Странная повесть. Роман

Но Иван Александрович полюбил и эту строительную нелепость, этот архитектурный ляпсус, обратив его в величайшее благо и достоинство, и всегда, сидя в ванной, с наслаждением смотрел на унитаз и наоборот. Он даже хвастался всем знакомым совмещённым санузлом, искренне жалея людей, имеющих хотя бы жидкую перегородку между этими противоположными объектами.

Или, например, смотрит Иван Александрович телевизионный репортаж или интервью – да такое скучное, такое неправдоподобное, что иной правдоискатель плюнет с досадой, а то и вовсе выключит телевизор. А Иван Александрович весь телевизор не выключит, вырубит лишь звук и начнёт хохотать, как малый ребёнок, дивясь произведённому эффекту, при котором человек на экране рот разевает, а о чём говорит – неведомо. А это поистине несравнимое наслаждение – одним малым движением пальца вырубить звук, вмиг отнимая от какого-нибудь лектора или доктора его великое искусство говорить ни о чём, глядя в шпаргалку. По мне, такой деятель, читающий по бумажке, – есть всегда деятель с выключенным звуком, и я разделяю удовольствие Ивана Александровича Торка: лишить малым движением пустомелю главного его орудия – дара пустопорожней речи.

Кстати, это действительно дар божий. Всякий человек может проговорить по бумажке в течение нескольких часов. Но выстроить свою речь так, чтобы при этом ничего не сказать, – дар настолько редкостный, что, видимо, не зря он ценился во все времена и при всех общественных устройствах.

И когда потом диктор объявлял: «Вы слушали такого-то, имярек, каноника, пастора или ксендза», Иван Александрович Торк, сладко улыбаясь, отмечал: «Какая самоуверенность с вашей стороны полагать, что мы слушали…».

Редко, конечно, но случалось и ему ехать в трамвае или автобусе в часы пик. Не стоит и говорить, как это малоприятно и даже опасно: ругань, толчея, локти, тычки вбок и спину. Кто-то в давке потерял ботинок, кому-то оторвали хлястик или карман. А Иван Александрович тихонько притулится к какой-нибудь удобной женщине и не то чтобы возмущается или страдает, но лицо его выражает неподдельное удовольствие и приговаривает он про себя, ощущая тепло женской спины: «Как хорошо! Этак ехал бы и ехал, хоть до смежной Галактики».

Однажды, стоя в очереди за конской колбасой, Иван Александрович, приблизившись уже к прилавку, усомнился в свежести этой колбасы, за что совершенно резонно продавщица во всеуслышание назвала его дураком. Многие читатели уже потирают руки: мол, уж тут-то должен не выдержать Иван Александрович, оскорбиться, ответить продавщице той же монетой, попросить жалобную книгу.… Увы! Ошибаетесь! Он лишь как-то торжественно просиял, выпятив грудь, привстал на цыпочки и гордо окинул очередь, словно народный артист перед узнавшим его народом.

Он жил в новом районе, близ аэродрома, и над самым домом его, над самой крышей, то и дело пролетали самолёты, да так низко, да с таким рёвом, что весь хлипкий дом содрогался, вибрировал, а в сервантах жителей звенели фужеры и стопки.

«Вот ведь головотяпство: борются с шумами, запрещают сигналы автомашин, громкие радиолы, а тут днём и ночью над всем микрорайоном грохот и треск», – ворчали горожане, многие из которых, благодаря этому грому рукотворному, доходили до нервных расстройств и инфарктов.

Иван Александрович воспринимал этот кошмар как благо, и когда начинал приближаться, нарастать гул самолёта и дом колотило мелкой дрожью, радостно подходил к серванту и с детским любопытством слушал, как позванивают две единственные рюмочки, которые он специально приставил друг к другу для усиления тона.

Ну а ночью, если уж спал Иван Александрович, то тут не проснулся бы он, заведи этот реактивный двигатель хотя бы рядом с его диваном. «Сплю я так крепко, – говаривал он, – что приставь во сне к моему уху тромбон и дунь что есть мочи – я даже и не вздрогну».

Жители иных районов негодуют и власти клянут, если на неделю электричество отключат, или в морозы батареи парового отопления не топят, или полгода воды горячей нет. А Иван Александрович ликует, что вода холодная течёт из крана, что хлеб не подорожал, курить не запретили на улицах.

