Странная повесть. Роман

И всё же, если бы люди выбирали место своего рождения, любой человек, вероятно, предпочёл бы родиться именно в Ливерсмоге. И если бы инопланетные пришельцы захотели составить мнение о Земле по одному городу, необходимо было бы привезти их в Ливерсмог. Привезти хотя бы потому, что его жители никогда не роптали на туманы, дороги, воровство, на смердящее облако, а более возмущались, скажем, необычной формы шляпой на голове местного пижона, чем очередным указом мэра; более негодовали при виде короткой юбки на женщине, чем от километровой очереди, скажем, за воблой или конскими потрохами.

Правда, несколько лет тому назад, когда облако заводской трубы совсем накрыло город, в знак протеста забастовали литераторы. Их поддержали ломовые извозчики. Однако через неделю малодушные писатели сдались и, наглухо зашторив окна, уселись за письменные столы. А ломовые извозчики, оставшись в одиночестве, ещё неделю пропьянствовали в кабаках, а потом, протрезвившись, запрягли лошадей и взялись за вожжи.

Кончая описание города, нельзя не отметить ещё, что в некотором роде это был город наоборот. Не то чтобы во всём наоборот, и там предпочитали гнилые яйца свежим, или умные люди попадали в большие чины. Существовала там одна почти патологическая странность: я имею в виду понятие о красоте. И не о красоте вообще, а о женской красоте.

В Ливерсмоге, чем неприятней, чем безобразней женщина, тем неотразимее были её чары. При этом всё своеобразие кокетства женского заключалось в том, что они нарочно сутулились, уродовали своё лицо красками, прихрамывали, делали вид, что плохо видят и слышат, странно щурились, словом, любыми способами стремились уйти от своего естества, часто прекрасного. И пройди по Ливерсмогу Венера Милосская – никто бы на неё и не посмотрел. И пожелай эта богиня найти себе супруга в Ливерсмоге, так с большими усилиями досталась бы она, а вернее, снизошёл бы до неё какой-нибудь самый задрипанный, самый пропащий конюх, кривой, а может быть, и горбатый. Поистине райский уголок этот город для той половины женского рода, которая никак не может найти умника, смолоду понявшего простую и естественную истину, что если погасить на ночь глядя свет, так нет никакой разницы между красоткой и дурнушкой, царицей и прачкой.

ГЛАВА 6

Мэр Бофил Плешбанц

Мэр города Бофил Плешбанц сидел в глубоком кресле, в не менее глубокой задумчивости, и ел столовой ложкой кетовую икру. Кетовая икра в те времена… «Позвольте, – спросит сейчас же всякий пытливый читатель, – в какие такие времена, хотя бы и мэры, ели кетовую икру столовой ложкой? Да ещё в рабочее время? И вообще – о каких временах идёт речь в рассказе?».

Вот о временах сказать затрудняюсь. Замечу лишь: всё происходило не ранее, чем Гомер воспел гнев Ахиллеса, Пелеева сына, но и не позже, чем человечество, не научившись лечить обыкновенный насморк и изучив себя менее, чем постельного клопа, с ликованием доставило на Землю пробы грунта с Венеры и Марса. Ещё замечу, что меня мало занимает, в какое время и в каком месте что-то происходит с людьми, хотя я знаком с диалектикой и всегда придерживался той мысли, что истина конкретна. Зло и добродетель во все времена и на любых широтах одинаковы. Моё мнение таково, что удар сапогом по человеческому лицу, предательство и клевета – всегда есть подлость и мерзость, а любовные томления древнего гончара и гончара, живущего три тысячи лет спустя, увы, ничем не отличаются. Хотя и предвижу, что таковое мнение не позволит мне издать эту безобидную книгу не только при жизни моей, но и при жизни внуков моих.

Я убеждён, что истинному художнику, как бы он ни старался, труднее скрыть время, чем дать его портрет. Время, подобно характеру художника, так и прёт из произведения, и это удивительное свойство творчества вселяет в меня уверенность, что и при моём скромном даровании данную книгу, как летопись именно определённого отрезка времени, когда-нибудь всё же прочтут далёкие люди.

