял неподвижно. Потом он медленно опустился на колени рядом с мамой, взял её холодную руку и прижался губами.

Я отползла подальше, в тень. В ту ночь во мне умерла девочка. Мой беспощадный отец своими руками выжег невинность из моей души. А на опустошённом пепелище родилось нечто новое. Холодное. Твёрдое. И безжалостное…

С той ночи я затаилась. Превратилась в призрак собственного дома. Невидимость стала моим главным оружием, а подслушивание — искусством, которое я освоила в совершенстве .

Я изучила наш особняк лучше, чем любой архитектор. За несколько следующих месяцев я отыскала все укромные места в этой каменной крепости: узкую служебную лестницу за гардеробной матери, которая вела в маленькую подсобку над кухней; маленький черный балкончик для цветов в комнате для гостей, откуда, прижавшись к стене, можно было расслышать каждое слово, долетавшее из открытого настежь окна отцовской спальни; и главное — небольшую каморку, смежную с кабинетом отца, где хранились охотничьи трофеи и старые карты. Я залезала в большой шкаф, пряталась между тяжелыми шкурами пум, прижималась ухом к задней стенке и, едва дыша, прислушивалась ко всему, что происходило в кабинете.

Я научилась двигаться мягко и бесшумно, словно кошка, подробно изучила и запомнила расписание ночных обходов охраны. Моими верными помощниками на пути к цели стали острый слух, цепкая память и старая потрёпанная тетрадь в переплёте из воловьей кожи, которую я нашла в кладовой. Криптографией я не владела, но легко придумала свой шифр — смесь детских значков, которые мы рисовали с Эсме в детстве, и первых букв испанских слов. Этот нехитрый шифр стал моим личным тайным языком. Языком мести.

Так я узнала, что грузовики с кокаином, замаскированные под фуры с лаймом, идут не через оживлённый Тамаулипас, а через глухие горные серпантины Дуранго под охраной армейского конвоя — за это отец платил огромные деньги высокопоставленным чиновникам и политикам. Что оружие из Гватемалы прибывает в крошечный частный порт в Кампече под видом буровых установок, а разгрузка идёт ночью под рёв генераторов настоящей нефтяной платформы. Что капитан федеральной полиции Фелипе Барсена получает процент с каждой партии наркотиков, прошедшей через его КПП, а его преступная слабость к мальчикам-подросткам тщательно скрывается. Я выяснила, что судья Кандела решает все дела в пользу отца в обмен на оплату лечения сына в Швейцарии и доступ к девочкам «немного моложе нашей Эсме» — эта фраза, однажды отстраненно произнесённая отцом в кабинете, заставила меня сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. Я узнала всё о схемах отмывания денег через обменные пункты в Тихуане, о покупке недвижимости в Лос-Анджелесе, и о новом финансовом потоке — в биткоинах, ключи к кошелькам которых были записаны в конце его ежедневника странным набором символов,больше похожих на абракадабру.

Я собирала части вселенной Бальтазара де Фуэго, будто смертоносную мозаику. И постепенно у меня накопилось достаточно фактов, чтобы погубить отца. Но не было руки, которая могла бы нанести решающий удар. Мне нужен был меч. Меч возмездия.

И я узнала о нём случайно. Вернее, сама судьба подсунула мне эту нить.

Это произошло спустя примерно восемь месяцев после похорон матери. Отец по непонятной причине был на взводе и сильно нервничал. Как оказалось, он ожидал одного из своих верных людей, и едва тот прибыл, отец поспешил скрыться с ним в своем кабинете. Поняв, что происходит что-то важное, я привычно пробралась в знакомую каморку и притаилась в шкафу.

— Он знает — говорил подручный отца, и в его голосе отчетливо звучала паника. — Ломбарди знает, что это был наш заказ. Его брат, Стефано, закрыл его собой. Это объявление войны.