А уж если вовсе всё запретят и отключат, то он и тут не падёт духом и найдёт утешение, что не наступило великое оледенение, всемирный мор, извержение вулкана и вообще не пришёл конец света.

Словом, если люди во все времена наивно ждали от будущего перемен к лучшему, наш мудрец всякий день благодарил судьбу, что хуже не стало.

Повторяю: Иван Александрович – редчайший экземпляр человеческой породы, и, несмотря на то, что мне доставило бы огромное удовольствие (хотя я никогда не писал в состоянии уныния или хандры, а если таковые меня частенько одолевали, не брался за авторучку) сделать этот образ чуть ли не центральным, главенствующим, я всё же намеренно совершу некий фокус, и феноменальный Иван Александрович теперь встретится нам лишь в конце рассказа, почти на последней его странице.

И, плюнув на палец (или на последнюю страницу), иной читатель может сказать: « А зачем он вообще нужен, этот Иван Александрович? Не даёт ли право его ничем не связанное появление в начале и конце заключить, что автор просто-напросто не владеет азами композиционного построения вещи?» Согласен.

Однако должен сразу же предупредить, что я писатель – как бы это выразиться помягче – странный. В повествовании моём будут встречаться совершенно разные по стилю и содержанию части, неведомо где и когда живущие персонажи, изображённые то карикатурно, кукольно, то весьма реалистически; будут соседствовать сермяжный быт и странная фантастика, микроскоп и телескоп; отчего, впрочем, и назвал я своё сочинение «Странной повестью».

ГЛАВА 2 (б)

Профессор Лануэль Синдау

В купе скорого поезда ехали трое: профессор Лануэль Синдау и двое молодых супругов. Профессор возвращался с симпозиума психологов, молодая чета ездила в отпуск к родителям. Муж работал крановщиком, и на руке у него был выколот якорь. Жена работала буфетчицей, и в ушах у неё матово поблескивали агатовые клипсы.

Вечерело. Равномерно постукивали колёса. За окном медленно плыл закатный горизонт.

Профессор с карандашом в руке просматривал свою журнальную статью о кибернетической энцефалографии. И хотя глаза его бежали по строчкам, внимание раздваивалось, а вернее, расстраивалось. То останавливали его сокращения и вольные редакторские толкования, то всплывали в памяти слова человека, с которым он спорил на симпозиуме и, кажется, проиграл спор, то отвлекали разговоры попутчиков.

А попутчики были увлечены весёлым делом: склонившись над газетой, они проверяли лотерейные билеты. Билетов было много – пачка толщиной в колоду карт. Колоду муж держал в руке, называя номер и серию, а жена водила пальцем по столбикам таблицы.

Им не везло. Из сорока пяти билетов лишь три оказалось счастливых, да и то какое счастье – два выигрыша по рублю и один – электробритва. Оставалось ещё пять карт, и, проверяя одну из них, жена вскрикнула:

– Машина!

– Врёшь!

Муж навалился на столик так, что надорвал газету, и дрожащие пальцы уткнулись в заветную цифру – номер сошёлся. Тогда четыре горящих зрачка воткнулись в серию. У него на лбу выступил пот, а у жены, на замершем лице, заалели пятна. Неужели есть на земле лотерейное счастье? Есть. Но в скорый поезд оно не село. Не захотело или не сумело достать билет. Или просто было необходимей другим людям.

Не сошёлся один-единственный знак: вместо волшебных пятидесяти трёх на билете значилось пятьдесят четыре.

Конечно, такое случается редко. Может быть, вообще не случается. Во всяком случае, Ленуэль Синдау на это роковое несовпадение не обратил внимания. Он услышал голос своего противника:

– Пока я руковожу институтом, вы беспрекословно будете подчиняться нашей идее.

– Я не против беспрекословного подчинения, – возразил Синдау. – Я против, чтобы оно было бездумным. Я за сознательную веру, за осознанную и нутром утверждённую позицию. Я против бездумного «ура», которое при случае легко может обернуться элементарной изменой идее…

А молодожёны сникли. На них больно было смотреть. Он ещё крепился и делал вид, что самое важное для него сейчас – развязать галстук. Но она откровенно закрыла лицо ладонями, и что происходило за ними, поймут те, у кого для лёгкого обладания легковой машиной не совпадает всего одна цифра.

Но через полчаса они пили чай.

