Франкизм в Испании. Истребление несогласных

Попытки Республики упорядочить офицерский корпус вызвали враждебность многих офицеров, но особенно «африканцев». Генерал Хосе Санхурхо, генеральный директор Гражданской гвардии и выдающийся ветеран-«африканец», одним из первых публично отождествил покоренные племена Марокко с испанскими левыми – перенос расовых предрассудков, которые способствовали дикости, проявленной Африканской армией в годы Гражданской войны. Санхурхо выпалил это после совершенного в отдаленной бедной деревне Кастильбланко в Бадахосе насилия, когда жители деревни убили 4 гвардейцев в порыве коллективной ярости из-за систематических притеснений. Социалистический профсоюз рабочих-земледельцев, Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra (FNTT), объявил сорокавосьмичасовую забастовку в провинции в знак протеста против постоянных нарушений землевладельцами социального законодательства Республики. 31 декабря 1931 года в Кастильбланко гвардейцы, подстрекаемые мэром, открыли огонь по мирной демонстрации забастовщиков: 2 человека были ранены, 1 – убит. Потрясенные, разъяренные жители деревни напали на 4 гвардейцев и забили их до смерти. Для левых события в Кастильбланко были результатом долгой истории ужасающих экономических лишений в этом районе[102].

Санхурхо очень разозлился, потому что из-за обязанности ехать в Кастильбланко ему пришлось пропустить большой светский свадебный банкет в Сарагосе[103]. 2 января 1932 года, когда он прибыл в деревню, где теперь находился внушительный отряд гвардейцев, дежурный офицер указал на сотню заключенных или около того со словами: «Вот убийцы, посмотрите на их лица!» Санхурхо взорвался: «Но разве вы их еще не убили?» С заключенными обращались крайне жестоко. В течение семи дней и ночей их держали раздетыми до пояса и при минусовой температуре заставляли стоять с поднятыми руками. Если они падали, их били прикладами. Несколько человек умерли от пневмонии. Выступая перед журналистами на похоронах убитых гвардейцев, Санхурхо сравнил рабочих Кастильбланко с мавританскими племенами, с которыми он сражался в Марокко, и сказал: «В одном из уголков провинции Бадахос у племени рифийцев есть база». Он лживо заявил, что после колониальной катастрофы в битве при Анвале в июле 1921 года, когда погибли 9000 солдат, «даже в Монте-Арруит, когда рухнуло командование Мелильи, трупы христиан не были изуродованы с такой дикостью»[104].

Эти предрассудки повторялись в национальной и местной прессе журналистами, которые никогда не были в Кастильбланко. Монархичская ежедневная газета ABC отмечала, что «наименее цивилизованные представители племени Риф не были хуже»[105]. Правые журналисты описывали безземельных рабочих Эстремадуры как «этих рифийцев без Рифа» и называли их «берберами, дикарями, кровожадными дикарями и марксистскими ордами». В целом сообщения местных газет о Кастильбланко отражали воинственно-расистские настроения сельской элиты. Жители Кастильбланко, а в более широком смысле и весь сельский пролетариат представлялись как низшая раса, ужасные примеры расового вырождения. Их часто называли недочеловеками и ненормальными. Красочные преувеличенные описания потворствовали древним страхам уважаемых классов: так, утверждение о том, что женщина танцевала на трупах, напоминало о шабаше ведьм[106]. Частое явное заключение сводилось к тому, что сельский пролетариат должен был быть принужден к порядку так же, как и колониальный враг в Марокко, и звучали призывы усилить Гражданскую гвардию современными моторизованными подразделениями[107].

В течение недели после инцидента в Кастильбланко в результате кровавой мести Гражданской гвардии погибли 18 человек. Через три дня после Кастильбланко гвардейцы убили 2 и ранили 3 человек в Саламеа-де-ла-Серена (Бадахос). Два дня спустя 1 забастовщик был застрелен в Кальсада-де-Калатрава и 1 – в Пуэртольяно (обе – деревни в провинции Сьюдад-Реаль); 2 забастовщика были убиты и 11 – ранены в Эпиле (Сарагоса); и еще 2 забастовщика были убиты и 15 ранены в Хересе (в Валенсии), причем 9 из них – тяжело. 5 января 1932 года произошла самая шокирующая из этих акций, когда 28 гвардейцев открыли огонь по мирной демонстрации в Арнедо, небольшом городке в северной кастильской провинции Логроньо.

