Франкизм в Испании. Истребление несогласных

После установления Республики, убежденный, что его арестуют за деятельность в защиту монархии, Мола скрылся. Затем 21 апреля 1931 года он сдался военному министру Мануэлю Асанье. За четыре дня до этого генерал Дамасо Беренгер был арестован за свою роль в марокканских войнах, как премьер-министр, а затем как военный министр во время краткого судебного разбирательства и казни 2 прореспубликанских мятежников капитанов Фермина Галана и Анхеля Гарсии Эрнандеса. Аресты Молы и Беренгера укрепили уверенность правых в мстительности Республики[178]. В глазах «африканцев» Беренгер подвергался преследованиям за участие в войне, в которой они рисковали своими жизнями, и за соблюдение военных уставов при осуществлении военного трибунала над мятежниками Галаном и Гарсией Эрнандесом. Точно так же они считали Молу героем африканской войны, который, будучи генеральным директором службы безопасности, всего лишь выполнял свою работу по борьбе с подрывной деятельностью. «Африканцы» были разгневаны тем, что преследовались те, кем они восхищались, в то время как те, кто замышлял против диктатора, вознаграждались. Аресты дали таким «африканцам», как Мануэль Годед, Хоакин Фанхуль, Мола и Франко, оправдание их инстинктивной враждебности к Республике. Они считали офицеров, получивших преференции от Республики, лакеями евреев и масонов, слабаками, потворствовавшими толпе.

В ожидании суда за применение чрезмерной силы против студенческой демонстрации 25 марта Мола был заключен в «сырую и дурно пахнущую камеру» военной тюрьмы[179]. 5 августа Асанья добился замены его содержания там на домашний арест, но, что неудивительно, видя, что те, кого он недавно обезвреживал, теперь занимают руководящие посты, Мола питал неистовую враждебность к Республике и личную ненависть к Асанье. Параноидальные отчеты Карлавильи и досье, предоставленные РОВС, убедили его в том, что победу демократического режима организовали евреи и масоны. В конце 1931 года в первом томе своих мемуаров он писал об угрозе масонства: «Когда, выполняя свои обязанности, я расследовал вмешательство масонских лож в политику Испании, я осознал огромную силу, имевшуюся в их распоряжении, причем не в виде самих лож, а в виде могущественных фигур, которые управляли ими из-за границы, – евреев». Acción Española отметил появление книги восторженной девятистраничной рецензией Эухенио Вегаса Латапье, одного из основателей журнала и ярого сторонника насилия против Республики[180].

К тому времени, когда Мола приступил к написанию второго тома своих мемуаров, он стал более откровенным в своих нападках на масонов и евреев. Сам он объяснял это тем, что, помимо отчетов генерала Миллера, он прочитал работы отца Тускетса и «Протоколы сионских мудрецов». Так, Мола писал, что приход Республики был следствием ненависти евреев и масонов к Испании:

Какие рациональные мотивы существуют, чтобы объяснить, почему мы, испанцы, вызываем ненависть у выходцев из Израиля? В основном три: зависть, которую вызывает у них любая раса, имеющая собственное отечество; наша религия, к которой они испытывают неиссякаемое отвращение, поскольку винят ее в том, что они разбросаны по всему миру; память об их изгнании, которое произошло не по прихоти короля, как часто утверждают, а потому, что этого потребовал народ. Таковы три вершины масонского треугольника испанских лож[181].

В декабре 1933 года Мола написал заключение к своей крайне полемической книге El pasado, Azaña y el porvenir («Прошлое, Асанья и будущее»), в которой он коснулся широко распространенной враждебности военных к Республике в целом и к Асанье в частности. Оскорбленный тем, что он считал непатриотичным антимилитаризмом левых, Мола объяснял это различными причинами, в основном тем, что:

загнивающие нации являются излюбленными жертвами паразитических международных организаций, используемых, в свою очередь, великими державами, извлекающими выгоду из ситуации в слабых странах, где такие организации имеют наибольший успех, подобно тому, как нездоровые организмы являются наиболее благоприятной средой для распространения болезнетворных микробов. Примечательно, что все подобные организации находятся под контролем евреев, если не под их непосредственным руководством… Евреев не волнует уничтожение одной нации, или десяти, или всего мира, потому что они, обладая исключительной способностью извлекать пользу из величайших катастроф, просто завершают свою программу. То, что произошло в России, является актуальным примером, который очень волнует Гитлера. Канцлер Германии – фанатичный националист – убежден, что его народ не сможет подняться, пока евреи и паразитические организации, которые они контролируют или находятся под их влиянием, остаются в народе. Вот почему он безжалостно преследует их[182].