– Вот ведь не подфартило как, папаша. Всего один знак, – привлекая невозмутимого попутчика к событию, сказал муж.

– Да, да, бывает, – машинально согласился Синдау, не поднимая седой головы. В статье было напечатано «трансцендентальная трансгрессия» вместо «биотрансгрессия». «Био» – съедено. Абракадабра. Старик Сикорский – ватная голова…

– Чайку, папаша.

– Чайку? – Синдау снял очки. – Лучше бы минеральной водички. Он полез в портфель, но вынул из него не бутылку с водой, а фотоаппарат. Отстегнул кнопки, что-то покрутил в нём, и через несколько минут в купе вошёл проводник с минеральной водой и стаканом на подносе.

– Спасибо.

– Словно мысли ваши читает, – удивился муж, намазывая булку маслом. – Случайно, не в наши края едете?

– Я еду в Мамбург.

– Что за город? Впервые слышу?

– Есть такой. Я живу, правда, в пригороде.

– Секретный, значит?

Минеральная вода шипела в стакане, взмывали кверху мельчайшие серебряные пузырьки. Синдау посмотрел в окно. Уже в вышине неба, там, где торжественно густела синева, появились первые звёзды. А между синевой и красным заревом горизонта держалась светлая, выцветшая полоса.

– Был такой художник, – словно самому себе сказал Синдау, – писал он только небо, рассветы и закаты. Облака на его картинах имели самые причудливые формы. То они напоминали азиата с луком, то крылатого демона, то женское лицо… Вон какой багровый барс разлёгся над лесом.

– Вы, папаша, кто будете по специальности?

– Учёный.

– А по какой же части, если не секрет?

– Как вам сказать, друг мой. Хочу, чтобы человек стал сильнее, добрее, чтоб познал самое удивительное, что создала природа, – самого себя. Чтоб ваша милая супруга не огорчалась, – Синдау улыбнулся, – от лотерейных пустяков.

Жена же, прихлёбывая чай, безучастно смотрела в окно. Ей чем-то не нравился этот спокойный, всезнающий старик из непонятного ей мира, старик с худощавым, одухотворённым лицом и глазами глубочайшей голубизны.

– Ничего себе пустяк. Машина не пустяк. Мечта жизни для многих, – пояснил муж. – Вы большие, наверно, деньги получаете?

– Большие.

– Ну, а сколько примерно?

– Тысячу.

– В месяц?

– Иногда за одну ночь.

– Ничего себе! Тогда для вас машина – пустяк. Мы вдвоём столько не заколачиваем.

На жену и это сообщение не повлияло. Она всё ещё кляла себя, что лотерейные билеты брала не подряд.

– А имеете какие-нибудь труды учёные или, например, открытия?

– Я изобрёл «гипнопан».

– Что-то мудрёное. Мы люди простые, по-научному не понимаем.

– Это просто. – Синдау большим и указательным пальцем протёр глаза. Ему вспомнилась фраза противника: «Вы слишком слабы и чувствительны для руководства людьми». – «Да, да, слишком слаб и чувствителен», – подумал Синдау и вспомнил, как давным-давно он в пылу ударил дочку, а через несколько минут, не находя себе места, почуял, что ударил себя, и пошёл просить прощения у пятигодовалого человечка.

– Это просто, – повторил он. – Я создал такой аппарат, при помощи которого могу внушать людям разные мысли, могу заставить их совершать разные поступки.

– Гипнотизёр, значит?

– Не совсем так. Гипнотизёр влияет звучащим словом. Мне достаточно подумать и нажать кнопку вот этой штуки, которую вы, безусловно, приняли за фотоаппарат.

– Смеётесь, папаша? Мы люди, хотя и неучёные, но правду от сказки отличить можем.

– Вероятно, – устало улыбнулся Синдау и почувствовал тупую головную боль. Будто кто-то сильно сжимал пальцами височные артерии. В последнее время с ним случалось это всё чаще и чаще…

Небо совсем загустело. Багровый барс обмяк, голова его покорно склонилась к лапам. Барс был смертельно ранен.

– Ежели вы не шуткуете, так сотворите, как говорится, чудо, – не без издёвки попросил муж. Жена демонстративно вытащила из-под себя газету и вновь стала сверять цифры.

– Чудо? Попросим проводника принести что-нибудь от головной боли, – сказал Синдау, беря в руки аппарат.