Одним из основных источников трудоустройства в Арнедо была обувная фабрика, принадлежавшая Фаустино Муро, человеку крайне правых убеждений. В конце 1931 года он уволил нескольких своих рабочих за то, что они не проголосовали за монархистов на апрельских выборах, а других – за принадлежность к UGT. Дело передали в местный арбитражный комитет, который вынес решение в пользу рабочих, но Муро отказался вернуть им работу. Вследствие этого перед зданием аюнтамьенто (мэрии) состоялся митинг протеста. Без видимого повода Гражданская гвардия открыла огонь, застрелив рабочего, беременную мать двадцати шести лет, ее двухлетнего сына и еще 3 женщин, находившихся рядом. Пулевые ранения получили еще 50 горожан, среди которых было много женщин и детей, в том числе младенцев. В течение следующих нескольких дней еще 5 человек умерли от ран. Также многим пострадавшим, среди которых был пятилетний мальчик и вдова с шестью детьми, пришлось ампутировать конечности[108]. В первые месяцы Гражданской войны жители Арнедо пострадали еще больше. С конца июля по начало октября 1936 года были убиты 46 человек, включая тех, кого ранили в 1932 году[109].

В своем дневнике Асанья отметил, что общественное мнение Испании теперь разделилось на тех, кто ненавидел Гражданскую гвардию, и тех, кто почитал ее как последнего защитника общественного порядка[110]. После событий в Арнедо Санхурхо заявил, что Гражданская гвардия стояла между Испанией и насаждением советского коммунизма и что жертвы принадлежали к невежественному сброду, обманутому злобными агитаторами[111]. Его слова после Кастильбланко и мести Гражданской гвардии наглядно продемонстрировали, как жестокость и дикость марокканских войн были перенесены в Испанию и использованы против рабочего класса. Санхурхо, однако, был не первым, кто заметил эту связь. Лидер астурийских шахтеров Мануэль Льянеса после подавления всеобщей революционной забастовки 1917 года писал об «африканской ненависти», с которой колонны военных убивали и избивали рабочих, разрушали и грабили их дома[112].

К несчастью для республиканско-социалистической коалиции, для все большего числа испанцев из среднего класса перегибы армии и Гражданской гвардии оправдывались перегибами CNT. 18 января 1932 года произошло восстание шахтеров, которые захватили город Фигольс в самой северной части провинции Барселона. Движение охватило всю территорию северной Каталонии. CNT немедленно объявила забастовку солидарности. Единственным местом за пределами Каталонии, где наблюдался сколько-нибудь значительный отклик, была Севилья. Там CNT при поддержке коммунистической партии объявила всеобщую забастовку 25 и 26 января. Она продолжалась два дня, а работу государственных служб обеспечивала Гражданская гвардия. Сопутствовавшее этому насилие убедило социалистов в том, что в анархистском движении действовали провокаторы, стремившиеся показать, что правительство не способно поддерживать порядок. 21 января в кортесах Асанья также высказал мысль о том, что крайне правые манипулируют анархистами. Он заявил, что те, кто захватывает фабрики, штурмует мэрии, вырывает железнодорожные пути, перерезает телефонные линии и нападает на силы правопорядка, будут рассматриваться как мятежники. В ответ он послал армию, применил Закон о защите Республики, приостановил работу прессы анархистов и депортировал лидеров забастовки из Каталонии и Севильи. Враждебность CNT к Республике и UGT неизбежно перерастала в фактическую войну[113].