Угрюмый и застенчивый Мола ранее не пользовался популярностью. Благодаря этому бестселлеру он стал объектом восхищения среди самых реакционных военных и гражданских лиц[183].

С 1927 года Мола и Франко были заядлыми читателями женевского антикоммунистического журнала Bulletin de l’Entente Internationale contre la Troisième Internationale («Бюллетень Международного союза против Третьего Интернационала»). В бытность Молы генеральным директором службы безопасности его агенты сочиняли преувеличенные отчеты о предполагаемой угрозе со стороны Коминтерна (Третьего Интернационала). Мола передавал эти сомнительные отчеты в Entente Internationale в Женеву, где их включали в журнал и отправляли обратно в Испанию Франко и другим военным-подписчикам в качестве неопровержимых фактов. Entente Internationale был основан швейцарским правым Теодором Обером и белым русским эмигрантом Жоржем Лодыженским. Лодыженский придавал своим публикациям яростный антисемитский и антибольшевистский характер и восхвалял достижения фашизма и военных диктатур как оплота борьбы с коммунизмом. Пользуясь тесными контактами с «Антикоминтерном»[184], организацией, управлявшейся из Министерства пропаганды Йозефа Геббельса, Entente Internationale умело выбирал влиятельных людей и снабжал их сообщениями, в которых якобы раскрывались планы предстоящих коммунистических наступлений. Материалы Entente Internationale, которые читали Франко, Мола и другие военные, изображали Вторую республику как троянского коня для коммунистов и масонов, намеревавшихся натравить безбожные орды Москвы на Испанию и все ее великие традиции[185]. Для испанских крайне правых и многих их союзников за рубежом Вторая республика являлась форпостом Мудрецов Сиона[186].

Один из самых видных лидеров испанского фашистского движения, Онесимо Редондо Ортега, горячо верил в «Протоколы». Редондо учился в Германии и был близок к иезуитам. Большое влияние на него оказал отец Энрике Эррера Ория, брат редактора El Debate Анхеля Эрреры Ория. Отец Эррера поддерживал Онесимо в убеждении, что коммунисты, масоны и иудеи сговорились уничтожить религию и отечество, и рекомендовал ему прочитать пропитанный ненавистью антиеврейский и антимасонский трактат Леона Понсена Las fuerzas secretas de la Revolución. F…M… – Judaismo, где «F…M…» означало, конечно же, «масонство» (Freemasonry). Таким образом, узнав о «Протоколах», Онесимо перевел и опубликовал сокращенный текст в своей газете Libertad в Вальядолиде, версию, позже переизданную с примечаниями, явно связывавшими ее общие обвинения с конкретными обстоятельствами Второй республики[187].

Ультраправая пресса в целом рассматривала «Протоколы» как серьезное социологическое исследование. Поскольку в Испании было мало евреев, «еврейский вопрос» едва ли имел место там. Однако испанский «антисемитизм без евреев» был связан не с реальными евреями, а с абстракцией мнимой международной угрозы. Антисемитизм занимал центральное место в интегралистском католицизме и восходил к предательству Иудой Искариотом Иисуса Христа, а также к средневековым мифам и страхам, связанным с ритуальными убийствами евреями детей. Теперь же страх перед революцией придал ему особую современную актуальность. Представление о том, что все, кто принадлежал к левым партиям, были прихвостнями евреев, подкреплялось ссылками на левых и евреев, бежавших от нацизма и нашедших убежище во Второй республике. По мнению карлистской прессы, немногие прибывшие евреи являлись авангардом мировой революции и намеревались отравить испанское общество порнографией и проституцией[188]. Выступая против урбанизма и индустриализма, либерализма и капитализма, всех идеологий, связанных с евреями и масонами, карлисты стремились уничтожить Республику путем вооруженного мятежа и установить своего рода идиллическую сельскую теократию[189].

