Обратная сторона Земли

С глубоким уважением, всегда Ваш А. Б.

Дорогой друг. Итак, страшное, роковое свершилось. Война, в которой никто не сомневался и, одновременно, в которую никто до конца не мог поверить, как не верит современный человек в оборотней, упырей, нетей, – война началась. Ещё дипломаты пишут ноты, ещё танцуют в кабаре и дети прилежно учат падежи и склонения… дети, чьи отцы уже гибнут… и летят под откос поезда, и по всему континенту рыдают матери и вдовы. Ужасно!.. но ужаснее всего, быть может, что это чудовищное, запечатанное в имени война, сделано обычными человеческими руками и мозгами – и сделано именно затем, чтоб оторвать руки и разорвать мозги, ибо ни в какое сознание нельзя вместить происходящее… Или приходится признать, что рухнули не только политические скрепы общества, но и сама человеческая природа безнадёжно разрушена.

В эти тяжкие дни – как глоток нектара – Ваша книга сонетов. Некоторые я перечитываю уже на второй, на третий раз – и всё открываю новые грани, игру тщательно выстраиваемых и тут же перегруппируемых смыслов. Воистину в этой книге Вы покорили новую вершину. Рецензию на неё, вместе с избранными переводами, я намерен разместить в ближайшем номере нашего «Парнасского обозревателя». Дойдёт ли он до Вас?

С совершенным почтением, Ваш А. Б.

Милый R! В своём последнем письме, выхваченном буквально из воронова клюва (Вам ли, автору единственного, наверное, поэтического перевода Соломоновых песен, не ясен этот символ!), Вы сообщаете, что почтовая связь между нашими странами прерывается. Ещё одна потеря… По счастью (если счастье ещё возможно в нашем мире), у меня имеется надёжная окольная оказия, так что мои корреспонденции, скорее всего, смогут достигать Ваших пределов. Постараюсь не превращать своих писем в монолог.

Увертюра войны, с её бравурным безумием, демагогическим пафосом и быстрою сменой воодушевления и отчаяния, в зависимости от успехов или неудач, о которых через неделю никто не помнит, – увертюра эта сошла на нет. Наступили будни, обнажившие самое сердце войны, и имя этому сердцу – пошлость. Именно в воинствующей пошлости видится мне сущность эпохи, апофеозом чего и стала мировая катастрофа. Всё алчное, бесталанное, мелочное теперь на виду, вся мерзость, до времени таившаяся в буржуазном «прогрессе», повылезала на свет и жадно требует добычи – крови и, конечно, денег, кровавых денег. Тяжело смотреть людям в глаза. Тяжело писать.

Ваш А. Б.

Дорогой Поэт! Перечитал на днях «Поэму предчувствия», в той самой тоненькой сероватой книжице, что Вы подарили мне при первой нашей встрече, сто лет тому назад, в К. Подумать только! К. разбомблен, аллеи, в которых мы с Вами гуляли, сожжены, храмы осквернены… Счастье, что картины знаменитой К-ской галереи удалось, по достоверным данным, спасти. Но даже и тут, пришёл я к убеждению, нельзя отчаиваться. Может быть, мы подобны Ною средь потопа мировой цивилизации; а всё-таки кто-то должен строить корабль, кто-то должен хранить знания и язык, кто-то должен оставаться человеком…

Так вот, о поэме. За прошедшие годы я выучился проникать в лабиринты и потайные кладовые вашего (то есть национального, но также и Вашего, то есть авторского) непростого языка. Это позволило мне открыть в поэме такие смысловые обороты, такие нюансы и идейные векторы, какие я и не мог уловить ранее. И лишь теперь я сумел вполне оценить не только специфическую мелодичность вашей просодии, не только игру звукописи и скрытые интонации, но и саму ювелирную точность пророчества. Поразительно, как вам удалось за столько лет предугадать тот психоз, в который ныне впало «высшее общество», предугадать и ухватить весь нервический болезненный пучок. Замечательно, что всё это сделано лаконично, просто, даже с внешнею сухостью, но с таким, не побоюсь сказать, реалистическим изяществом, что дух захватывает. Тут сильнейший контраст с теми громоподобными и огнедышащими эпитетами, которыми снабжает свои скороспелые военные репортажи нынешняя поэтическая братия. Пишете ли Вы теперь сами?

Всегда преданный Вам А. Б.