В течение нескольких месяцев после событий в Арнедо произошли и другие инциденты со смертельным исходом, связанные с Гражданской гвардией. В рамках празднования 1 мая 1932 года в деревне Сальвалеон в Бадахосе в соседнем поместье проводилось собрание членов FNTT из других городов и деревень провинции. После выступлений нескольких видных социалистов, включая депутатов местного парламента Педро Рубио Эредию и Николаса де Пабло, хор рабочих из деревни Баркаррота исполнил «Интернационал» и «Марсельезу». Толпа разошлась, многие отправились на танцы в Сальвалеон. После этого, перед возвращением в Баркарроту, хор пришел спеть у дома мэра Сальвалеона, социалиста Хуана Васкеса, известного как Дядя Хуан Любитель Кур (Tío Juan el de los pollos). Эта ночная демонстрация разгневала местного командира Гражданской гвардии, который открыл огонь, убив 2 мужчин и 1 женщину, а также ранив еще нескольких человек. Оправдывая свои действия, командир позже заявил, что выстрелы были произведены из толпы. Последовали аресты, в том числе депутата Николаса де Пабло и Дяди Хуана, мэра Сальвалеона. Педро Рубио был убит в июне 1935 года, Николас де Пабло – в конце августа 1936 года, а Хуан Васкес – в октябре 1936 года в Льерене[114].

В январе 1932 года Санхурхо был отстранен от командования Гражданской гвардией и назначен генеральным директором корпуса карабинеров (пограничников). Он, как и многие другие, полагал, что его наказали за позицию, занятую после событий в Кастильбланко[115]. В результате Санхурхо стал объектом восторгов со стороны крайне правых. В конце концов в августе 1932 года он возглавил неудавшийся военный переворот. Он оказался успешным только в Севилье, где его с энтузиазмом поддержали местные правые. Во время так называемой санхурхады (переворота под командованием Санхурхо) заговорщики арестовали самых видных республиканцев в Севилье, включая мэра города Хосе Гонсалеса Фернандеса де Лабандеру. Узнав о попытке переворота 10 августа, Лабандера немедленно отправился в ратушу и приказал всем членам городского совета, руководителям партий и профсоюзов собраться. Он уже создал Комитет общественного спасения (Comité de Salvación Pública), когда прибыл майор Элеутерио Санчес Рубио Давила, посланный Санхурхо для вступления в должность мэра. Лабандера отказался, и озадаченный Санчес Рубио Давила удалился. Вскоре он вернулся с отрядом республиканской полиции по борьбе с беспорядками Штурмовой гвардией, и арестовал Лабандеру, который, когда его уводили, выкрикнул: «Последний указ мэра – объявление всеобщей забастовки всех государственных служб!» Объявление забастовки практически гарантировало провал переворота и спасло ему жизнь, но местные правые отомстили ему после начала Гражданской войны. Лабандера был расстрелян 10 августа 1936 года.

Среди гражданских лиц, участвовавших в перевороте, было много задействованных в Guardia Cívica, ответственной за события в парке Марии Луизы в июле 1931 года. Нет никаких признаков того, что неудача 1932 года обескуражила их. Более того, некоторые из них, а также участвовавшие офицеры сыграли заметную роль в событиях лета 1936 года[116]. 25 августа Санхурхо судили за государственную измену в Военной секции Верховного суда. У исполняющего обязанности председателя суда Мариано Гомеса Гонсалеса не было другого выбора, кроме как вынести смертный приговор, но он рекомендовал помилование со смягчением наказания до изгнания из армии[117]. Плутарко Элиас Кальес, президент Мексики, направил Асанье послание: «Если вы хотите избежать массового кровопролития и сохранить Республике жизнь, расстреляйте Санхурхо». В кабинете министров Асанья успешно аргументировал решение Мариано Гомеса. Никого не расстреляли, а Санхурхо и другие были заключены в тюрьму и в конце концов освобождены[118].

Несмотря на громкие протесты по поводу якобы чрезмерных сроков заключения, правые были достаточно ободрены относительно мягкими мерами наказания, чтобы усилить подготовку к новой успешной попытке переворота[119]. Тюремный режим вряд ли мог быть более мягким. Человеком, который должен был возглавить переворот Санхурхо в Кадисе, был полковник Хосе Энрике Варела, самый титулованный военный офицер. Хотя он не предпринимал активных действий, за участие в заговоре его арестовали и посадили в ту же тюрьму, где содержались главные участники переворота – карлисты Мануэль Дельгадо Брэкембери и Луис Редондо Гарсия, лидер городской группы карлистского ополчения, или «Рекете»[120]. Они, а также посетивший его лидер карлистов Мануэль Фаль Конде, увлекли Варелу своими идеями организованного народного насилия против режима. Варела полностью перешел на сторону карлистов после того, как его вместе с Редондо перевели в тюрьму в Гвадалахаре[121].