Муж с интересом и недоверием смотрел то на профессора, то на его аппарат, то на дверь. И когда она открылась и показалась фигура проводника, он разинул рот и стал крутить на пальце колечко рыжего чуба.

– Только цитрамон и тройчатка. Может, полегчает, – участливо заметил проводник, кладя таблетки на стол.

– Благодарю вас, – Синдау протянул проводнику деньги. – Благодарю.

– Чудеса! – протянул изумлённый муж, когда проводник исчез. – Вы что ж, значит, всё можете?

– Нет, дорогой мой, далеко не всё. Заставить вас рассказать об искривлённом пространстве или принципе голографии я, к сожалению, не в силах.

– А, к примеру, можете, чтобы кассирша в гастрономе взяла и отслюнила вам денег, ну, сколько попросите?

– Могу, – усмехнулся Синдау. – «Трамвай в древней Греции. Лазер – жрецу. А ему вот – „гипнопан“. Страшная штука…».

– Значит, миллионером можете стать, – не унимался муж.

– Могу.

– Вот это кино. Слышишь, – он потянул за рукав жену, – рассказать кому на работе – не поверят. Фантастика. С таким талантом, папаша, и работать не надо.

– Отстань ты. Над тобой смеются, а ты уши развесил, – сердито отрезала она и, бросив газету, вышла из купе.

– Вот дура серая, – снисходительно кинул муж ей вслед.

– Не нужно ругаться, не стоит. – Синдау дважды нажал кнопку своего аппарата и опустил его в портфель.

– Так вы уж, папаша, ещё что-нибудь сотворите, а?

– Я уже сотворил. Ваша жена навсегда забудет о сегодняшней лотерейной беде. А мне скоро выходить.

Небо совсем потемнело. Багровый барс потерял и форму, и свой багровый цвет, превратившись в узкую ядовитую полосу над чёрным лесом. Звёзды мерцали вовсю. Неожиданно раздался жалобный и протяжный скрип тормозов. Поезд начал замедлять скорость и наконец остановился.

– Что за станция? – удивился муж и вышел. Жена его, высунувшись из двери вагона, поглядывала то вперёд, то назад. Из окон торчали головы пассажиров, размышлявших, что бы значила остановка поезда прямо в чистом поле. Недоумевали проводники, недоумевали машинисты.

– Не по графику, видимо, шли. Торопились, – заметил кто-то в пижаме.

– Могли просто тише ехать, – прикинул проводник.

– Может, рельс повреждён?

– Загадка.

Но остановка и недоумения вскоре прошли. Над полем разнёсся протяжный, низкий гудок, и состав, нехотя набирая скорость, двинулся вперёд.

Муж с женой молча вернулись в купе. Оно было пусто. Странный попутчик исчез вместе с вещами. Она бросила тревожный взгляд на свои чемоданы и сумочку: всё было на месте. Газета валялась на полу. Зелёная лампа светилась на столике. Муж вышел и спросил проводника:

– Папаша, что за город такой – Мамбург?

– Как вы сказали?

– Мамбург.

– Сколько работаю, не слыхивал, – ответил проводник, подозрительно глядя на пассажира.

ГЛАВА 3

В этот день Александр Иванович возвращался домой раньше обычного. Ещё утром, на первом уроке, он почувствовал себя плохо. Часто вытирал потный лоб, стараясь, чтобы не заметили ученики. Кружилась голова, и зевалось, словно вышел из угарного помещения. На большой перемене, в школьном медпункте, он выпил валерьянки, но это не помогло.

В этот день он провёл контрольную работу; рассказывая о великом писателе, забыл его отчество, путал фамилии учеников, и те, почуяв что-то неладное, не смеялись, не бузили, а наоборот – вели себя на редкость тихо и взросло.

В этот день он не остался на педсовет, перепутал в учительской свою шляпу со шляпой математика, а в газетном киоске вместо денег подал ключи от квартиры.

– Что это с вами сегодня? – спросила хорошо знавшая его продавщица.

– Виноват, – смутился Александр Иванович.

– Бледный вы какой-то…

– Может быть.

В этот день он проехал на трамвае две лишние остановки и сказал соседке, жарившей на кухне камбалу, что на улице сильный снегопад, хотя никакого снегопада быть не могло: осень только начиналась, и лишь желтели виски деревьев.