Консервативные представители интеллигенции утверждали, что евреи поработили испанский рабочий класс с помощью различных диверсионных приемов. Одним из предполагаемых последствий этого порабощения было то, что испанские рабочие сами приобрели восточные качества. Радикальные правые Испании стали считать рабочий класс пронизанным еврейским и мусульманским коварством и варварством. Самым радикальным сторонником этой точки зрения был идеолог карлистов конца XIX века Хуан Васкес де Мелья. По его мнению, еврейский капитал финансировал либеральные революции и теперь стоял за коммунистической революцией, чтобы в союзе с мусульманскими ордами уничтожить христианскую цивилизацию и навязать миру еврейскую тиранию. Даже король Альфонсо XIII считал восстание племен Рифа «началом всеобщего восстания всего мусульманского мира, подстрекаемого Москвой и международным еврейством»[190]. Идеологи карлистов воспринимали данные идеи всерьез, утверждая, что «четыре всадника Апокалипсиса – иудаизм, коммунизм, масонство и смерть» – уже контролируют Великобританию, Францию и Австралию и что Испания вскоре также окажется под их властью[191].

Книги Васкеса де Мельи и других карлистских идеологов с жадностью поглощал полковник Хосе Энрике Варела во время своего тюремного заключения после «санхурхады». Сравнивая успех переворота Примо де Риверы в 1923 году и провал Санхурхо в 1932 году, энергичный и бесстрашный Варела был убежден, что для успешного военного восстания необходима значительная поддержка гражданского населения. Он считал, что ее можно найти в карлистском ополчении «Рекете». Хотя он сопротивлялся призывам возглавить исключительно карлистское восстание, поскольку для этого требовался кто-то более высокопоставленный, например Франко, Варела взялся превратить «Рекете» в боеспособную гражданскую армию. Так как он все еще находился под полицейским наблюдением, во время своих поездок в северный тыл карлистов, Наварру, он пользовался псевдонимом «Дон Пепе». Ежедневной подготовкой руководил национальный инспектор «Рекете», подполковник в отставке Рикардо де Рада, который также занимался подготовкой ополчения Фаланги[192]. Аналогично в 1934 году другой из участвовавших в «санхурхаде» офицеров, капитан Гражданской гвардии Лисардо Доваль, обучал военизированные отряды Juventud de Acción Popular (молодежное движение католической партии Хиля Роблеса, CEDA).

Карлисты, теологи и «африканцы» были в числе тех, кто своими сочинениями и речами создавал атмосферу социальной и расовой ненависти. Среди них был и Онесимо Редондо. Хотя его нельзя назвать фигурой национального масштаба, он заслуживает внимания и как один из основателей испанского фашизма, и потому, что во многом благодаря его идеям его родной город Вальядолид пережил больше политического насилия, чем другие провинциальные столицы Кастилии. Будучи молодым юристом, Онесимо Редондо состоял в Acción Nacional (так первоначально называлась Acción Popular), католической политической группе, основанной 26 апреля 1931 года Анхелем Эррерой Орией и поддерживавшейся главным образом кастильскими фермерами. В начале мая он создал местное отделение этой группы в Вальядолиде и возглавил ее пропагандистскую кампанию в преддверии парламентских выборов.

13 июня Онесимо выпустил первый номер полумесячной, а затем еженедельной антиреспубликанской газеты Libertad. После того как 28 июня республиканско-социалистическая коалиция получила подавляющее большинство голосов, Онесимо отверг демократию, порвал с Acción Nacional и в августе основал фашистскую партию Juntas Castellanas de Actuación Hispánica («Кастильские испаноязычные группы активистов»)[193].