К сожалению, левые стали слишком самоуверенными, рассматривая «санхурхаду» как эквивалент путча Каппа-Лютвица в марте 1920 года в Берлине[122]. Поскольку Санхурхо, как и Капп, потерпел поражение в результате всеобщей забастовки, многие считали, что поражение «санхурхады» укрепило Республику, как неудача Каппа укрепила Веймарскую республику. Ничего не было сделано для реорганизации виновных подразделений. Напротив, правые многое почерпнули из фиаско Санхурхо, особенно то, что переворот не может быть успешным без сотрудничества с Гражданской гвардией и что республиканские муниципальные власти и профсоюзных лидеров нужно немедленно заставить замолчать.

Прежде всего, правые заговорщики (как гражданские, так и военные), пришли к выводу, что они никогда больше не должны допускать ошибку, связанную с недостаточной подготовкой. В конце сентября 1932 года Эухенио Вегас Латапье, маркиз де Элиседа из крайне правой группы Acción Española и капитан Хорхе Вигон из Генерального штаба создали заговорщический комитет, чтобы начать подготовку к будущему успешному перевороту. Теологическая, моральная и политическая законность восстания против Республики обсуждалась в монархическом журнале Acción Española. Группа действовала из дома летчика-монархиста и повесы Хуана Антонио Ансальдо в Биаррице. Сторонники правых собирали значительные суммы на покупку оружия и финансирование политической дестабилизации, за которую платили неназванным членам CNT-FAI. Кроме того, ежемесячно внушительная сумма тратилась на услуги инспектора полиции Сантьяго Мартина Багенаса. Он был близким соратником генерала Эмилио Молы, который возглавлял Главное управление безопасности в последние месяцы монархии. Теперь Мартина Багенаса наняли для осуществления разведки для заговорщиков, а он, в свою очередь, нанял еще одного приближенного Молы, еще более коррумпированного полицейского Хулиана Маурисио Карлавилью. Также одной из главных задач нового комитета было создание подрывных ячеек в самой армии, что было поручено подполковнику Генерального штаба Валентину Галарсе Моранте[123].

Галарса Моранте был замешан в «санхурхаде», но доказать против него ничего не удалось. Асанья считал его одним из самых опасных военных заговорщиков из-за его знаний, приобретенных за годы вмешательства в дела Военного министерства[124]. Галарса стал связующим звеном между заговорщиками-монархистами и подпольной ассоциацией военных офицеров, Unión Militar Española (UME, Испанский военный союз)[125], созданной в конце 1933 года полковником в отставке Эмилио Родригесом Тардучи, близким другом генерала Санхурхо и одним из первых членов фашистской партии «Испанская фаланга» (далее – Фаланга). Члены UME сыграли решающую роль в военном мятеже 1936 года[126]. Тардучи вскоре сменил капитан Генерального штаба Бартоломе Барба Эрнандес, «африканец», друг Франко, назначившего его членом своего преподавательского состава в Главной военной академии в Сарагосе[127].

Поражение Санхурхо ничуть не ослабило социальную ненависть на юге, а поведение Гражданской гвардии во многом усугубило ее. В конце 1932 года недалеко от Фуэнте-де-Кантос на юге Бадахоса гвардейцы разогнали митинг левых в близлежащих полях, а лидера местного профсоюза Хулиана Аларкона задержали. Чтобы преподать ему урок, они закопали его по шею и оставили так, пока его товарищи не вернулись и не откопали его[128].

В середине декабря 1932 года в Кастельяр-де-Сантьяго в провинции Сьюдад-Реаль Гражданская гвардия бездействовала, пока местные землевладельцы и их слуги бесчинствовали. Основным источником занятости местных жителей являлся сбор урожая оливок. Крупных хозяйств было немного, а мелкие фермеры, выращивавшие оливки, не могли платить своим работникам достойную зарплату и предпочитали нанимать рабочих из других провинций или женщин, которым традиционно платили меньше. После протестов местного социалистического общества рабочих Casa del Pueblo[129] с землевладельцами было заключено соглашение о том, что они не будут привлекать женщин и сторонних рабочих, пока местные мужчины остаются без работы. Однако, подстрекаемые Ассоциацией владельцев сельских поместий, влиятельной группой аристократов, местные фермеры объединились для противостояния тому, что было воспринято как дерзость рабочих, и проигнорировали соглашение. Мэр, находясь под давлением землевладельцев, ничего не сделал для обеспечения выполнения договоренностей и просто попытался отстраниться от конфликта, уехав в город Вальдепеньяс.