— Карлос, ты меня уверял, что стрелок — профессионал! Что он — призрак и его нельзя вычислить! Но твой профи не только подстрелил не того, он еще и попался! — от низкого голоса отца у меня по спине побежали мурашки.

— Ломбарди нашли стрелка — продолжал шипеть отец. — А мы нашли его отрезанную голову с выколотыми глазами. В коробке с нашим логотипом, доставленную курьером прямо ко входной двери нашего клуба в Мехико. Со вложенной запиской: «С обещанием скорой встречи из Нью-Йорка. Следующий подарок будет для тебя лично. Твой новый сосед, А.Л.»

Тишина в кабинете стала густой, как смола. Я почувствовала, как в горле пересохло и стало трудно дышать. Ломбарди.

— Он не просто выжил. Он послал сигнал. Ясный и чёткий. Анджело Ломбарди знает, что я пытался его убить и тяжело ранил его брата. И теперь это уже не просто территориальные разборки. Это его личная вендетта.

— Что же нам делать? — Карлос говорил неуверенно, явно опасаясь гнева скорого на расправу отца.

— Готовиться — отец произнёс это слово с такой ледяной ясностью, что мне стало страшно.

— Ломбарди умён. Он силен и не знает пощады. И теперь у него есть личная причина для войны — кровь брата. Это худший вид врага. Он не остановится, пока не доберётся до самого сердца Лос-Сетас. До меня. И он доберётся. Это вопрос времени.

В голосе моего несгибаемого отца была не просто злость. Я уловила напряжение и …страх? Лёгкий, почти неразличимый посторонним, но настоящий. Бальтазар де Фуэго впервые в жизни кого-то опасался.

Вот оно. Я нашла свой меч. Анджело Ломбарди. Не просто враг, а гроза, которая уже нависла над домом моего отца, собирая силы для безжалостного удара.

Я выждала ещё несколько ночей, собирая информацию, как белка орехи. И однажды, глубокой ночью, когда я снова пробралась в кабинет, чтобы сфотографировать новые страницы ежедневника, я услышала тихий шорох за спиной.

Я испуганно обернулась, ожидая увидеть отца. Но в дверном проёме стоял дядя Аурелио. И смотрел он отнюдь не на меня. Его взгляд был прикован к раскрытой записной книжке на столе. И к старому телефону в моей руке, на который я только что снимала доказательства.

Мы замерли в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов на каминной полке.

— Тициана, ты роешь себе могилу с такой скоростью, что брату даже лопатой махать не придётся — наконец нарушил молчание дядя, беззвучно закрывая дверь. — Если мой брат поймает тебя с этим…

— Он убьёт меня — спокойно закончила я за него, не отводя взгляда. — Как убил мою мать. Но он сделает это в любом случае. Только после того, как продаст Кальдерону. А Эсме… — я запнулась, и мой голос предательски дрогнул.

— Он уже смотрит на неё. Я видела его взгляд. Он оценивает её, как актив. Следующий на очереди.

Аурелио подошёл ближе, и в тусклом свете настольной лампы я увидела его лицо. оно не выражало ни ужаса, ни упрёка. В его глубоко посаженных глазах, которые потухли со дня смерти моей матери, теперь тлели угли. Не пепел воспоминаний, а живые, горячие угли давней ненависти.

— Что ты собираешься делать со всем этим? — он кивком указал на телефон и ежедневник.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом. вот и настал момент истины:

— Я уничтожу его. Полностью. Но для этого мне нужен человек, который ненавидит его так же сильно, как я.

Аурелио замер. Его глаза расширились на долю секунды, но не от удивления — скорее, от признания неизбежности.

— И?

— Анджело Ломбарди, — произнесла я, и имя прозвучало в тишине, как приговор. — Дон Каморры в Нью-Йорке. Отец пытался убить его и потерпел неудачу. И да, отец уже получил от него «подарок». Он знает, что Ломбарди идёт за ним. И он боится.