Кроме Александра Ивановича, занимавшего маленькую комнатку, в квартире жили ещё две женщины: Анна Сидоровна, высокая деревенская старуха, большая любительница крепкого чая с кагором, и Евгения Павловна, молодая вдова, работающая в бухгалтерии какого-то института. У неё были рыжеватые волосы, как бы всегда застенчивое лицо, карие зрачки на голубоватых белках. Крепкая, стройная, она обладала ещё мягкой, женственной ленцой движений и голоса.

Александр Иванович любил её, но любил тайно, робко и целомудренно, краснея и опуская глаза при встрече, стесняясь выйти на кухню, если там находилась она.

– Сильный снегопад, – сказал Александр Иванович, обращаясь то ли к старушке, то ли к кому-то постороннему, одному ему зримому. Он даже стал отряхивать рукава и плечи от невидимого снега.

– Да бог с вами, Александр Иванович, – взглянув в окно, воскликнула соседка, – ещё до снега далековато. Вон Евгения Николаевна завтра по грибы собирается.

– Может быть, – неуверенно заметил он и скрылся в своей комнате.

Соседки мало что знали о нём. Знали только, что нелюдим Александр Иванович, странен, пишет по ночам невесть что и разговаривает со своим ежом, словно с человеком.

Опустив тяжёлый портфель прямо на пол и не снимая ни пальто, ни шляпы, он лёг на диван. Ёж, мягко постукивая лапками, приблизился к ногам хозяина и шумно потянул носом.

– Есть хочешь?

– Хочу, – ответил ёж.

– Немного погоди. Голова остановится – покормлю.

– Хорошо, – сказал ёж и, чтобы не стоять над душой, ушёл под стол.

– Снегопад, – вздохнул Александр Иванович.

«Ты ошибаешься. Если бы наступило время снегопада, я лежал бы сейчас в коробке из-под ботинок, на холодном полу между дверьми и спал до весны», – подумал ёж, но вслух ничего не сказал.

Он знал, что хозяин вскоре встанет, нальёт ему в блюдце молока, а сам пойдёт заваривать чай.

Александр Иванович Крот

Потом выложит из портфеля стопку тетрадей и будет проверять их, помечая красным карандашом. Потом начнёт смеркаться. На столе зажжётся старая зелёная лампа, и хозяин примется за свою толстую тетрадь в коричневых коленкоровых корочках. Он станет тихо разговаривать с самим собой, теребить волосы, ходить по комнате.

Ёж, конечно, не знал, о чём пишет Александр Иванович, но он понимал, что если человек, придя с работы, полночи сидит над мелко исписанными страничками, значит, это ему очень интересно и нужно.

Уже стемнело, загорались окна в доме напротив, а Александр Иванович всё лежал на диване с открытыми глазами, вовсе не собираясь наливать молока в блюдце, греть чай и садиться за свой стол. Наконец, часов в девять он медленно поднялся, потёр пальцами седые виски и направился на кухню с чайником.

Соседка вышла с кастрюлей.

– Анна Сидоровна, – начал он, зажигая газ, – можно вас спросить?

– О чём же, Александр Иванович?

– Хочу спросить вас: произошла ли эволюция эмоций у людей, ну, скажем, за последние две тысячи лет?

– Не поняла я что-то, – опешила старушка.

– Я говорю, простите, о чувствах человека. Меняются ли они во времени?

– Как не меняются! С годами старятся и голова, и сердце. В молодости всё горячей.

– Вы меня не поняли. Я говорю о больших отрезках времени, о тысячелетиях. Но, впрочем, это мудрено. Знаете, один философ сказал: «Всё в жизни надоест, кроме понимания». Я всё хочу понять, но слаб головой. – Он достал с полки баночку с чаем. – Мне вчера пришло письмо из королевской канцелярии. Государство, где любят своё правительство, – утопия. А меня обвиняют. Я хочу только добра, однако никому не мешать я не могу. Это мой долг. Мне это интересно.

Он помолчал, прислушиваясь, не кипит ли вода. Старушка, вытерев передником руки, с состраданием и удивлением смотрела на Александра Ивановича, боясь что-то промолвить.

– Я завтра же пойду к самому королю. Они мне ничего не могут сделать. Я неуязвим. Вам я выхлопочу надбавку к пенсии. А где графиня?

– Кто?