10 августа в Libertad он опубликовал пламенное воззвание, в котором выразил свою приверженность традиционным сельским ценностям Старой Кастилии, социальной справедливости и насилию. Он написал: «Исторический момент, мои юные соотечественники, обязывает нас взять в руки оружие. Давайте узнаем, как использовать его, чтобы защищать то, что принадлежит нам, а не служить политикам». Для него «национализм – это движение борьбы, он должен включать в себя агрессивные, насильственные действия на службе защиты Испании от внутренних предателей»[194]. Несомненно, Онесимо Редондо и Juntas внесли значительную долю жестокой конфронтации в город, ранее отличавшийся спокойствием своих трудовых отношений[195]. Онесимо призвал «несколько сотен молодых воинов в каждой провинции, дисциплинированных идеалистов, рвать в клочья этот грязный фантом красной угрозы». Его рекруты вооружались для уличных боев с преимущественно социалистическим рабочим классом Вальядолида. Онесимо писал о необходимости «культивировать дух жестокости, военного конфликта». Собрания Juntas проводились фактически втайне. В течение следующих нескольких лет его рвение к насилию становилось все более явным[196].

Недостаточное количество членов Juntas вынудило Онесимо искать связи с группами единомышленников. В результате его взгляд упал на первую открыто фашистскую группу в Испании, крошечную La Conquista del Estado («Завоевание государства»), которую возглавлял Рамиро Ледесма Рамос[197]. Родом из Саморы, Ледесма работал в почтовом отделении в Мадриде. Будучи увлеченным приверженцем немецкой философии, он основал свою группу в феврале 1931 года в убогой комнатушке в одном из мадридских офисных зданий. Электричества там не было, а из мебели стоял только стол. Десять участников подписали составленный Ледесмой манифест под названием «Завоевание государства». 14 марта начала издаваться одноименная газета. Несмотря на равнодушие общественности и преследования полиции, она просуществовала год[198]. В первом номере Libertad Онесимо Редондо положительно отозвался о газете Ледесмы Рамоса: «Мы одобряем боевой пыл и рвение La Conquista del Estado, но нам не хватает антисемитской активности, которая необходима этому движению, чтобы оно было эффективным и шло в верном направлении»[199]. Хотя Редондо перевел Mein Kampf Гитлера, его антисемитизм больше опирался на политику кастильской королевы XV века Изабеллы Католички, чем на нацизм. Антисемитизм был постоянной темой в его работах. Например, в конце 1931 года он назвал школы совместного обучения, введенные Второй республикой, примером «действий евреев против свободных наций: преступления против здоровья народа, за которое предатели должны поплатиться своими головами»[200].

В октябре 1931 года Онесимо встретился с Ледесмой Рамосом в Мадриде. В течение следующих нескольких недель, на нескольких встречах в Мадриде и Вальядолиде, они договорились о свободном слиянии двух своих групп в Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista (JONS, Союзы национал-синдикалистского наступления). Созданная 30 ноября 1931 года, JONS переняла красно-черные цвета анархо-синдикалистской CNT и сделала своим символом эмблему католических королей – ярмо и стрелы. Она была антидемократической и империалистической, объявляла Гибралтар, Марокко и Алжир принадлежащими Испании и стремилась к «уничтожению, роспуску антинациональных, марксистских партий». Для этого требовалось сформировать «национал-синдикалистское ополчение», «чтобы противопоставить красному насилию националистическое насилие». Ледесма Рамос утверждал, что политическое насилие законно, и выступал за создание вооруженных отрядов по образцу итальянских фашистских сквадр[201] для подготовки к восстанию или государственному перевороту[202]. На практике отряды JONS нападали на левых студентов, а в июне 1933 года разграбили мадридское отделение Ассоциации друзей СССР[203].

