Франкизм в Испании. Истребление несогласных

Часть первая

Истоки ненависти и насилия

1

Начало социальной войны (1931–1933 годы)

18 июля 1936 года, узнав о военном восстании в Марокко, один землевладелец-аристократ выстроил рабочих в своем поместье к юго-западу от Саламанки и расстрелял 6 из них в назидание остальным. Гонсало де Агилера-и-Мунро, граф Альба де Йельтес, отставной офицер кавалерии, во время Гражданской войны присоединился к службе прессы и пропаганды повстанческих сил и хвастался своим преступлением перед иностранными гостями[31].

Хотя его предполагаемое злодеяние было крайне жестоким, стоявшие за ним чувства вполне соответствовали ненависти, которая тлела в испанской сельской местности в течение двадцати лет до военного восстания 1936 года. Холодное и расчетливое насилие Агилеры отражало распространенное среди сельских аристократов убеждение, что безземельные рабочие – недочеловеки. Такое отношение стало обычным явлением среди крупных землевладельцев после серии спорадических восстаний голодных поденщиков в тех регионах Испании, где преобладали латифундии[32]. Произошедшие в 1918–1921 годах, в период ожесточенных социальных противоречий, впоследствии названные trienio bolchevique[33], эти восстания были подавлены традиционными защитниками сельской олигархии – Гражданской гвардией[34] и армией. До этого существовало шаткое перемирие, в рамках которого жалкая участь безземельных поденщиков (jornaleros[35] или braceros[36]) иногда облегчалась покровительственными жестами хозяев – они дарили рабочим еду или закрывали глаза на их охоту на кроликов в своих владениях или сбор падалицы. Жестокость бунта возмутила землевладельцев, которые никогда бы не простили неповиновения braceros, низшему, по их мнению, виду. Соответственно, патернализму, несколько сглаживавшему постоянную жестокость хозяев по отношению к поденщикам, внезапно пришел конец.

Аграрная олигархия в неравном партнерстве с промышленной и финансовой буржуазией традиционно была доминирующей силой испанского капитализма. Ее монополия на власть стала оспариваться с двух сторон в ходе болезненного и неравномерного процесса индустриализации. Процветание нейтральной Испании во время Первой мировой войны позволило промышленникам и банкирам вступить в борьбу с крупными землевладельцами за политические позиции. Однако, поскольку и тем и другим угрожал воинственный промышленный пролетариат, они вскоре восстановили оборонительный союз. В августе 1917 года слабые революционные амбиции левых были жестоко подавлены армией. После этого, вплоть до 1923 года, когда армия снова вмешалась, социальное брожение порой граничило с необъявленной гражданской войной. На юге страны вспыхивали восстания сельскохозяйственных рабочих («большевистское трехлетие»). На севере промышленники Каталонии, Страны Басков и Астурии, попытавшиеся преодолеть послевоенный спад за счет снижения заработной платы и сокращений персонала, столкнулись с жесткими забастовками, а в Барселоне – с витком террористических провокаций и расправ.

В создавшейся атмосфере нестабильности и тревоги некоторые представители среднего класса оказались готовы принять давно распространявшуюся крайне правыми католиками идею о том, что тайный союз евреев, масонов и коммунистического Третьего интернационала замышляет уничтожить христианскую Европу, а главной целью для них является Испания. В католической Испании идея о существовании злобного еврейского заговора с целью уничтожения христианства возникла еще в раннем Средневековье. В XIX веке испанские крайне правые воскресили ее, чтобы дискредитировать либералов, которых они считали ответственными за социальные изменения, наносившие ущерб их интересам. В этой параноидальной фантазии масонов изобразили как орудие евреев (которых практически не было) в зловещем заговоре с целью установления еврейской тирании над христианским миром.