12 декабря его машину остановила группа безработных поденщиков, которые пытались заставить его вернуться и выполнить свою работу. Кто-то из машины выстрелил, попав в Аурелио Франко, секретаря Casa del Pueblo, и началась драка. Рабочие бросались камнями и ранили мэра. Затем землевладельцы и их вооруженная охрана устроили погромы в домах рабочих, круша мебель и угрожая их женам и детям. Аурелио Франко и еще 2 членов профсоюза вытащили из их домов и расстреляли на глазах у их семей. Гражданская гвардия была свидетелем всего этого, но не вмешалась. Газета FNTT, El Obrero de la Tierra, отметила, что произошедшее в Кастельяр-де-Сантьяго «отражает крайнюю форму варварства обеспеченного класса, считающего, будто ему принадлежат жизни людей и их средства к существованию. Потеряв всякий контроль, местные боссы показали истинную природу класса, который они представляют, превратив это место в уголок Африки». В провинции была объявлена всеобщая забастовка. Тем не менее местные землевладельцы продолжали игнорировать трудовые соглашения, и никто из кастельярского отряда Гражданской гвардии не понес наказания за неисполнение служебных обязанностей[130].

Еще одним свидетельством поддержки со стороны Гражданской гвардии работодателей, упорно блокировавших республиканское социальное законодательство, стали события, которые превзошли случившееся в Кастельяр-де-Сантьяго менее чем через месяц. 8 января 1933 года анархистское движение, в котором теперь доминировала экстремистская FAI, начало плохо подготовленное восстание. Оно было легко подавлено на большей части территории Испании, но репрессии в деревушке Касас-Вьехас (Кадис) были особенно жестокими. Поскольку лучшие земли вокруг деревни использовались для разведения боевых быков, жители сталкивались с круглогодичной безработицей, голодом и повсеместным распространением туберкулеза. Писатель Рамон Сендер отмечал, что бедняки сходили с ума от голода, как бродячие собаки. Когда декларация FAI о либертарном коммунизме дошла до местного центра рабочих, жители деревни нерешительно подчинились. Полагая, что весь Кадис последовал революционному призыву, они не ожидали кровопролития и наивно пригласили местных землевладельцев и Гражданскую гвардию присоединиться к новому коллективному предприятию. К их недоумению, гвардейцы в ответ на их предложение открыли огонь. Многие покинули деревню, но некоторые укрылись в хижине семидесятилетнего Курро Круса по прозвищу Шестипалый (Seisdedos). Вместе с Шестипалым в хижине находились два его сына, двоюродный брат, дочь с зятем, невестка и двое внуков. Они и еще несколько жителей деревни были вооружены только ружьями, заряженными дробью. Прибыла рота Штурмовой гвардии под командованием капитана Мануэля Рохаса Фейхеспана. Во время ночной осады несколько человек погибли от пулеметных пуль, пробивших глинобитные стены лачуги. В конце концов Рохас приказал гвардейцам поджечь хижину. Тех, кто пытался бежать, расстреливали. Еще 12 жителей деревни были хладнокровно казнены[131].

Немедленная реакция правой прессы была благосклонной: она, как обычно, аплодировала репрессиям Гражданской гвардии в отношении сельского пролетариата[132]. Однако, поняв, что на этом можно заработать политический капитал, правые группы принялись лить крокодиловы слезы и вторить возмущению анархистов. Еще до того, как стали известны подробности расправы, все три министра-социалиста, особенно умеренный Индалесио Прието, выразили Асанье свою поддержку в подавлении восстания анархистов[133]. Однако, несмотря на свою враждебность к анархистам, социалисты не могли одобрить необоснованную жестокость, проявленную силами правопорядка. Что еще хуже, ответственные за это офицеры лгали, что действовали по приказу. Их полностью поддержал будущий лидер Unión Militar Española. Капитан Барба Эрнандес был на дежурстве ночью 8 января 1933 года. Когда разразился скандал, он защищал своего друга капитана Рохаса Фейхеспана, утверждая, будто Асанья лично отдал приказ «стрелять им в живот». Подхваченная правой прессой, эта фальсификация нанесла огромный ущерб республиканско-социалистической коалиции[134]. Трагедия Касас-Вьехас и ее последствия заставили лидеров социалистов осознать цену участия в правительстве. Они увидели, что защита буржуазной Республики от анархистов подрывает их авторитет среди социалистических масс.