Могут усмехнуться над моей самонадеянностью, сказать: «Блажен, кто верует». Но кто помешает мне верить в лучшие времена? Я ведь уповаю не на чудо, не на загробный вздор, не на Евангелие, а на естественный ход событий, и таковая вера, хотя и заставляла жить в постоянной нужде, однако всегда помогала писать и складывать написанное на дно ящика письменного стола.

Один писатель сказал: «Если хочешь быть великим, будь правдивым». Другой заметил: «Котёнок тоже правдив, да он только и может, что сказать „мяу“». Куда мне до величия! С ним при жизни всегда связан тот достаток, от которого перо и кисть начинают лукавить. Ведь истинному творцу более ничего не надо при жизни, кроме спокойной совести, куска хлеба и стакана вина. Оттого я всегда предпочту это правдивое «мяу» громкому риторическому рыку, лукавому и временному…

Однако к делу. Итак, Бофил Плешбанц уплетал кетовую икру, когда в его кабинет вошёл с докладом секретарь Гефест Газенпуд.

– Разрешите доложить, господин мэр: у здания городской ратуши лопнула канализационная труба…

Мэр не ответил. То ли он дремал, держа тарелку на коленях, то ли думал, и, конечно, довольно трудно, а скорее, вовсе невозможно без особого прибора догадаться, о чём думает не только мэр, но и простой смертный.

Секретарь доложил повторно. Мэр глубоко вздохнул, удивлённо осмотрелся:

– Труба, говоришь?

– Труба лопнула, господин мэр.

Следует заметить, что Бофил Плешбанц не любил ни говорить, ни тем более думать. Вероятно, оттого он большей частью помалкивал. И можно только искренне удивляться, как он правил городом и, судя по тому, что в течение тридцати лет никто не решился его переизбрать, правил весьма успешно. Поистине, высоты человеческого духа не ведают границ. Это свойство Бофила Плешбанца, конечно, поразительно, но не менее впечатляет и личность известного в своё время в Ливерсмоге лучника Феофана Хрулёва, который на тридцать седьмом году жизни совершенно ослеп, однако не только не бросил любимого вида спорта, а наоборот – основал в городе школу стрелков из лука, где весьма успешно состоял главным тренером.

– Надо бы заменить трубу, – заметил мэр, ставя тарелку на стол.

– Уже заменили, господин мэр.

– С другой стороны, можно и не менять. Её сменишь, а она опять лопнет.

– Вполне вероятно, господин мэр. Хочу ещё доложить: на базарной площади найден труп полицейского писаря.

– От каких причин произошла гибель?

– Определить невозможно.

– Похоронить бы надо…

– Уже похоронен, господин мэр. Рядовой гвардии, господин мэр, покинул пост возле склада ортопедических бандажей.

– Что говорит закон?

– Повесить, господин мэр.

– Вот именно.

– Но он покинул пост, чтобы спасти тонущего в рядом лежащем водоёме архиерея.

– Спас?

– Спас, господин мэр.

– Наградить медалью и поощрить месячным отпуском.

– А как насчёт повесить?

– Что раньше – нарушил или спас?

– Нарушил, господин мэр.

– Повесить, а потом поощрить.

– Уже повешен, господин мэр, и поощрён…

– Ещё что?

– В музее городской ратуши украден столовый сервиз.

– На сколько персон?

– На тридцать, господин мэр.

– Надо бы изловить мошенника.

– Уже изловлен, господин мэр. Позвольте указ…

Мэр на бумагу и не глянул, а рука его, никогда не поднимавшая предмета тяжелее столовой ложки, вдруг с удивительной мощью хлопнула массивной печатью по указу, отчего тот сразу же приобрёл законную силу.

– В зале симфонического оркестра с потолка сорвалась люстра, господин мэр.