По мере того как XIX век приближался к концу, эти идеи высказывались все более яростно. Они были реакцией на бурные процессы быстрого экономического роста, социальных потрясений, волнений, организуемых регионалистскими партиями, движения за буржуазные реформы и появления профсоюзов и левых партий. Объяснение дестабилизации Испании и сопутствующего разрушения относительной уверенности преимущественно аграрного общества было найдено в глубоко тревожной, но в то же время успокаивающей концепции, которая перекладывала вину на понятного иностранного врага. Утверждалось, что, используя масонов как своих добровольных посредников, евреи контролируют экономику, политику, прессу, литературу и мир развлечений, через которые они пропагандируют безнравственность и ожесточение масс. Подобные взгляды уже давно распространяла El Siglo Futuro, ежедневная газета глубоко реакционной Comunión Tradicionalista (партия «Традиционалистская община»). В 1912 году Хосе Игнасио де Урбиной при поддержке 22 испанских епископов была основана «Национальная антимасонская и антисемитская лига»[37]. Епископ Альмерии писал, что «все готово к решающей битве, которая должна начаться между детьми света и детьми тьмы, между католицизмом и иудаизмом, между Христом и дьяволом»[38]. Тот факт, что никаких веских доказательств этой теории никогда не существовало, объяснялся хитростью и невероятной мощью врага, воплощения самого зла.

В Испании, как и в других европейских странах, антисемитизм достиг еще большего накала после 1917 года. Считалось аксиомой, что социализм был создан евреями, а революция в Российской империи финансировалась еврейским капиталом. Эта идея приобрела ложную достоверность из-за еврейского происхождения таких видных большевиков, как Троцкий, Мартов и Дан. Средний и высший классы Испании были напуганы и возмущены многочисленными революционными волнениями, угрожавшими им в период с 1917 по 1923 год. Страхи элиты несколько улеглись в сентябре 1923 года, когда в дело снова вмешалась армия и установилась диктатура генерал-капитана Мигеля Примо де Риверы. Будучи военным губернатором Барселоны, Примо де Ривера дружил с каталонскими текстильными магнатами и понимал, что они ощущают угрозу со стороны своих рабочих-анархистов. Кроме того, являясь выходцем из семьи крупных землевладельцев в Херес-де-ла-Фронтера, он также понимал опасения крупных южных землевладельцев, или латифундистов. Таким образом, Примо де Ривера был идеальным преторианским защитником реакционной коалиции промышленников и землевладельцев, сформировавшейся после 1917 года. Оставаясь у власти, он обеспечивал безопасность среднему и высшему классу. Тем не менее его идеологи упорно работали над созданием представления о том, что в Испании сошлись в смертельной схватке две крайне враждебные социальные, политические и, по сути, моральные группировки. В частности, предвосхищая функцию, которую они также будут выполнять в интересах Франко, эти пропагандисты подчеркивали угрозу, исходившую от евреев, масонов и левых.

Данные идеи фактически делегитимизировали весь спектр левых сил – от либеральных демократов среднего класса, социалистов и региональных националистов до анархистов и коммунистов. Это было сделано путем стирания различий между ними и отрицания их права считаться испанцами. Обличения этих «антииспанцев» распространялись через правую прессу и единственную партию режима – Unión Patriótica («Патриотический союз»)[39], а также через общественные организации и систему образования. Подобные представления формировались для того, чтобы обеспечить удовлетворение диктатурой как оплотом против мнимой большевистской угрозы. Исходя из идеи, что мир разделен на «национальные союзы и советские союзы», влиятельный правый поэт Хосе Мария Пеман заявил, что «для испанского общества пришло время выбирать между Иисусом и Вараввой». Он утверждал, что массы «либо христианские, либо анархические и разрушительные», а народ разделен между анти-Испанией, состоящей из всего неортодоксального и иностранного, и настоящей Испанией с традиционными религиозными и монархическими ценностями[40].

