Странная повесть. Роман

– Скажи правду, и я выпущу тебя.

– Как же я могу сказать то, чего не вижу? На вас надет чёрный халат, – виновато улыбнулся Александр Иванович.

Но тут вошёл в комнату седой старичок с детскими глазами.

– Вы опять курите? – обратился он к Чёрному халату.

– Виноват. Забылся. Взвинтили.

– Идите, развинтитесь. Вас ждут в прозекторской.

– Вы вчера забыли выключить свет в кабинете. Пожарные ругались.

– Очень может быть.

– Я защищал.

– Представляю, как вы защищали. Ваш донос, ваше рукописное изделие лежит под стеклом у главного. Не так ли?

Чёрный халат молчал.

– Вы мне не нужны, идите, – отрезал старичок и поверх очков поглядел на Александра Ивановича кротко и пронзительно:

– Как себя самочувствуем?

– Голова немного кружится.

– Голова, голова. Пересадить легче, чем разобраться в ней.

Несколько минут старичок читал листки на столе, потом, нахмурясь, порвал их, выбросив в корзину, негодуя и покашливая в бородку.

Александр Иванович почувствовал, что кто-то смотрит на него из-за тёмного стекла окна. Он обернулся и увидел человека в чёрном халате. Злорадное, страшное лицо уставилось на него:

– Так какой на мне халат?

– Чёрный.

– Именно чёрный, – согласился старичок, – плесень живой материи.

– А не белый? – опять настаивал человек за окном.

– Чёрный.

– Что вы сказали? – старичок бросил взгляд на Александра Ивановича.

– Он там, за окном.

– Кто?

– Ваш сотрудник. Посмотрите, он там.

Старичок сжал губы, протёр очки:

– Да. Я вам верю, почтенный. Давайте до утра отдыхать. Вы, дружок, устали.

…Кто-то повёл Александра Ивановича по длинному, тусклому коридору, кто-то заставил его вымыться в ванной, надеть пижаму, пахнущую йодом, уложили в постель.

Он поспал час, может быть, полтора, а проснувшись, никак не мог понять, где находится. Вокруг него стояли койки, вдали у стены слабо светилась настольная лампа, и за столом, уронив голову на руки, дремала женщина.

Александр Иванович хотел крикнуть, но крика не получилось, и услышал он лишь приглушённый собственный шёпот.

Он встал и босиком направился на свет. Женщина проснулась.

– Это куда? – спросила она.

– Мне домой надо, – сказал Александр Иванович и не узнал своего голоса.

– Спать, – отрезала женщина мягко, но властно.

– А воды можно?

Женщина недоверчиво посмотрела на него.

– В конец коридора. Направо. Не балуй только.

Александр Иванович побрёл по коридору. Коридор был длинный, а впереди что-то светилось. И когда он дошёл до источника света и повернул направо, то увидел вдруг перед собой далеко-далеко уходящую неведомо куда дорогу.

– Увидели путь? – спросил неожиданно возникший субъект в синем ситцевом колпаке. Вопрос прозвучал ласково, но настороженно, будто человек в ситцевом колпаке специально стоял здесь, чтобы никто пути этого не заметил.

Александр Иванович грустно поглядел в тёмное, обросшее щетиной лицо. Он ничего не ответил, но только остановился.

– Вы не художник? – опять спросил человек.

– Нет.

– А я художник. Я скажу вам, как нужно писать автопортрет. Очень это просто. Все художники, жившие до меня, смотрели в зеркало и писали на холсте. Ерунда несусветная. Я смотрю в зеркало и пишу прямо по зеркалу, по своему отражению. Так можно создавать и картины. Меня обокрали. Теперь большинство мазил пользуется моим методом. Так вы хотите идти туда? – Он указал рукой в самый конец коридора.

– Да. Здесь скверно и страшно.

– Напрасно вы так отзываетесь. Тут хорошо. Там – люди, борьба, бокс. Здесь – покой. Только здесь можно не притворяться, что спишь, и быть самим собой. А свобода сновидений? Нет, не ходите туда.

– Пойду. Мне надо.

– Ну-ну, – тяжело вздохнул человек в ситцевом колпаке, чувствуя, что отговаривать бесполезно.

Александр Иванович уходил всё дальше и дальше, не оборачиваясь, и всё ускорял шаг.

Дорога, открывшаяся перед ним, неудержимо звала и манила.

ГЛАВА 4

Дорога была необычной: одна её половина покрыта асфальтом, другая вымощена булыжником и диабазом.