Бофил Плешбанц, опустив голову, задумался.

– Люстра с потолка сорвалась, – повторил секретарь, лишь переставив в сообщении слова, и именно эта перестановка вывела мэра из самоуглублённого размышления.

– Много жертв?

– Приближённо, человек двадцать-тридцать.

Ни один мускул не дрогнул на благородном лице главы города.

Он лишь повертел вокруг оси тарелку с икрой и так составил губы, что, приложи к ним салфетку, на ней бы отпечатался жирный ноль.

– Что играли оркестранты?

– Малоизвестного симфониста, господин мэр.

– Концерты прекратить.

– Уже прекратили, господин мэр.

Бофил опять погрузился в раздумья и машинально съел несколько ложек икры.

– Прекратили уже, – повторил секретарь, опасаясь, что мэр заснёт.

– Надо бы убрать всякие люстры из учреждений.

– Уже убраны, господин мэр.

– Её, люстру, повесь, а она опять сорвётся.

– Вполне вероятно, господин мэр.… На центральной площади украдена статуя Фомы Справедливого.

– Целая статуя? – переспросил мэр и впервые поглядел на секретаря. Кстати, он обладал одним феноменом, встречающимся только в животном мире, а именно у йоркширских свиней: один глаз его был карий, другой синий.

– Совершенно целая, господин мэр.

– Найден грабитель?

– Ещё не найден, господин мэр. Затруднительно ввиду массы…

Бофил Плешбанц глубоко и шумно вздохнул, повертел медную пуговицу мундира, представил филармонию с люстрой и без люстры, покрутил толстым мизинцем в ухе, вспомнил недавние конские скачки, представил усопшего полицейского писаря, который лежал почему-то в лопнувшей канализационной трубе, съел две ложки икры, непроизвольно подумал о понравившейся ему жене главного драматурга города Ярослава Гогенкаца, чью пьесу он недавно одобрил к постановке, мысленно отдал какое-то распоряжение, сладко зевнул, закрыл глаза, и, когда секретарь заключил, что мэр, видимо, задремал и надо выйти на цыпочках из кабинета, Плешбанц как-то отстранённо, словно про себя, заметил:

– Хорошо бы найти этого конокрада…

– Я тоже так полагаю, господин мэр, – подхватил секретарь, не совсем точно определив, ещё находится ли Плешбанц в ясном уме или в дремотной прострации. – Не угодно ли подписать циркуляр о понижении цен на некоторые бакалейные изделия, господин мэр?

– А что, столовый сервиз ещё не найден? – спросил мэр. И тут кабинет начало заволакивать туманом, да таким плотным, таким стремительным туманом, словно во все щели повалил дым от валежника или банный пар, или, того хуже, зажгли под окном самую сильную дымовую шашку. Через несколько секунд в кабинете ничего нельзя было различить, и задремавший мэр не заметил даже, как секретарь, вытянув руки, будто слепой, вышел на цыпочках за дверь. Когда же он проснулся, туман рассеялся, в кабинете стояла тишина, лишь мерно и медленно стучали настенные часы. Тарелка с кетовой икрой исчезла со стола. Плешбанц заглянул под стол, поискал её глазами и, нигде не найдя, не стал возмущаться, негодовать, метать громы, а спокойно перебрался на диван, лёг на бок и тотчас же уснул, забыв про указы, конные статуи, канализационные трубы и даже про исчезнувшую икру.

И этот незначительный этюд, эта слабая попытка нарисовать беглый портрет главы города, имели лишь одну цель: отметить полнейшую невозмутимость и хладнокровие государственного деятеля, удары сердца которого, даже в минуты самых сильных душевных потрясений, совпадали с ударами маятника настенных часов в его кабинете.

ГЛАВА 7

Маленький, добродушный дядюшка Бертольд с красным носом, отмороженным в сражении под Белфастом, прослезился при встрече.