Дорогой друг. Странное нынче время. Размах качелей войны всё увеличивается, вот уже тихие, казалось бы, тыловые городки, как с нашей, так и с противной стороны облизаны огнём, и конца-краю этому не видно. Жертвы множатся, льётся и льётся кровь; а мы здесь ходим в заседание, издаём журнал, спорим о силлабике и модернизме… В самом понятии вдохновения мне теперь чудится что-то постыдное. Необходимо делать что-то настоящее, спасительное, способное облегчить народные мучение. Но что? – когда вооружён только словом, притом словом, в своём настоящем значении доступном едва ли не лишь эстетам. Поэтому моё главное сейчас – поиск новой формы и новой музыкальности поэтического языка, языка, который должен быть созвучен массам. Но во что и когда это ещё выльется, а – сейчас, немедленно?

Между тем Л. подалась в санитарки, Г. фельдшерит, Б. состоит при каком-то военном комиссариате, и даже милейший неуклюжий подслеповатый К.-К. прислал откуда-то свою фотокарточку, где он в горском одеянии гордо восседает на коне. Может, это и есть то малое, а настоящее, в чём мы только и можем слиться сейчас с народом, избыв мучительное чувство вины… вины за не предотвращённое? Но – фронт, смерть, крайний абсурд бытия. Страшно помыслить. Если оно не придёт само; а поговаривают, что и до нас скоро доберутся. Недавно забрили Н. Вы моложе меня, – и, как знать, возможно, в те самые минуты, когда я пишу это письмо, уже пьёте из чаши сей…

Любящий Вас А. Б.

Милый моему сердцу R! Как-то внезапно это случилось, хотя и шло неминуемо. После очередного провала наше бездарное продажное правительство объявило истерическую мобилизацию, под которую попадает и мой возраст. Известие это словно парализовало мозг. Вероятно, можно было поискать каких-то лазеек, кружных путей – во имя пацифистского принципа, во имя пресловутой слоновьей башни? А гибнут пусть другие?! Есть в этом что-то Пилатово… Да и потом, ведь горит и вправду родная земля, умирают соотечественники, среди них и близкие люди, – и уклониться в этот час пусть от мучительного долга было бы поступком постыднейшим. Но и идти – только на гибель. В сущности, душа располовинена, а когда воля бездействует, беспомощно отдаёшься течению судьбы, зная только, что нельзя иначе.

Впрочем, барон З. обещал похлопотать относительно определения меня в инженерные войска, – всё-таки курс тригонометрии, пройденный мною некогда из чистой любознательности, может пригодиться. Как-то поживаете Вы, милый R…

Ваш А. Б.

Собрат мой по перу, а теперь, возможно, и по штыку. Несчастье! Барон З. при объезде позиций смертельно ранен осколком снаряда. Письмо его, верно, затерялось где-то в комиссии, и я, таким образом, определён в какое-то летучее соединение пехотного полка, да притом ещё командиром этого соединения, ибо, видимо, неудобно было ставить меня рядовым. Конечно, командование моё сугубо номинальное, да и функции нашего соединения самые неясные: то мы бездельничаем в третьем эшелоне, то прикрываем чьи-то тылы, то нас куда-то перебрасывают. Было несколько стычек, где пришлось стрелять, – мог ли подумать добрейший мсье Ш., на что сгодятся его тренировки!..

Должен сказать, что первые дни здесь очень опрокинули меня в одном отношении. Ранее мне каким-то фантастическим образом представлялось, что война совершается хоть и через людей, но – между людьми и некою инфернальной, иррациональной силой, собственно, между гуманизмом и «арейством». Но в реальности сражаться приходится именно с людьми, хоть и пришедшими погубить родную землю, а потому воплощающими этот самый демонизм, и, в то же время, невинными в своём неведении агнцами, такими же жертвами, как все мы. Вообще, всё страшно запуталось, – приходится открывать в себе способность подолгу ни о чём не думать…

Простите меня за это письмо, в нём есть что-то стыдное, но иначе и об ином я сейчас писать не умею. Впрочем, когда Вы его ещё получите. Ему предстоит преодолеть тысячи километров, тогда как – странно вообразить! – нас с Вами в эту минуту разделяет час-другой воздушного полёта.

По-прежнему преданный Вам А. Б.