В Вальядолиде Онесимо уделял все больше времени превращению сорока с лишним своих последователей в воинов того, что он теперь называл «организованным антикоммунистическим ополчением». Вскоре они будут вовлечены в кровавые столкновения с левыми студентами и рабочими в Вальядолидском университете и на улицах города. Для ополчения закупались пистолеты, много времени уходило на обучение. Уже весной 1932 года Онесимо Редондо писал о грядущей гражданской войне: «Война приближается; насилие неизбежно. Нет смысла отвергать ее. Глупо убегать от войны, когда они собираются воевать с нами. Главное – готовиться к победе, а чтобы победить, нужно перехватить инициативу и перейти в наступление». 3 мая 1932 года на главной площади Вальядолида произошло ожесточенное столкновение боевиков Онесимо с левыми, после которого более 20 человек были госпитализированы. Самого Онесимо приговорили к двум месяцам тюрьмы за перегибы в Libertad[204].

Тюремное заключение нисколько не умерило пыл Онесимо Редондо. Его статья, опубликованная в фашистском ежемесячнике JONS в мае 1933 года, демонстрировала усиливавшуюся озлобленность его мыслей и повторяла отождествление Санхурхо испанского рабочего класса с арабами:

Марксизм с его мусульманскими утопиями, с правдой его диктаторского железа и с безжалостным властолюбием его магнатов-садистов внезапно возобновляет падение Культуры и свобод, как современное вторжение сарацинов… Эта несомненная опасность – африканизации во имя прогресса – отчетливо видна в Испании. Мы можем категорически заявить, что наши марксисты – самые африканские из всей Европы… Исторически мы являемся зоной трения между цивилизованным и африканским, между арийским и семитским… По этой причине поколения, которые строили отечество, которые освободили нас от роли извечного продолжения Темного континента, подняли свои мечи против атак с юга и никогда не вкладывали их в ножны… Великая Изабелла приказала испанцам всегда следить за Африкой, побеждать ее и никогда больше не подвергаться нападению с ее стороны. Был ли Пиренейский полуостров полностью деафриканизирован?

Нет ли угрозы нового вида африканского господства здесь, где так много корней мавританского духа сохранилось в характере расы, идущей в авангарде Европы? Мы беспристрастно задаем этот важный вопрос и сразу же отвечаем на него, подчеркнув очевидную опасность новой африканизации:

«марксизм». Во всем мире существует еврейский, или семитский, заговор против западной цивилизации, но в Испании он может более тонко и быстро соединиться с семитским элементом – с африканским элементом. Его можно увидеть во всей его первобытной свежести в наших южных провинциях, где мавританская кровь живет в недрах расы… Последователь испанского марксизма, особенно андалусский, вскоре берет зажигательный факел, врывается в поместья и фермы, движимый бандитским подсознанием, поощряемый мадридскими семитами; он хочет хлеба, не зарабатывая его, он хочет бездельничать и быть богатым, получать удовольствия и мстить… и окончательной победой марксизма будет реафриканизация Испании, победа объединенных семитских элементов – евреев и мавров, аристократов и плебеев, которые этнически и духовно выжили на полуострове и в Европе»[205].

Связывая марксизм как изобретение евреев и его предполагаемую угрозу «реафриканизации» Испании, Редондо отождествлял две архетипические группы «других» Испании – евреев и мавров – с Республикой. Его вывод, разделявшийся многими правыми, заключался в том, что для предотвращения подчинения Испании современным врагам была необходима новая Реконкиста. Его взгляды на легитимность насилия были схожи со взглядами крайне правых католиков, представленными в трудах Кастро Альбаррана[206].

Антисемитизм встречался у большинства испанских правых. В одних случаях это были смутные чувства, порожденные традиционным негодованием католиков по поводу судьбы Иисуса Христа, в других – кровожадное оправдание насилия над левыми. Любопытно, что ожесточенность Онесимо Редондо представляла собой нечто вроде исключения в зарождавшемся фашистском движении в Испании. Ледесма Рамос считал, что антисемитизм актуален только для Германии[207]. Лидер фалангистов Хосе Антонио Примо де Ривера практически не интересовался «еврейской проблемой», кроме случаев, когда речь шла о еврейско-марксистском влиянии на рабочий класс. Тем не менее фалангистская газета Arriba утверждала, что «иудейско-масонский Интернационал является создателем двух великих зол, постигших человечество: капитализма и марксизма». Хосе Антонио Примо де Ривера разделял с другими правыми убеждение о правомерности насилия в отношении Республики, которая, по его мнению, находилась под влиянием евреев и масонов[208]. Он одобрял нападения фалангистов на принадлежащие евреям универмаги SEPU весной 1935 года[209].