По асфальтовой половине мчались в обоих направлениях тяжёлые грузовики, автобусы дальнего следования, легковые машины всех марок и мотоциклы. По булыжнику и диабазу, не спеша, двигались дормезы, кебы, дилижансы, фиакры, кареты и просто всадники.

Дорога петляла по лесу между участками лесоповала. Лес валили по-разному: с одной стороны дороги рокотали трелёвочные тракторы, визжали электропилы, подъёмники и краны укладывали стволы в штабеля; по другую же сторону дороги ржали гужевые лошади, натужно таща волокуши, полуголые лесорубы стучали по древесным комлям канадскими колунами с длинными кривыми топорищами.

Вдоль асфальтовой половины стояли придорожные щиты с надписями: «Водитель, береги свою жизнь и жизнь пешехода!», «Не уверен – не обгоняй!», «Запрещается разводить в лесу костры!», «Покупайте лотерейные билеты!».

Щиты булыжниковой стороны гласили нечто странное: «Дорога ведёт туда и никогда обратно», «Покупайте препарат фирмы Генцеля – это лучшее средство от близорукости», «Угодья Его Величества Федула 493», «Медленно поспешай, странник».

Люди на левой половине дороги не замечали себе подобных на правой половине, и если кто и видел сразу обе стороны, то перейти запретную межу казалось чем-то невероятным, немыслимо страшным.

Александр Иванович ехал на старом велосипеде по булыжнику.

Никаких дорожных вещей у него с собой не было, кроме толстого потёртого портфеля, прилаженного к багажнику.

Около полосатого шлагбаума из будки вышел офицер с белой повязкой на рукаве. Подняв руку, он остановил велосипед, попросил предъявить документы.

– Александр Иванович Крот, – прочёл он вслух, держа перед собой паспорт и сверяя фотографию с лицом задержанного. – Странная фамилия.

Офицер недавно стал офицером и, служа на заставе всего две недели, был очень огорчён, что у всех задержанных документы не имели ничего подозрительного, и удалось арестовать всего одного человека, да и то при дальнейшей проверке оказалось, что это вовсе не шпион, как полагал офицер, а монастырский келарь.

Офицер обошёл велосипед, пощупал портфель, нажал язычок звонка и снова углубился в паспорт.

– А это что? – оживился он, указывая на маленькое серое пятнышко.

– Это виноват ваш коллега. На предыдущей заставе изучал он мой документ, и так долго, что с дерева, извините, капнула птичка. И прямо вот на страницу паспорта.

– Колофейкин?

– Может быть, Колофейкин. Я фамилии не спрашивал.

Офицер деловито направился в будку, позвонил куда-то и вскоре вернулся с лицом удручённым и унылым.

– Курить есть?

– Я не курю, – сказал Александр Иванович.

– И не пьёшь?

– Нет.

– И баб не того?

– Зачем вы так говорите?

Офицер грустно вздохнул и вернул паспорт.

– В другой раз будьте осторожней. Под деревом документ не предъявляйте.

– Удачной вам службы, – улыбнулся Александр Иванович и оседлал свою машину.

Палило солнце. Пахло смолой, земляникой, землёй.

Проезжая мимо щита, призывающего сдавать кровь безвозмездно, Александр Иванович услышал крик. Кричал кто-то странно, будто запрокинув голову, полоскал горло.

Александр Иванович остановился, немного подумав, снял с багажника портфель и, прислонив велосипед к сосне, пошёл на крик. Вскоре он увидел такую картину: под высокой, наполовину высохшей елью, задрав голову, стоял егерь в ватнике, с ружьём за плечами, в болотных сапогах. Рядом – женщина в чёрных очках, звонко и заразительно хохотала, тоже глядя вверх на ель. Там же, зацепившись бархатными панталонами за сук, висел кверху ногами толстячок, печально глядя на смеющихся.

– Гнездо козодоя он хотел нарушить, – ничуть не удивившись появлению незнакомого человека, заметил егерь Александру Ивановичу. – Да вот сорвался. Наверно, погибнет. От прилива крови к мозгу или ещё от чего другого.

Толстячок дрыгнул свободной ногой и пронзительно прополоскал горло, чем вызвал ещё более сильный смех женщины. Из карманов его панталон и камзола выпадали поочерёдно то песочные часы, то перочинный нож, то какие-то листочки и коробочки.

– Погибнет, – уверенно сказал егерь и стал набивать трубку.