Дорогой R! На фронте затишье, провожу время в учениях, рытье окопов, досужих разговорах и наблюдениях. Литературы здесь никакой. Да и существует ли она где-либо? «Обозреватель», впрочем, выходит и доставляется исправно; в последнем номере мрачный мистик С. опубликовал цикл стихов, в которых утверждает, что война не кончится никогда. Меня тоже теребят, – послал перевод Ваших Готических сонетов. Самому же строить рифму кажется кощунственным. В рифму здесь говорят гаубицы.

Хотя народная речь, говоры местностей и окраин, фольклор, в том числе и поэтический, – всё это чрезвычайно интересно, богато, выливается наружу само собой, вовсе не в результате каких-либо специальных технических усилий, и, наряду с характерами, и составляет предмет моих наблюдений.

Со времён П. мы всё говорим о народности, стремимся к ней, возводим её в фетиш, в символ веры; а народа своего, в подлинной его жизни, так и не знаем. Может, и я, несмотря на своё деревенское детство и скромное разночинное студенчество и даже те старые статьи, где я писал о коренном разломе, распаде страны на две общественных половины, глухих друг к другу и друг друга глухо ненавидящих, – может, и я, как бы оказавшийся меж этих половин, народа бы нипочём не узнал и не понял. А здесь, где мутная стихия первобытности, благодаря уставу, будто кристаллизовалась, стихией всё же быть не перестав, я по макушку в неё и окунулся. Да, тут есть и те самые болотные газы, и опутывающие волю водоросли, и грязь, и тина, и безнадёжные омуты, но есть и простор, и глубина, и игра подспудных, не выявленных ещё сил, и, главное, мощная струя исторического императива. Вам, из окопов другого опыта, с высот иной истории, мой восторг, пожалуй, покажется вялым, высосанным из пальца или, чего доброго, узко-национальным. Тем не менее, я открываю для себя что-то новое…

Ваш верный А.Б.

Друг мой! Кажется, я вновь слышу музыку, хотя это совсем не та уже музыка, что вдохновляла мои метели, что сопровождала мои европейские странствия, что придавала оттенок изящества всякому страданию, что заставляла подчас стремиться к вычурным, странным диссонансам. Сейчас это, скорее, смесь Ваших любимых Вагнера и Паганини – сочетание, всегда вызывавшее во мне удивление и стремление доискаться до мелодических основ вашей поэзии: проблема больше моего уха, чем Вашего стиля. А, с другой стороны, нет ли в поэтическом мастерстве некоего неистребимого цинизма, принуждающего мозг не просто к рефлексии, а заставляющего его всякий факт реальности, сколько бы грязен или ужасен он не был, проведя сквозь плавильню мышления, претворять в творческий перл, сообразуя его с канонами просодии? Вырваться из этого высокородного цинизма – вот чего ищет моя Муза!

…Среди тех, кто ныне окружает меня (по счастью, в переносном смысле), есть люди весьма интересные, общества которых я не променял бы на салонных болтунов, в сонме которых, увы, и сам некогда состоял. Особенно сблизился я с Ф. Простой солдат, из крестьян, он, фактически, исподволь и руководит мною, а значит, и всем нашим маленьким отрядом, даром что не разбирается ни в топографии, ни в стратегии. Причём он не только не придаёт своему «руководству» какого-либо значения, а даже, кажется, и не замечает его. Вечерами я частенько беседую с этим новоявленным Платоном. К моим речам, правда, он относится со скепсисом, как к «барской блажи», сам же учит меня и некоторым навыкам, и здравому смыслу, и снайперской стрельбе. Прирождённый охотник, в службу он явился с собственным, необыкновенным каким-то ружьём и коробкою заказных пуль с именными вензелями. Из этого следует, что он весьма небеден; а на вопрос мой, отчего же он не откупился от армии, Ф. ответил путаным рассуждением о народном терпении, заключённым выразительным и простодушным «нельзя было не пойти». Не родной ли это брат моего «нельзя»?

Попечением Ф. я уже попадаю на пятидесяти шагах в крупное яблоко. Посылаю Вам два образца моей «новой» поэзии. Не покорёжит ли она Вашего слуха?

Честь имею, Ваш А. Б.