Другой высокопоставленный пропагандист режима Примо де Риверы, Хосе Пемартин, связанный, как и его кузен Пеман, с крайне правыми в Севилье, также считал, что Испания находится под ударом международного заговора, возглавляемого масонством, «извечным врагом всех правительств мира, поддерживающих порядок». Левых он обобщенно называл «догматиками, заблуждающимися в том, что они считают современными, демократическими и европейскими идеями, всеобщим избирательным правом, суверенным парламентом и т. д.» Пемартин утверждал: «Им недоступно искупление. Они психически больны худшей из тираний – идеократией, или тиранией определенных идей». По его мнению, долгом армии было защищать Испанию от этой угрозы[41].

Несмотря на временный успех в успокоении среднего и правящего классов, диктатура Примо де Риверы не продлилась долго. Его благожелательная попытка смягчить авторитаризм патернализмом непреднамеренно оттолкнула землевладельцев, промышленников, церковные власти и часть элитного офицерского корпуса армии. Самым драматичным было то, что его попытки реформировать процедуры продвижения по службе в армии привели к тому, что армия осталась в стороне, когда 14 апреля 1931 года к власти пришла большая избирательная коалиция социалистов и республиканцев из среднего класса. После ухода диктатора в январе 1930 года одним из первых, кто встал на защиту интересов истеблишмента, был доктор Хосе Мария Альбиньяна, эксцентричный невролог из Валенсии и неистовый поклонник Примо де Риверы.

Автор более двадцати романов и книг, посвященных неврастении, религии, истории и философии медицины и испанской политики, а также ряда умеренно империалистических работ о Мексике, Альбиньяна был убежден в существовании тайного иностранного союза, имевшего своей целью уничтожить Испанию. В феврале 1930 года он распространил десятки тысяч экземпляров своего Manifiesto por el Honor de España. В нем он заявил, что «существует масонский совет, который позорит Испанию в глазах всего мира, возрождая “черную легенду”[42] и другие гнусности, созданные извечными скрытыми врагами нашей родины. Этот совет, состоящий из бессердечных людей, поддерживается злобными политиками, которые, мстя за нанесенные им самим обиды, отправляются за границу, чтобы изрыгать оскорбления в адрес Испании». Это была отсылка к республиканцам, изгнанным диктатурой. Два месяца спустя он основал свою «исключительно испанскую националистическую партию», чьей целью объявлялось «уничтожение внутренних врагов отечества». Фашистский имидж ей придавали легионеры в синих рубашках, вскидывавшие руки в римском салюте, – «добровольцы-граждане, которые должны действовать прямо, стремительно и оперативно против любой инициативы, посягающей на престиж отечества или умаляющей его»[43].

Альбиньяна был лишь одним из первых, кто утверждал, что падение монархии – это первый шаг в еврейско-масонско-большевистском заговоре с целью захвата Испании. Подобные идеи подпитывали крайне правую паранойю, которой сопровождалось установление Второй республики. Переход политической власти к Partido Socialista Obrero Español (PSOE, Испанская социалистическая рабочая партия, ИСРП)[44] и ее союзникам из городского среднего класса, юристам и интеллигенции из различных республиканских партий, вселил ужас в правых Испании. Республиканско-социалистическая коалиция намеревалась использовать внезапно полученную долю государственной власти для реализации широкомасштабной программы по созданию современной Испании путем ликвидации реакционного влияния Церкви, устранения милитаризма и улучшения условий жизни несчастных поденщиков с помощью аграрной реформы.

Эта грандиозная программа неизбежно породила большие ожидания городских и сельских пролетариев, вызвав страх и решительную враждебность Церкви, вооруженных сил, землевладельческой и промышленной олигархии. Переход от ненависти 1917–1923 годов к повсеместному насилию, охватившему Испанию после 1936 года, был долгим и сложным, но весной 1931 года он начал резко ускоряться. Богатые, как всегда, нашли свою первую линию защиты в Гражданской гвардии. Однако, поскольку землевладельцы блокировали попытки реформ, неудовлетворенные ожидания голодных поденщиков можно было сдержать только с помощью усиления жестокости.