Сначала он вообще не признал племянника. Несколько секунд он недоуменно стоял в дверях, сосредоточенно пожевывая губами, молча взирая на высокого человека с портфелем под мышкой. Да и мудрено узнать двадцатилетнего юношу через шестнадцать лет. К тому же Бертольд уже успел выпить полбутылки пальмовой водки.

Но, узнав племянника, старик взорвался, засуетился, пустил радостную слезу, обхватил Александра Ивановича и хотел даже его приподнять.

– Дрозд, дрозд, вытянулся как, шельма! На казённых харчах вытянулся-то как! – приговаривал старик, прихлопывая племянника, подпрыгивая и сияя, как верный пёс, учуявший старого хозяина.

Заняв у соседа-стекломоя денег, дядюшка сбегал в лавку и на радостях накупил столько всякой всячины, словно к нему приехало несколько племянников.

Пока Александр Иванович принимал ванну, дядюшка, бравурно напевая старинную маршевую песню «Труба зовёт, опять в поход», накрыл стол свежей скатертью, прибрал комнату, ввинтил в люстру четыре лампочки, принёс с чердака граммофон, сменил чехлы на браулейровских креслах и, повязавшись фартуком, зашумел на кухне. Выпив ещё рюмку, он загремел кастрюлями, начал что-то сливать, процеживать, жарить, роняя при этом ножи, шумовки, ложки и собственные очки.

Бертольд был одинок. Занимался он делами собачьими в питомнике, пил водку, читая газету, засыпал прямо в кресле. В гости не ходил, и к нему никто не являлся, кроме стекломоя, с которым они попивали, покуривали трубки и вспоминали былые баталии.

Старик не мог угомониться и за столом. Он то накладывал племяннику печёнки с луком, то просил отведать грибов, то заводил граммофон и тут же выключал, то сокрушался, что Александр Иванович не пьёт и не курит. На месте ему не сиделось. Он бегал всё время на кухню, где что-то подгорало и выкипало, показывал недавно полученную медаль, искал старые фотографии и не мог их найти. Перед чаем он нетерпеливо повёл племянника в маленькую комнатку, где находился предмет его особой гордости – ощенившаяся сучка валлийской корги. Бертольд бросал щенкам кусочки буженины, щёлкал пальцами, встав на четвереньки, лаял, взвизгивал, целовал щенят в сухие носы, рычал, скулил, называл их тигроловами, шельмами, бандитами. Крохотные собачки лизали красный нос, отмороженный под Белфастом, а один из них, самый бойкий, вскарабкался старику на лысину. Лишь за чаем, выпив ещё три рюмки вермута, старик сник и, словно стесняясь самого себя перед племянником, прослезился.

– Я уж думал, всё. Не увидимся. Мать не дожила. Святая женщина, светлая…

Он уронил голову на стол и затих.

– Извини, перебрал на радостях…

Александр Иванович помог ему добраться до дивана, подложил под голову старика подушку, а сам вышел на цыпочках на кухню. Наслаждаясь тишиной и одиночеством, он долго пил крепкий чай, потом расчистил место на столе, достал из портфеля тетрадки и ручку. Несмотря на чай, долго сидеть над рукописью он не смог: потянуло в сон, почувствовалась усталость. Собираясь уйти в комнату, он встал, погасил газ и ощутил вдруг на себе чей-то взгляд. Обернулся к окну, увидел там, на фоне тёмного стекла, знакомое уже, мерцающее лицо человека в чёрном халате.

– Какого цвета на мне халат? – донеслось до Александра Ивановича. Он, не мигая, глядел в стекло, силясь понять: реальность или галлюцинация этот голос и страшное лицо. Но губы человека в чёрном беззвучно на этот раз повторили вопрос.

– Чёрный, – ответил Александр Иванович.

Лицо самодовольно улыбнулось и медленно стало исчезать, и на месте его осталось лишь паукообразное отражение от лампочки.