Бесценный мой R! Тороплюсь написать, так как предстоит бой, и в этот раз дело, похоже, завяжется серьёзное. А смерть понемногу опутывает меня. Пришло известие, что в первый же фронтовой день погиб С. – и война для него теперь, действительно, бесконечна. И вчера же убили Ф. Я говорю «убили», хотя, когда его внесли в палатку, ещё дышащего, и я своими руками закрыл ему глаза, ощущение, что он кем-то именно убит, повержен, как повергали герои Трои друг друга, вовсе исчезло. Это был абстрактный и безличный удар рока, напоминающий, должно быть, смерть от скарлатины моего маленького брата. Мне самому было тогда лет четырнадцать, хорошо помню свои слёзы – и то, что слёзы эти выжгли на бумаге моё первое настоящее стихотворение. Я плакал и сейчас – как по родному брату.

Перед кончиною он прошептал несколько слов. Вы, наверное, подумаете, что он вспомнил о доме, о жене (а он был семейный), о боге? Нет, это были слова завещания, – Ф. оставлял мне своё куперовское ружьё! Хоть оно великовато, возьму его непременно.

Не серчайте, дорогой друг, на серый карандаш и почти такой же листок, – под рукою лучшего не нашлось. Засим – как знать, возможно, прощайте.

Всегда Ваш, на том и на этом свете А.Б.

Уважаемый А. Б. Я простая женщина, и мне не под силу разобраться в вашей переписке с моим сыном. Часть писем хранится у нас дома, самые же последние – около дюжины – были найдены при нём, аккуратно сложенные в шкатулку и перевитые чёрною тесьмой. В этой же шкатулке оказалось несколько ответных писем Роберта, не отправленных, скорее всего, потому, что они в нынешнее время всё равно б не дошли или проплутали бы бог знает сколько (то, что я пишу, доктор Х., друг нашей семьи, любезно согласился переслать с дипломатической почтой). Простите мне моё любопытство, я заглянула в несколько писем, его и ваших, – и испытала то же противоречивое чувство, какое-то любовное раздражение, с каким некогда выслушала решение Роберта сделаться литератором… а потом читала его стихи, прекрасные, говорят люди, но очень уж непонятные… и когда умер отец, а Роберт ведь старший брат в семье, у меня ещё трое… но какая уж помощь от поэта… Так как, вы полагаете, мне следует распорядиться этими письмами – отправить, когда это будет возможно, всё вам, или, по совету доктора Х., передать в местный музей? Правда, сейчас он закрыт.

Я знаю, что Роберт любил и ценил вас и гордился дружбою с вами. Ваша фотография и сейчас стоит на его письменном столе. Он, бывало, говорил мне: «вот, мама, у кого надо учиться…» Я хоть и не всё понимала в его речах, а он часто разговаривал со мной, рассказывал, – может, потому, что врагов в вашем, литературном-то мире у него было куда больше, чем друзей. Одни завидовали, другие травили… В начале этой проклятой войны и вовсе. Вообще, жилось ему трудно. Ну, хоть умер легко. Пуля угодила в самое сердце. Мне, когда извлекли, показали. Пуля как пуля, только выцарапано на ней, что ли – два круга и разделяющая (или соединяющая?) их чёрточка. Доктор Х. сказал, что это символ европейского воздаяния. Да не понимаю я в ваших символах…

С совершенным почтением Marta R.

Ансамбль

Маркиз раздвинул пряди ветвей, и в лозняке открылся узкий проход. Он, шевеля плечами, пошёл первым. Листья стрекотали по его камзолу.

За ним пробирались юные супруги. Их медовое путешествие едва достигло своей середины, и от случайного прикосновения в щеках вспыхивал румянец. Следуя за шёлковой спиной, виконт поймал губами шальную сиреневую ягоду, обернулся и вложил её в набежавший поцелуй. Оба завороженно отстали. Удаляющийся маркиз прошелестел что-то касательно белого платья. Виконтесса нерешительно засмеялась.

Они выбрались из лабиринта и остановились, ослеплённые. Небольшая солнечная лужайка, со всех сторон скрытая плотными зарослями, была аккуратно засеяна барвинком и лютиком. Чередование идеально ровных квадратов легко сообщало синевато-вишнёвому и жёлтому цветам значение их символических пределов, будь даже поляна пуста. Но на ней стояли люди – почти тридцать два человека: недостающие пятеро сидели на траве поодаль, у миниатюрного, тоже квадратного, прудика.

Конечно, их кожа не достигала хроматического идеала: сливочная женская белизна, всхоленная под косметическою защитой, была столь же условна, как и темнота мужских тел, – это были светловатые североафриканские негры вперемешку с дочерна загорелыми европейцами. Однако само соотношение красок и расположение людей на цветочной поляне не оставляло сомнений в том, что маркиз привёл молодожёнов на некий пленительный шахматный розыгрыш.