Многие правые восприняли установление Республики как доказательство того, что Испания стала вторым фронтом в войне против мировой революции, – это мнение подкреплялось многочисленными столкновениями между представителями правопорядка и рабочими из CNT, анархистского профсоюза. Решительные действия министра внутренних дел Мигеля Мауры против крайне левых не удержали карлистскую газету El Siglo Futuro от нападок на правительство и утверждений, что прогрессивное республиканское законодательство было заказано из-за рубежа. В июне 1931 года газета заявила, что три самых консервативных министра – премьер-министр Нисето Алькала Самора, Мигель Маура и министр юстиции Фернандо де лос Риос Уррути – были евреями, а сама Республика была создана в результате еврейского заговора. Более умеренная крупнотиражная католическая ежедневная газета El Debate называла де лос Риоса «раввином». Издательство Editorial Católica, которому принадлежала влиятельная сеть газет, включая El Debate, вскоре начало публиковать ярые антисемитские и анти-масонские журналы Gracia y Justicia и Los Hijos del Pueblo. Редактором отвратительно сатирического Gracia y Justicia был Мануэль Дельгадо Баррето, бывший соратник генерала Примо де Риверы, друг его сына Хосе Антонио и один из первых спонсоров Фаланги. Еженедельный тираж журнала достигал 200 000 экземпляров[45].

Республика столкнулась с ожесточенным сопротивлением не только со стороны крайне правых, но и крайне левых. Анархо-синдикалистская CNT признала, что многие ее активисты проголосовали за республиканско-социалистическую коалицию на муниципальных выборах 12 апреля и что ее приход вызвал надежды у населения. Как выразился один из лидеров анархистов, они были «как дети в новых туфлях». Однако руководство CNT, ожидая, что Республика ничего не изменит, стремилось лишь пропагандировать свои революционные цели и продолжать ожесточенное соперничество с социалистическим Unión General de Trabajadores (UGT, Всеобщий союз трудящихся)[46], который оно считало союзом штрейкбрехеров из-за его сотрудничества с режимом Примо де Риверы. В период массовой безработицы, когда большое количество рабочих-мигрантов вернулось из-за рубежа, а неквалифицированные строители остались без работы из-за завершения масштабных государственных проектов времен диктатуры, ситуация с рынком труда была потенциально взрывоопасной. Этим воспользовались радикальные анархисты из FAI, которые утверждали, что республика, как и монархия, является лишь инструментом буржуазии. Короткий «медовый месяц» закончился, когда демонстрации CNT-FAI 1 мая были жестоко подавлены силами правопорядка[47].

В конце мая около тысячи забастовщиков из порта Пасахеса прибыли в Сан-Себастьян с явным намерением разграбить богатые торговые кварталы. Предупрежденный заранее, министр внутренних дел Мигель Маура разместил Гражданскую гвардию на въезде в город. Она отразила нападение ценой восьми убитых и множества раненых. Затем, в начале июля, CNT начала общенациональную забастовку в телефонной системе, в основном с целью бросить вызов правительству. Она потерпела поражение из-за жестких действий полиции и штрейкбрехерства рабочих социалистического профсоюза UGT, которые отказались присоединиться к CNT в бесплодной, по их мнению, борьбе. Генеральный директор службы безопасности, холеный и тучный Анхель Галарса из Partido Republicano Radical Socialista (PRRS, Радикально-социалистическая республиканская партия)[48], приказал расстреливать всех, кто будет замечен в попытке повредить оборудование телефонной компании. Маура и Галарса по понятным причинам пытались сохранить доверие среднего класса. Но их позиция неизбежно укрепила яростную враждебность CNT по отношению как к Республике, так и к UGT[49].

Для республиканско-социалистического кабинета подрывная деятельность CNT представляла собой мятеж. По мнению же CNT, законные забастовки и демонстрации подавлялись диктаторскими методами, неотличимыми от тех, что использовала монархия. 21 июля 1931 года кабинет министров пришел к выводу о необходимости «срочных и жестких мер». Маура выдвинул предложение о «правовом инструменте репрессий», а министр труда Франсиско Ларго Кабальеро, социалист, предложил декрет о признании забастовок незаконными. Эти два декрета в конечном счете объединили в «Закон о защите Республики» 22 октября. Данный шаг был с энтузиазмом поддержан членами правительства от социалистов не в последнюю очередь потому, что он воспринимался как направленный против их соперников из CNT[50]. Это мало что изменило для правых, считавших насильственные общественные беспорядки анархистов характерными для всех левых, в том числе для социалистов, которые их осуждали, и республиканских властей, которые их подавляли.