Когда толстячок вновь затрепыхался, женщина даже захлопала в ладоши.

– Разрешите ваше ружьё, – попросил Александр Иванович.

Егерь выпустил изо рта колесо дыма и нехотя снял с плеча двустволку. Александр Иванович опустил портфель на траву, взял ружьё, поднял его и выстрелил.

Сук треснул. Обладатель бархатных панталон шлёпнулся на землю.

– Замысловатый выстрел, – восхитился егерь, рассматривая незнакомца.

– Ловко! – сказала женщина и перестала хохотать.

– Это единственное, что я умею, – как-то виновато произнёс Александр Иванович и, улыбнувшись, добавил: – Хорошее ружьё.

– Вы великолепный стрелок. Давайте знакомиться. Евгения Павловна, – сказала она и сняла чёрные очки.

– Евгения Павловна, – растерянно произнёс Александр Иванович, силясь понять, почему она здесь, в лесу, в такой странной одежде, с такими же странными людьми. «Почему она хочет знакомиться? Разве я ей не знаком?» – подумал он и не своим голосом сказал: – Крот, Александр Иванович Крот.

– Крот, – засмеялась она. – Барон, ваш спаситель Крот. Я никогда не слышала такой смешной фамилии.

«Что же это всё значит, – мучительно соображал Александр Иванович, – почему она меня не узнаёт, откуда взялся барон?».

Толстячок, ползавший под елью в поисках растерянных предметов, прихрамывая, приблизился к Александру Ивановичу, прикрывая ладонью дыру в панталонах, и представился:

– Барон Готлиб Моздрик. Придворный поэт-лирик. Вероятно, читали мои эпиталамы?

– Александр Иванович Крот. Ваших произведений, к сожалению, не читал.

– Графиня, он не читал моих стихов!

– Я из далёких мест, – сказал Александр Иванович, ещё более поражаясь, что она графиня. – Вы не ушиблись?

– О, пустяки. Поэт всё должен испытать эмпирически. Жаль, никак не отыскать вечное перо. Им написаны мои лучшие баллады.

– Ваша авторучка у егеря в кармане.

Егерь не покраснел, но очень удивился, вынимая из кармана авторучку.

– Замысловато, – хмыкнул он. – Как это она попала ко мне?

– Гениально! Вы сыщик? – спросил толстячок-лирик.

– Явственно сыщик, – заметил егерь.

– Что вы. Какой из меня сыщик, – улыбнулся Александр Иванович. – Агриппина говорила, простите, что у меня мозги набекрень.

Все засмеялись.

– Кто такая Агриппина? Что-то знакомое. Поэтесса? – спросил барон.

– Что вы! Это прачка, у которой я жил в деревне. Очень добрая женщина.

– В какие края направляетесь?

– В столицу.

– О, вы, вероятно, отставной офицер. Я сам когда-то был в гвардии. Носил усы и палаш. Увы, музы сняли с меня мундир. Ныне моя страсть – поэзия. У вас машина или карета?

– У меня велосипед. Я сам его собрал.

– Вы, значит, превосходный механик. Науки точные мне чужды. Не желаете с нами поохотиться? Егерь обещает глухаря.

– Спасибо, но я спешу.

– А как вы угадали, Александр Иванович, что авторучка у егеря в кармане? – спросила Евгения Павловна.

– Это очень просто, – смутился Александр Иванович и слегка повёл плечом. У него была привычка поводить плечом, чуть втягивая при этом голову, словно бы мешал ему воротник.

– Если просто, угадайте, что у меня в кармане?

– Ваши часы. Вы сняли их, чтобы не повредить в лесу.

– Ужасно, – произнесла Евгения Павловна, приложив руку к груди.

– Что ж здесь ужасного, графиня, – воскликнул Моздрик. – Я сам когда-то видел свои стихи сквозь непроницаемые объекты. Умел читать пальцами древнегреческих лириков. Это обыкновенная телепатия. Увы, нынче эмоции высшего порядка всё вытеснили из моей вдохновенной души. Неизбежный финал истинного поэта. На закате дней моих жду полного молчания…

Александр Иванович раскраснелся, возбудился. Это возбуждение он всегда испытывал, когда начинал видеть то, чего не видели другие, и их удивление передавалось ему, поднимало горячую волну к голове, и внутренний, нервный голос вытеснял все остальные голоса.