И – все живые фигуры были наги. Единственною их одеждой были головные уборы – фесочки, короны и шляпки, – соответствующие роли игрока. Кроме того, пешки были пониже других, а обе королевские пары будто сбежали из волейбольной секции.

Едва выбравшиеся из титульных пещер за границы совершеннолетия, молодые супруги лишь вчера не погасили ночника. Теперь, в лапах коварного маркиза, голова виконта кружилась от двух противоположных чувств – желания сладострастно созерцать и мучительного стыда. Он покосился на жену. Слегка покрасневшая, она оставалась спокойной, глядя на импровизированную доску с тем же невинным интересом, с каким днями раньше замирала перед рвущимися из себя телами Тициана или Родена.

– Кажется, сицилианская, – вымолвил маркиз с безразличием не перед людьми, а над слоновой костью.

Но было в его тоне напускное. И никто из троих ещё не был естественен, каждый – проверяя, как отреагируют другие. Торопясь, чтобы подавить сердцебиение, виконт сказал первую пришедшую мысль:

– Но ведь леди – изначально слабее, да белые и стоят хуже!

Ему неожиданно ответила виконтесса:

– Даже если признать некоторую интеллектуальную слабость, о чём, monsieur, я бы с вами поспорила, нельзя не признать за этими дамами других, в особенности тактических, достоинств…

Кивком бровей, какой вырабатывается годами зеркальных тренировок, она показала на поляну. В самом деле, белым не удалось правильно развиться. Хотя они успели рокировать, их ладья, стиснутая собственным слоном, была вперёд лишена ходов и стояла, тесно прижавшись к королю. Оба, вернее, обе – дама-король и ладья – точёным изяществом своих бёдер и плеч, как и юной безмятежностью лиц, напоминали каких-то греческих богинь, но отнюдь не мраморных, поскольку, надолго запертые, они, полуобнявшись на границе квадратов, ловкими и едва заметными движениями ладоней обскальзывали друг друга, то погружаясь в сладостную глубину лона, то лёгким пощипыванием пальцев имитируя поцелуи. Другие, более свободные, или более свободные от этих наклонностей, белые фигуранты стояли в позах распутно-скромных, точно подманивая к себе мужское воинство и одновременно предупреждая о возможном отпоре.

В свою очередь, тёмное племя колыхалось и приплясывало, переходя от предвкушения к возбуждению и обратно. Дальние из-за затылков передних выглядывали лакомые цели. Те из чёрных фигур, которые были уже в гуще событий, соседствуя с несколькими белыми, беспокойно вертелись на месте, а потом вдруг, выбрав предмет краткого обожания, замирали, словно охваченные лёгкой истомой. Удивительным было, что мужской лакунный прилив подчинялся какой-то общей волне, так что сбоку, для зрителей, возникала картина стремительного копьевого ощетинивания, успокаивающегося на одном фланге, пока на другом оно подбиралось к пику. В целом, наблюдался некоторый разброд интересов, не дававший чёрной стороне вполне сосредоточиться на игре, – вероятно, его и имела в виду девушка, смело не отводившая взгляд от чередующихся вздыманий.

Выждав, пока виконт уяснит себе всю картину, маркиз сказал:

– Да, но у дам – всегда право выступки. Кроме того, они собраны по элитным клубам Восточной Европы, – добавил он внушительно; и за его непроизвольным ударением на глаголе моментально вырос сад, по которому они втроём только что гуляли, и подлинный замок времён столетней войны, и встывшая в густо-голубой восход, даже на песок бросающий отблеск, яхта, и где-то на границе воображения маслянисто вспыхнул нефтяной фонтан.

В эту минуту одна из белых пешек балетным прыжком пересекла диагональ. Чёрный партнёр подхватил её, не давая опуститься, – и они слились в стремительном мотыльковом коитусе.

– Ах! – рука жены ухватила кисть виконта. Он стиснул её пальцы. Или было бежать сразу, или принимать всё.

Пара распалась так быстро, что заставила усомниться в увиденном. Только жемчужная капля крупно скатилась по бедру игрока чёрной пешки, когда он сошёл с доски. Тут же, одновременно вздрогнув и взметнув по копью, курчавый густопородный конь и глянцевый лиловый слон ринулись было к подставленной пешке. Мгновение задержало их – раздумьем то ли о приоритете, то ли о позиции. Решалось – анализ или страсть возьмут верх, и прыгнул всё-таки, как поступил бы и виконт, конь.