Александр Иванович выключил свет и увидел за окном горящие светом окна, уличные фонари и осколок луны на тёмном небе…

Бертольд поднялся рано. Голова горела, нестерпимо хотелось пить. Дрожали пальцы, когда он застёгивал пряжки на туфлях. В старинном, изъеденном жучком, шкафу нашёл заветную бутылку. Он находился ещё в том промежуточном состоянии, когда скрывают, что не могут без водки, но втайне надеются, что в один прекрасный день, стоит дать себе слово, и всё изменится. Но как это всегда бывает, слово это давать не хотелось, да и страшно было давать его, а потом нарушить. Тогда конец, и ничто уже спасительное не маячит впереди, не тешит пусть обманчивой, но надеждой, что я сильнее своей слабости.

Прежде чем приложиться к весёлому горлу бутылки, Бертольд заколебался: пить или не пить сегодня? Живя один, он редко раздваивался в этом решении и скорее вовсе не задавал таких вопросов. Но приехавший племянник остановил дрожащую руку.

Бертольд закрыл шкаф, направился на кухню и выпил прямо из банки огуречного рассола. Поставил чайник и хотел было приняться за мытьё посуды, но бутылка водки не выходила из головы. Какой-то беспричинный страх наполнил всё его тело. Подумалось, что три дня назад с ним почему-то не поздоровался старший собаковод питомника, видимо, ему не понравилась такса, которую просил шеф особого отдела. Все недавние события, ничего не стоящие, малозначительные, стали укрупняться и принимать особый, горестный оттенок. Виноватое состояние не проходило, а лишь нарастало, и Бертольд, зная, что оно и не пройдёт, пока не примешь хотя бы рюмку горькой, нерешительно вернулся к шкафу. «Одну, только одну», – успокоил он себя и, уже не сопротивляясь, а обрадовавшись хоть малому зароку, вынул бутыль. Через несколько минут спокойное тепло растекалось по жилам, и старик, совершенно ни о чём не думая, выпил ещё две рюмки, и все тревожные думы сделались весёлыми, а мучительные подозрения – дурацкими и смешными.

Он выпил сырое яйцо, вполголоса напевая марш, покормил собак, машинально и весело выпил ещё стопку и заглянул за перегородку, где спал Александр Иванович.

Племянник лежал на боку, подложив под щёку ладонь и, казалось, не спал, а думал, закрыв лишь глаза. Кровать была ему мала. Худые, длинные ноги вылезали из-под короткого байкового одеяла.

Осторожно, боясь звякнуть тарелкой или чашкой, Бертольд убрал со стола, вымыл посуду, подмёл пол. Мысли его были о племяннике. Он подумал: куда его устроить, что он умеет делать, как поведёт себя в новой, непривычной обстановке. Убирая на кухне, старик заметил тетради, ручку, старый, весь в трещинах и изломах, портфель. Он взял в руку тетрадь, понюхал её – пахло странно: печёными яблоками. Прочёл название на первой странице: «Странная повесть». Дальше шёл мелкий, неразборчивый почерк.

«Что за хреновина, тридцать-сорок!» – удивился Бертольд. «Тридцать-сорок» была присказка-ругательство. Из тетради выпал засушенный цветок анютиных глазок. Бертольд аккуратно вложил его обратно и, ещё раз произнеся «тридцать-сорок», бесшумно направился в комнату и приложился к бутылке.

ГЛАВА 8

Федул, прямо скажем, засиделся на троне. Его дед, Федул-491, заступил на должность в 9 часов 35 минут. Едва ему удалось начертать указ о введении обязательной спецформы для вокзальных носильщиков, как в 13 часов он был смещён, и ещё на тёплый бархат трона воссел отец Федула-493 – Федул-492. Этот просидел подольше – пятнадцать суток. За это время он успел отменить все прежние указы и ввести несметное количество новых, из которых самым замечательным явился, несомненно, указ о повышении цен для инвалидов войны на консервированный ревень.

Федул-493 был добрейшим из когда-либо живших и, вероятно, ещё не живших королей, опровергавших древнюю истину, что всякая власть – насилие.