Во время кампании по проведению повторных муниципальных выборов 23 апреля 1933 года произошли новые случаи насилия. Выборы должны были состояться в двадцати одном городе провинции Бадахос, и самым важным из них был Орначос. В тот день мэр города Сафра Хосе Гонсалес Барреро возглавлял демонстрацию в Орначосе, в которой приняли участие 300 социалистов и коммунистов. В толпе развевались красные флаги, звучали революционные песни. Сначала – по приказу гражданского губернатора – гвардейцы отступили. Однако местные правые, участвовавшие в выборах как антимарксистская коалиция, обратились к Рафаэлю Саласару Алонсо, одному из депутатов-радикалов от провинции, который в тот день находился в Орначосе. Поскольку в городе не было телефонной линии, Саласар Алонсо поехал в соседний город Вильяфранка-де-лос-Баррос, откуда позвонил министру внутренних дел и потребовал, чтобы Гражданской гвардии дали разрешение открыть огонь. По его собственному утверждению, он все еще находился в Вильяфранка-де-лос-Баррос, когда это произошло. Согласно другим источникам, Саласар Алонсо на самом деле был в Орначосе, когда, после того как полетели камни и раздался выстрел, гвардейцы начали стрелять по толпе. В результате были убиты 4 мужчин и 1 женщина, 14 человек получили ранения. 40 рабочих арестовали, нескольких из них сильно избили[135]. Было широко распространено мнение, что Саласар Алонсо был ответственен за действия Гражданской гвардии в Орначосе в тот день[136].

Агрессивный и склонный к провокациям Саласар Алонсо был человеком, подверженным крайним проявлениям увлеченности. До 1931 года он придерживался решительно антиклерикальных республиканских взглядов, но, попав под влияние сельской аристократии Бадахоса, резко изменился. В результате он с рвением новообращенного отдался службе реакционным интересам и сыграл важную роль в зарождении насилия на юге Испании. По словам Педро Вальины, знаменитого врача-анархиста, Саласар Алонсо отличался чрезвычайным честолюбием и использовал антиклерикализм как способ занять видное место внутри Partido Republicano Radical (PRR, Радикальная республиканская партия)[137]. Он родился и вырос в Мадриде. В Сируэле (Бадахос), в родном городе своего отца, женился на дочери богатого землевладельца. В начале своей карьеры он придерживался радикальных взглядов, но, получив место в парламенте, быстро стал правым. Во время своего короткого визита в Вильяфранка-де-лос-Баррос 23 апреля 1933 года Саласар Алонсо познакомился с Ампаро, женой другого, еще более богатого землевладельца, который был на много лет старше ее. Саласар Алонсо бросил собственную жену и детей и начал встречаться с Ампаро, которая стала навещать его в Мадриде. Строгий и идеалистичный доктор Вальина считал Саласара Алонсо «одним из самых бесстыдных и циничных людей», известных ему. Даже глава PRR, коррумпированный Алехандро Леррус, с тоской замечал: «Саласар Алонсо часто посещал дворцы, в которых я никогда не бывал, кроме как по служебным делам»[138]. В конце концов, как из-за прелюбодейного характера его отношений с Ампаро, так и несмотря на него, Саласар Алонсо оставил масонство и превратился в благочестивого католика[139].

На протяжении весны и лета 1933 года факт того, что социальное законодательство Республики просто игнорировалось, становился все более очевидным. В государственные биржи труда и арбитражные комитеты, известные как «смешанные жюри», никто не обращался, а работа предлагалась только тем, кто готов был выйти из профсоюза (буквально: «кто рвал свой профсоюзный билет»). Земля не обрабатывалась. Участились случаи расстрелов рабочих землевладельцами. В середине июня состоялось заседание национального комитета UGT, на котором рассматривался вопрос о переходе в анархистские и коммунистические организации членов, разочарованных усилиями социалистов по поддержанию дисциплины в условиях провокаций[140].