Уступая просьбе Евгении Павловны, он угадал, что снилось ей этой ночью, подсказал барону, что он ещё забыл под деревом серебряную зубоковырялку, и заметил егерю, что у того на спине выколот чёртик, сидящий на луне.

Надо ли говорить, как всё это поразило всех троих? Они совсем забыли об охоте, не хотели отпускать Александра Ивановича, просили отгадать что-нибудь ещё и ещё. Но он спешил, да и знал себя: в минуты возбуждения и импульсивного состояния всегда хотел остаться один, уйти от людей.

Евгения Павловна, видя, что удивительного незнакомца не удержать, подала ему листок из записной книжки с адресом.

Держа под мышкой портфель и собираясь уйти, Александр Иванович достал из кармана коробок спичек и протянул его егерю:

– Вы ведь курите, а спичек у вас нет. В лесу это горькое дело.

– Есть у меня огонёк, – ответил егерь уверенно. Однако, пошарив по карманам, огня он не нашёл, хотя хорошо помнил, что была у него зажигалка и полчаса назад разжёг ею трубку.

– Вот видите, – укоризненно улыбнулся Александр Иванович. – До свидания, – кивнул он всем и раздвинул кусты.

Велосипед, который он прислонил к дереву, исчез, но Александр Иванович не огорчился, а только улыбнулся, словно бы знал, что так и должно было произойти. Он подумал, что велосипед и есть та цена, за которую ему довелось встретить вдруг Евгению Павловну, правда, в таком необычном виде и в таком фантасмагорическом окружении. Большими шагами он направился по булыжной дороге и, пройдя несколько сот метров, переступив белую межу, очутился на асфальте. Идти по нему было легче.

* * *

Александр Иванович Крот не помнил своего детства. Точнее, он помнил одно, а люди рассказывали совсем другое. Рассказывали, будто был он в детстве необыкновенным ребёнком, а в юности – необыкновенным юношей.

В шесть лет сконструировал он якобы из старого дядюшкиного арбалета, найденного на чердаке, машинку, очищающую крутые яйца. Самоделка экспонировалась на смотре юных дарований, и он получил первую премию: двухтомник схоласта Харитона Бореля «Пространство вокруг нас». Машинкой заинтересовался сам королевский шурин, и она была преподнесена ему с дарственной гравировкой.

В семь лет он бегло говорил на семи языках, играл на фаготе и мог в уме за несколько секунд перемножить два любых шестизначных числа. Памятью он обладал уникальной. Однажды, лишь прочитав несколько страниц текста, мог он тотчас всё прочитанное повторить слово в слово.

В школу его приняли сразу в восьмой класс, однако и там делать ему было нечего. Он зевал на уроках, читал трактаты Ария, аль-Кинди, сочинения персидских ойнеромантиков. Он решал задачи выпускникам, поправлял учителей, замечал ошибки в учебниках.

В десятом классе он доказал, что сумма всех конечных чисел равна нулю. Доктор Бикс назвал эту теорему бредовой, младоинфантильной, а вскоре опубликовал её под своим именем.

В том же году он создал теорию бескрайнего края и временной вечности и послал свою работу известному знатоку космогонии, исследователю великого араба аль-Баттани, некоему Гермесу Цецхли. С тех пор эта теория называется «теорией Цецхли».

В университете он пишет книгу о новом типе государства – государства учёных. Академик Аким Бабидаш, большой специалист по Англии времён «Семилетней чесотки», а также эпохи легендарного китайского царя Чин-Тана, признаёт эту работу вредной.

Знаменитый парапсихолог Фридон Мокси, обследовав юношу, порекомендовал сменить ему климат, и вскоре молодой человек был увезён в далёкую деревню. Шёл ему в то время двадцатый год. В здоровых деревенских краях, где и не слыхивали не только что такое книга, но и грамота вообще, Александр Иванович прожил шестнадцать лет.

Он осунулся, поседели его виски. Он больше ничего не изобретал, не сочинял трактатов. От множества лет, проведённых в глухой деревне, осталась у него тяга к одиночеству, любовь к умеренной простой пище и застенчивая, одновременно всегда ироническая улыбка на бледном, немного женственном лице.

Умерла его мать (отца он не помнил, говорили, что он был еретиком), и остался в живых лишь один родной ему человек – дядюшка Бертольд, смешной, добрый, почти вконец спившийся старик.

К нему и возвращался Александр Иванович, шагая по дороге, половина которой была вымощена булыжником и диабазом, а половина – заасфальтирована.