К примеру, подари ему какой-нибудь заокеанский султан верблюда, так наш король в грязь лицом не ударит и, в свою очередь, преподнесёт гостю турбовинтовой лайнер или, того хлеще, возведёт в эмирате султана нечто наподобие Вавилонской башни. Добрейший король Федул-493! И то скажем: от богатства великого и щедрость. В соседнем государстве король Дралафу-177, как нагрянет какой-нибудь прыщ заокеанский, тайком клянчит у королевы на бутылку или взаймы просит у придворного зубодёра, который, несмотря на малое жалованье, всегда деньгу имел. Нет уж, Федул в таких случаях пир на весь мир отгрохает, не мелочась, не щадя государственную казну.

Надо прямо сказать, что ничего королевского ни в облике, ни во внутреннем устройстве у Федула-493 не было, и, сними с него пышные одежды и отпусти в народные массы, любой без труда признал бы в нём весёлого странника, артельщика или колёсных дел мастера.

О его мягкости и добродушии сочинялись оды, панегирики, снимались документальные фильмы. На многочисленных живописных полотнах он то раздавал мятные пряники паломникам, то играл на домбре в окружении детей, то лежал на лесной опушке и записывал на магнитофон пение зяблика.

Придворный генерал-художник Потап Пампердуст изобразил его недавно в клетке с хищниками. Сидя верхом на леопарде, Федул одной рукой гладил пятнистого ягуара, а другой – вытаскивал занозу у чёрной пантеры.

В центре Федульска возвышалась семиметровая статуя из напряжённого железобетона. В условной манере скульптор запечатлел тот момент, когда Федул кормит аквариумных рыбок мучными червями и сухой дафнией.

Его мягкосердие сказалось как на внутренней, так и на внешней политике. Он отменил собачьи налоги и запрет на самогоноварение, разрешил курить за рулём, произвёл частичную перепись населения, ввёл новые цены на соль и пеньку и наладил отношения с Южной Фингалией. Воевать он не любил. Но если случалось, что воевать было необходимо, Федул очень переживал. «Вы уж, братцы, того, старайтесь без пороха, больше врукопашную», – напутствовал он обычно войско, отправлявшееся в далёкие земли.

Его научные труды по стратегии, тактике и баллистике были написаны так миролюбиво, так увлекательно, что читались более людьми сугубо штатскими.

Особенные симпатии снискал Федул у народа трогательной заботой о благоустройстве туалетов. В этом деле он достиг удивительных, ни в какой иной стране невиданных успехов. В первый же год его счастливого правления в столице появилось одиннадцать новых туалетов, выстроенных выдающимися зодчими. Они вложили в свои сооружения столько выдумки и оригинальных идей, что, без преувеличения, можно сказать: лицо города совершенно изменилось.

На фоне грандиозных сооружений с колоннадами ионического, коринфского и дорического ордера, с золочёными шпилями, с огромными буквами «М» и «Ж» как-то сразу поблекли все рядом стоящие постройки, некогда восхищавшие горожан. Но ещё большим великолепием и размахом поражало внутреннее устройство этих архитектурных шедевров. Как бы ни было велико и неодолимо желание свершить то естественное дело, ради которого мчались горожане к сияющим буквам «М» и «Ж», едва они входили в монументальные, вертящиеся двери – сразу пропадало это естественное желание.

В первом же зале, расписанном флорентийскими мастерами, играл духовой оркестр; во втором зале, отделанном массандровым деревом, внимание посетителя зачаровывали изумительные по своей одухотворённой тональности голоса хора мальчиков (если посетитель вошёл в дверь под буквой «М». Что творилось на половине иной, автор может только догадываться). За этими музыкальными помещениями следовала комната кривых зеркал, бильярдная, рюмочная и, наконец, Красная гостиная, где известные поэты нараспев декламировали свои лирические стихи. Собственно, только здесь посетитель и вспоминал, зачем явился в этот храм.