Для правых было важно, чтобы Гражданская гвардия и армия встали на защиту существующего экономического порядка от анархистов. Традиционно основная часть офицерского корпуса армии считала предотвращение политических и экономических изменений одной из своих первостепенных задач. Теперь же Республика предприняла попытки реформировать армию, приведя ее расходы и настроения в соответствие с изменившимися условиями Испании. Главной составляющей этого проекта была оптимизация сильно разросшегося офицерского корпуса. Больше всего пострадали жесткие и бескомпромиссные колониальные офицеры (так называемые африканисты, или «африканцы») – люди, в результате участия в боевых действий имевшие возможность стремительного внеочередного повышения по службе в обход регулярных бюрократических процедур. Их противодействие республиканским реформам положило начало процессу, в результате которого жестокость недавней колониальной истории Испании вернулась в метрополию. Суровые и ужасные войны с марокканскими племенами между 1909 и 1925 годами ожесточили их. Кроме того, Марокко породило у них гнетущее чувство, что только они, приверженные делу защиты колонии, были озабочены судьбой отечества. Задолго до 1931 года это переросло в глубокое презрение как к профессиональным политикам, так и к пацифистски настроенным левым массам, которых африканисты считали препятствием на пути к успешному выполнению своей патриотической миссии.

Репрессивная роль армии и Гражданской гвардии в старых социальных конфликтах Испании, особенно в сельской местности, считалась центральной в выполнении этого патриотического долга. Однако в период между 1931 и 1936 годами несколько взаимосвязанных факторов дали военным веские основания для применения насилия против левых. Первым из них стала попытка Республики сломить власть Католической церкви. 13 октября 1931 года военный министр, а затем премьер-министр и президент Мануэль Асанья заявил, что «Испания перестала быть католической»[51]. Даже если это было правдой, Испания оставалась страной, где было много благочестивых и искренних католиков. Теперь же антиклерикальное законодательство Республики стало очевидным оправданием яростной враждебности тех, кто уже имел достаточно мотивов для ее уничтожения. Ядовитая риторика о так называемом еврейско-масонско-большевистском заговоре была немедленно пущена в ход. Более того, безосновательный характер некоторых антиклерикальных мер помог привлечь многих рядовых католиков на сторону богатых.

Религиозный вопрос служил питательной средой для второго важнейшего фактора, способствовавшего росту насилия со стороны правых. Это была чрезвычайно успешная пропаганда теорий о том, что левые и либералы не являются ни настоящими испанцами, ни даже людьми и что, как угроза существованию нации, они должны быть истреблены. В книгах, которые продавались десятками тысяч, в ежедневных газетах и еженедельных журналах распространялась мысль о том, что Вторая республика – от иностранцев, имеет злобные намерения и должна быть уничтожена. Эта идея, нашедшая благодатную почву в страхе правых, основывалась на утверждении, что Республика была продуктом заговора, организованного евреями и осуществляемого масонами через левых лакеев. Концепция этого могущественного международного заговора, или contubernio (буквально: «непристойное сожительство» – одно из любимых словечек Франко), оправдывала любые средства, необходимые для того, что представлялось как национальное выживание. Интеллигенция и священники, развивавшие эти идеи, смогли объединить ненависть латифундистов к безземельным поденщикам, или jornaleros, и страх городской буржуазии перед безработными. Землевладелец из Саламанки Гонсало де Агилера-и-Мунро, как и многие военные офицеры и священники, был заядлым читателем подобной литературы[52].