– Но кто ими управляет?! – словно не веря в ответ, воскликнула виконтесса.

– Никто! – со сдержанным ликованием ответил маркиз.

Тем временем чёрный конь, точно по праву взятия, толкнул слегка пешку в плечи, – и она, скользя губами по волосатому животу, опустилась на колени. Они располагались как раз в профиль; и супруги одновременно отвели глаза, не осмеливаясь взглянуть и друг на друга. В груди у виконта теснило и кружилось, его панталоны готовы были лопнуть, и почему-то он чувствовал себя разоблачённым женою: будто те далёкие и постепенные мечтательные планы, проросшие из отроческих фантазий, которые сам он запихивал на задворки сознания, – вдруг, изложенные с кинематографической чёткостью, объявились ей. То, что они вместе это видели, в приступе стыда помыслилось ему предложением, почти требованием. Но в глубине души: не то, какие преждевременные врата откроются их взаимному трепету, а – не отвратит ли виденное от того, что робко, как в тумане, проступает в их ночных ласканиях.

С каким ожесточением знать проник бы он сейчас в чувства своей жены! И она, словно помогая ему, произнесла, с крупицею фальши:

– Какое-то эфиопство!..

Один маркизов ус приподнялся чуть выше другого. Краем глаза виконт увидел, что сцена окончена и вспененная пешка, облизывая губы, покидает лужайку. Впрочем, конь последовал за нею, на ходу снимая гривастый ахейский шлем. Он передал его мулату, на замену поднявшемуся от пруда, сам же приступил к омовению. Бывшая пешка откупорила одну из стоявших прямо на траве мрачно-благородных бутылок и подала купающемуся коню розовый шипящий бокал.

Последовала пауза. Все игроки были очень молоды – в ровесники супругам или едва старше.

– Вы хотите сказать, что всё это первоклассные шахматисты? – усомнился виконт.

– Именно первоклассные, – сказал маркиз. – Но не более того. У них нет аутсайдеров, но нет и лидера, который сковывал бы их мысль. На досуге они анализируют сыгранное, они учатся, они растут, но во время партии им запрещено переговариваться и подавать друг другу какие-либо знаки. Кто сделает ход, и какой, – бывает неясно даже в дебюте, это зависит, как вы сами заметили, от ряда причин…

– И каков же… каков уровень этих партий? – спросила виконтесса.

– Обещающий, – рассмеялся маркиз.

– Мне известны, – стал перечислять виконт, – помимо классических и фишеровских шахмат, магараджа, шахматы лазерные и гексагональные, триошахматы, фигурбол, и, наконец, стереошахматы, которые мы практиковали на курсе высшей топологии. Я не говорю о тех десяти десятках модификаций, которые получаются усечением – или же удвоением – доски. Сейчас в моду входят ретрошахматы, заставляющие игроков переигрывать старые позиции, а также парные шахматы, с поочерёдными ходами, но в них ведущий, как правило, выстраивает всю логику игры, тогда как ведомый, тоже сильный мастер, пытается проникнуть в замысел партнёра и действовать адекватно… Однако ваш вариант – он кажется диким, невозможным. Как шестнадцать человек, не сообщаясь, могут согласовать свою игру?!

– И пусть бы они сидели у компьютеров, – подхватила жена. – Но какое отношение имеет это секс-шоу к шахматному мастерству!

– Мадам, можете считать это моей прихотью.

– Не верю!

– Конечно, – согласился маркиз. – Это не извращение и не изощрённая форма, в которую я хочу влить свою идею. Назовём это попыткой симбиоза. Боюсь, компьютерный опыт ничего бы не дал. Пресловутая думающая компьютерная арфа – из области когнитивного идеализма. Настоящий ансамбль должен быть вочеловечен, и разве вы откажете моим шахматам в том, что они действуют самым человеческим образом?..

– Вероятно, и вы, маркиз, изредка присоединяетесь к игре? – не сдержался виконт.

– А, вы заинтересовались!

Реплика была столь любезна и столь дерзка, что жена, которую он всё ещё держал за руку, вырвалась из воображения и, в образе одной из белокурых наяд, приместилась на лужайке. На секунду почудилось, что, если бы не маркиз, они вдвоём – в самом деле, подумали бы об этом…