Отождествление рабочего класса с иностранными врагами основывалось на запутанной логике, согласно которой большевизм являлся еврейским изобретением и евреи были неотличимы от мусульман, а значит, левые стремились подчинить Испанию господству африканцев. Таким образом, враждебность к испанскому рабочему классу выставляли как правомерный акт испанского патриотизма. По мнению другого члена Acción Española, бывшего либерала, ставшего ультраправым, Рамиро де Маэсту, испанская нация была выкована в борьбе с евреями (наглыми ростовщиками) и маврами (дикарями, лишенными цивилизации)[210]. В одной из своих статей лидер монархистов Хосе Кальво Сотело четко сформулировал расистский аспект антилевого дискурса, назвав лидера социалистов Франсиско Ларго Кабальеро «марокканским Лениным»[211]. Хосе Антонио Примо де Ривера также поддерживал эту ассоциацию левых с маврами. В своих размышлениях во время тюремного заключения в 1936 году он интерпретировал всю историю Испании как бесконечную борьбу между готами и берберами. Дух первых жил в монархических, аристократических, религиозных и военных ценностях, а дух вторых – в сельском пролетариате. Он считал Вторую республику «новым берберским вторжением», означавшим уничтожение европейской Испании[212].

Хиль Роблес, хотя и не так открыто, как Санхурхо или Онесимо Редондо, также выражал мнение, что насилие против левых было законным по причине расовой неполноценности последних. Частое использование им слова «реконкиста» связывало враждебность к левым в 1930-е годы с центральной эпопеей испанского национализма – борьбой за освобождение Испании от ислама в период с 722 по 1492 год. Во время своей предвыборной кампании перед выборами в ноябре 1933 года, 15 октября в Monumental Cinema в Мадриде, он заявил: «Мы должны отвоевать Испанию… Мы должны дать Испании подлинное единство, новый дух, тоталитарное государственное устройство… Для меня сегодня существует только одна тактика: развернуть антимарксистский фронт, и чем шире, тем лучше. Сейчас необходимо безжалостно громить социализм». В этот момент Антонио Гойкоэчеа, лидера крайне правой группы Acción Española, пригласили встать и удостоили бурной овации. Затем Хиль Роблес продолжил свою речь на языке, неотличимом от языка правых заговорщиков:

Мы должны основать новое государство, очистить отечество от иудействующих масонов… Мы должны перейти к новому государству, а это сопряжено с обязанностями и жертвами. Какая разница, если нам придется проливать кровь!.. Нам нужна полная власть, и именно этого мы требуем… Для достижения этого идеала мы не собираемся тратить время на архаичные формы. Демократия – не цель, а средство для того, чтобы отвоевать новое государство. Когда придет время, парламент либо подчинится, либо мы его ликвидируем[213].

El Socialista назвала выступление Хиля Роблеса «настоящей фашистской тирадой». Левые восприняли ее как реальную политику его якобы умеренной массовой партии CEDA (Испанская конфедерация автономных правых). Конечно, каждое его предложение встречалось восторженными аплодисментами. Фернандо де лос Риос, министр образования и изящных искусств с октября 1931 года, умеренный социалист и выдающийся профессор права, подвергался антисемитским нападкам за свою политику терпимости к еврейским школам и выражения симпатии к сефардской[214] общине в Марокко. Он отметил, что призыв Хиля Роблеса к чистке евреев и масонов отрицал юридические и политические постулаты Республики[215]. Предвыборные плакаты CEDA провозглашали, что Испания должна быть спасена от «марксистов, масонов, сепаратистов и евреев». Все левые силы – анархисты, социалисты, коммунисты, либеральные республиканцы, региональные националисты – осуждались как антииспанские[216]. Поэтому насилие против них объявлялось законным и, более того, острой патриотической необходимостью.