– Вероятно, с бароном, – сам себе ответил он, – или нет, барон ей неприятен. Слишком болтлив и глуп. Это утомляет…

Когда Александр Иванович унёс чайник к себе, старушка несколько минут неподвижно стояла у плиты, соображая, что бы это всё могло значить. Ей становилось всё страшнее и страшнее, и когда скрипнула дверь и на пороге появился Александр Иванович, она вздрогнула. Ей показалось, что сейчас произойдёт что-то ещё более непонятное.

– Да вы не волнуйтесь, Анна Сидоровна. Король – это у меня в романе. И графиня в романе. И снегопад. Я, верно, напугал вас?

У старушки отлегло на душе.

– Я и то вижу, вы играете ровно бы. Этак жутко немного стало.

– Ну и чудно. Будем пить чай. С королём, – улыбнулся Александр Иванович.

* * *

Он проснулся оттого, что кто-то грубо тормошил его за плечо. Перед ним стоял человек в белом халате.

Какое-то тяжёлое, невыразимо щемящее чувство охватило Александра Ивановича. «Это сон, надо проснуться, и всё пройдёт. Так уже бывало не раз», – подумал он, резко поднял голову, но властная, сильная рука мягко легла на лоб.

– Спокойней. Давайте тихонько одеваться, – сказал человек в белом халате. Это был добрый человек.

Александр Иванович отстранил руку, сел на диван и увидел человека в чёрном халате.

– Шуметь не советую. Свяжем, – пригрозил чёрный халат. Это был злой человек. Он бы сразу связал Александра Ивановича, если б был один.

– А зачем одеваться?

– Надо, – жёстко, но не сердито пояснил белый халат. Он отошёл к книжной полке и стал рассматривать книги в старинных, потёртых переплётах. Названия были незнакомыми: «Ибн-Туффайль», «Бругманс. Парапсихология», «Кьеркегор».

Александр Иванович стал одеваться, ни о чём не спрашивая, не сопротивляясь. Ему даже нравилось жёстко сказанное слово «надо».

Захотелось повиноваться, и, потеряв свою волю, он смутно почуял, что начинается какая-то новая жизнь, в которой им будут управлять люди, властно говорящие «надо», и никогда он больше не вернётся в свою комнату.

– Готов? – спросил чёрный халат.

– Одну минуточку, – Александр Иванович вынул из портфеля ученические тетради, завёрнутый в газету несъеденный бутерброд, а затем положил туда, перевязав бечёвкой, три толстых тетради в коричневом коленкоровом переплёте.

Ёж вылез из-под стола.

– Какая смешная скотинка! – сказал чёрный халат. Он был сентиментальным злодеем.

– Вот и всё. Я готов.

На кухне стояли соседки. Евгения Павловна в халате, грустная и очень красивая.

– До свидания. Пожалуйста, не выбрасывайте ежа, – сказал Александр Иванович, боясь поднять глаза.

Уводят в дурдом

Его долго везли по тёмному ночному городу. Движение и качка на мягком сиденье успокаивали. Он словно бы опять заснул и очнулся в тёплой, ярко освещённой комнате. За белым столом сидел человек в чёрном и что-то писал. Вернее, не писал, а списывал с одной бумаги на другую, и, видимо, дело касалось Александра Ивановича, потому что человек в чёрном изредка поднимал голову и поглядывал на него. Так в молчании прошло минут десять. А может быть, больше. Шипело с лёгким писком перо, кто-то глухо кашлял за стеной. Сквозь приоткрытую дверь Александр Иванович увидел в коридоре, как цирюльник стриг кого-то маленькой машинкой, стриг, наклонившись, с усилием, с нажимом, словно открывая консервным ножом банку. Наконец человек в чёрном отложил ручку.

– Дурака валять будем?

– Нет, – тихо ответил Александр Иванович.

Такой ответ очень понравился чёрному халату.

Чёрный халат

– Забавно, – сказал он и достал папиросу. – У нас все валяют дурака. Каждый норовит доказать, что он не верблюд. Что у меня в руках? – резко поднявшись, спросил он.

– Спички.

– Верно.

– Какой сегодня день?

– Четверг. Только сейчас ночь.

– Верно.

– Какого цвета на мне халат?

– Чёрного.

– А не белого, – человек в чёрном стал медленно приближаться к Александру Ивановичу. – Разве не белого?

– Чёрного.

– А вот и врёшь, – злорадно улыбаясь, Чёрный халат подошёл так близко к Александру Ивановичу, что он почуял, как от этого человека пахнет мездрой.