Еще одним фактором, разжигавшим насилие, была реакция землевладельцев на различные попытки Второй республики провести аграрную реформу. В провинции Саламанка лидеры местной Bloque Agrario, партии землевладельцев, Эрнесто Кастаньо и Хосе Ламамие де Клейрак, подстрекали своих членов не платить налоги и не сеять урожай. Такая неуступчивость радикализировала безземельных рабочих[53]. В районах крупных поместий (латифундий) на юге Испании республиканское законодательство, регулировавшее трудовые вопросы в сельской местности, систематически попиралось. Несмотря на декрет от 7 мая 1931 года об обязательном возделывании земли, рабочие, состоявшие в профсоюзах, были «заблокированы» либо тем, что земля оставалась необработанной, либо тем, что им просто отказывали в работе и говорили: «comed República» (буквально: «ешь Республику», что означало «пусть Республика кормит вас»). Несмотря на декрет от 1 июля 1931 года о введении восьмичасового рабочего дня в сельском хозяйстве, преобладал шестнадцатичасовой рабочий день от рассвета до заката, причем дополнительные часы не оплачивались. Более того, наемным работникам платили нищенскую зарплату. Хотя на юге страны были десятки тысяч безработных, землевладельцы заявляли, что безработица – это результат деятельности Республики[54]. В Хаэне сбор желудей, обычно предназначенных для свиней, или опавших оливок, поение скота и даже заготовка дров осуждались как «коллективная клептомания»[55]. Голодные крестьяне, пойманные за этими занятиями, жестоко избивались Гражданской гвардией или вооруженными охранниками поместий[56].

С приходом нового режима ожидания поденщиков возросли, и они уже не были столь пассивными и фаталистично настроенными, как это часто бывало. Поскольку их надежды не оправдались из-за обструкционистской тактики латифундистов, отчаяние jornaleros можно было сдерживать только путем усиления жестокости со стороны Гражданской гвардии. Сами рядовые гвардейцы часто прибегали к огнестрельному оружию в панике, опасаясь численного превосходства толп разъяренных рабочих. Случаи кражи урожая и дичи с возмущением освещались правой прессой. Против рабочих применялось огнестрельное оружие, а об их гибели с не меньшим возмущением писала левая пресса. В Корраль-де-Альмагере (Толедо) голодающие jornaleros пытались сорвать местный локаут, вторгшись в поместья и начав их обрабатывать. Гражданская гвардия выступила на стороне владельцев, убив 5 рабочих и ранив еще 7. 27 сентября 1931 года, к примеру, в Паласиосрубиос близ Пеньяранда-де-Бракамонте в провинции Саламанка гвардейцы открыли огонь по группе мужчин, женщин и детей, праздновавших успешное завершение забастовки. Это произошло, когда жители деревни начали танцевать перед домом приходского священника. Двое рабочих были убиты сразу, еще двое умерли вскоре после этого[57]. Случай спровоцировал крайнее ожесточение. В июле 1933 года от имени саламанкского отделения федерации земледельцев UGT (Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra)[58] редактор его газеты Tierra y Trabajo Хосе Андрес-и-Мансо выдвинул частное обвинение против капрала Гражданской гвардии Франсиско Хименеса Куесты по 4 случаям убийства и 3 случаям ранения. Хименеса Куесту успешно защитил в суде лидер авторитарной католической партии CEDA Хосе Мария Хиль Роблес. Андрес-и-Мансо был убит фалангистами в конце июля 1936 года[59].

В Саламанке и других местах регулярно совершались акты насилия в отношении членов профсоюзов и землевладельцев: в Бургосе семидесятилетний старик был забит до смерти прикладами гвардейцев, в Вильянуэва-де-Кордоба сильно пострадал владелец недвижимости. Очень часто эти инциденты, которые не ограничивались югом, но также распространялись на три провинции Арагона, начинались с вторжения в поместья. Группы безземельных рабочих приходили к землевладельцу и просили о работе или иногда выполняли сельскохозяйственные работы, а затем угрожали, требуя оплаты. Чаще всего их прогоняла Гражданская гвардия или нанятые хозяевами вооруженные люди[60].