ГЛАВА 5

Город Ливерсмог, в котором вынужден был пробыть Александр Иванович несколько дней, в буквальном переводе ничего не означает и, может быть, потому лежит в огромной котловине, так что, если отойти метров за триста, то он вовсе исчезнет из вида и покажется, что нет никакого города.

Приступая к описанию Ливерсмога и довольно невероятных событий, происходящих в нём, я должен извиниться: во-первых, за то, что такого города, сколько ни ищи на карте, не найдёшь; во-вторых, за моё пристрастие к городам, не обозначенным на географических картах.

Желая дать словесный портрет человека, никто, кроме разве что криминалистов, не начнёт этот портрет с бородавки на носу – у лица есть более достойные знаки. И хотя меня так и подмывает начать именно с какой-нибудь аллегорической бородавки, ну, скажем, с его знаменитого института, готовящего дворников с высшим образованием, или с выдающегося драматурга Ярослава Гогенкаца, получившего недавно седьмой орден за свои драмы, – я возьмусь вначале за предметы, возвышающие Ливерсмог.

Безусловно, одним из таковых являлось полицейское управление, хотя бы потому, что по какой бы улице вы ни вошли в город, она приведёт вас именно к этому заведению. И если почему-либо вы пожелаете проникнуть туда, то, в противоположность имеющейся в городе клинике омоложения, покинете вы полицейское управление слегка постаревшим.

В Ливерсмоге находился также завод, выпускающий иголки, но не примусные, не патефонные, не швейные, а какие-то удивительные иголки: тяжёлые, длинные, как шпаги, с загнутыми концами. Такая игла первоначально сильно напоминала кочергу и лишь потом, при нанесении никеля, ничего уже не напоминала, и никто не знал, для какой надобности изготовлены эти странные изделия.

В Ливерсмоге имелась травматологическая лечебница, переполнявшаяся в дни зарплаты; окна её выходили прямо на кладбище. Работало в городе фотоателье, где можно было сняться на фоне любого пейзажа, баня с классами и горячей водой по чётным дням.

Необычайно любили в Ливерсмоге сносить дома, причём сносили их за несколько лет до того, как могли приступить к новой постройке, а также рыть всевозможные ямы, забывая, зачем, собственно, они вырывались.

Украшала Ливерсмог красивейшая аллея великих людей города, некоторые из которых действительно являлись таковыми. И тут хотелось бы немедленно приступить к описанию мэра города Бофила Плешбанца, но композиция сочинения не позволяет этого сделать, и я удержу карандаш.

Ливерсмог, увы, всё же не райский уголок земли, и объективности ради стоит отметить и его теневые стороны. Все города стоят у речки или водоёма, что по многим соображениям совершенно необходимо. Ливерсмог водоёма не имел. Потому имел грандиозный завод, пережигающий клозетные и иные отходы. В ясные дни (весьма редкие) над трубой этого завода вырастало тяжёлое рыжее облако, накрывавшее весь город.

Наблюдался в нашем славном Ливерсмоге и ещё один малый недостаток, который, впрочем, являлся продолжением его достоинств. Я имею в виду дороги окраин, если так можно назвать пространства между домами, по которым не пробраться ни пешеходу, ни конному. Смирившись с полной непроходимостью магистралей, ливерсмогцы, наивно полагая, что мостят улицу, вышвыривали вниз из окон всё непотребное: ветошь, мусор, помои. Поскольку уже лет сорок никто не решался форсировать эти клоаки, они поросли багульником и клюквой. В иных местах образовались ямы, и в ямах этих водились крупные щуки.

Путешественники утверждают, что Венеция стоит на воде. Ливерсмог стоял на грязи и непроходимой трясине. Говорят, Венеция медленно погружается в воду. Дома Ливерсмога стояли на незыблемой тверди, дороги же, наоборот, поднимались как на дрожжах. Венецианские обыватели добираются до базара или лектория на яликах, ботах и гондолах. Изобретательные ливерсмогцы подняли пешие и транспортные мостики над крышами.

Правда, однажды какой-то сорвиголова, армейский механик, рискнул форсировать одну из улиц не то на вездеходе, не то на бронетранспортёре, но дело чуть не кончилось катастрофой. Врезавшись грудью в трясину, вездеход тотчас скрылся из вида, а механик при помощи катапульты взлетел вместе с облаком грязи высоко вверх, с грохотом приземлившись на кровле головного института Межгалактических связей.

Страдали ливерсмогцы и от страшно длинных очередей за чем угодно. Рассказывают, что один протоиерей направился как-то в магазин за свёклой и вернулся лишь на другое утро. Через неделю он ушёл за говядиной и вообще не вернулся. Очереди стояли везде: у магазина и ЗАГСа, у бани и филармонии, у морга и сортира, стояли с утра до вечера, а, например, за репчатым луком и мыльной стружкой стояли и ночами. Впрочем, стояли – не то слово. В километровых очередях сидели, лежали, спали, жили. Днём мастеровые мужички, не теряя времени даром, тачали сапоги, плели корзины, резали по дереву и кости, мастерили всякую дребедень и попивали дешёвое вино, называемое «барматухой». Интеллектуальные мужи читали беллетристику, толковали о философии и политике, играли в кеш-беш и потягивали марочный херес. Женщины вязали шарфы, штопали, шили, стирали, готовили мужьям закуски и рассказывали детишкам сказки. Можно без преувеличения сказать, что большую часть сознательной и бессознательной жизни ливерсмогцы проводили в очередях.

Случалось, очередь была такой длинной, что последняя сотня и не ведала, за чем стоит. Иногда наивная горожанка, желая приобрести ватиновый бюстгальтер, только выстояв полдня, узнавала, что торгуют яловыми сапогами. Порой очередь совершенно не была в курсе, за чем стоит. «Что-нибудь дадут», – прикидывал обыватель, молча пристраиваясь в хвосте. И если, отстояв день-другой, ему ничего не давали, он безропотно шёл искать другую очередь.

Поистине, моя бы воля – назвал бы я этот славный город Очередьградом или Очередьбургом!

Однако эти тени – пустяки в сравнении с двумя главными бедствиями города: воровством и туманами. И поскольку не воровство породило туман, а наоборот, я начну с тумана. Не проходило и дня, чтобы город не погружался в душную молочную пелену, причём пелена эта была настолько густа и непроницаема, что проникала в частные квартиры и государственные учреждения, производя там курьёзы и недоразумения. Так однажды, когда мэр собирался сочинять указ, разрешающий беременным женщинам покупать билеты на симфонические концерты, кабинет его наполнился плотнейшим туманом, и мэр, ничего не видя, торопливо набросал постановление о повышении цен на велосипедные шины и постное масло.

Вот в это время, когда и в ясную погоду всякий житель нечист на руку, совершались малые и большие кражи. Крали в Ливерсмоге всё, что можно было украсть. Едва город погружался в туман, как с уличных фонарей свинчивались лампочки, с фасадов домов выкалупывались лепные украшения и облицовочные плитки, выламывались доски из садовых скамеек, срывались трубки в телефонных будках, с крыш исчезали антенны и кровельные листы, с подоконников – кастрюли с супом и бутылки с мочёной брусникой, с автомашин снимались колёса, у горожан пропадали велосипеды, собаки и молодые жёны, а однажды, в период самого продолжительного тумана, из зоосада исчез бермудский павлин, а с купола собора Святого Аристарха какие-то ловкачи соскребли сусальную позолоту.

Словом, когда наконец погода прояснилась, город долго не мог прийти в себя.

Александр Иванович посетил Ливерсмог именно во время небывалой пропажи: с центральной площади кто-то спёр среди бела дня конную статую Фомы Справедливого. Неправда ли – фантастическая пропажа? Однако нет такого фантастического, что не случалось бы или не случится в жизни. Иной писатель такое завернёт, что с улыбкой за ухом скребёшь, а глядишь – в жизни-то и похлеще свершится.

Много лет назад в Ливерсмоге был украден сам мэр вместе со своим правительством. Похитители потребовали у народа баснословный выкуп, не подозревая, что народ за любое правительство не даст и ломаного гроша, а наоборот – приплатит для избавления. Прождав два месяца и понеся немалые убытки, аферисты так же незаметно, как украли, подкинули народу мэра с его свитой. Фантастический факт. Небывалая кража.

Но совсем недавно в рыбном магазине один чистодел снял с молоденькой дамочки трико с бюстгальтером, да так ловко, так искусно, что та ничего и дома не заметила, вплоть до прихода мужа. И хотя в рыбном магазине в тот день продавали вяленую тарань, отчего возникла базарная давка и вавилонское столпотворение, и я даже допускаю, что эта дамочка была крайне нечувствительной особой, – случай всё же невероятный. Однако в кражу конной статуи среди бела дня, согласитесь, верится ещё менее.