Как я был русским государем. Часть первая

— Я кому сказал?!

Я был взбешён, и злость из меня рвалась наружу.

— Вы почему хулиганите, гражданин? — орал я во всю мощь своего командного голоса. — Вы что здесь делаете? Вы почему смотрите документы с чужими персональными данными?

Царёв оторопел, но потом скуксился и заорал, как это делают скандальные бабы:

— Никакие данные я не смотрю. Меня вызвали по телефону. Это вы меня вызвали!

Он так вонюче дыхнул мне прямо в лицо, что я не выдержал:

— Не дышите мне в лицо, у вас изо рта говном воняет!

Я вытянул вперёд руку, чтобы он ко мне не приближался, и вытащил из кармана носовой платок.

— Каким говном? — оторопел Царёв. — Вы что себе позволяете?

Он отпустил мой рукав и встал в позу оскорбленного человека.

— Нужно дома лечиться, а не ходить по государственным учреждениям и распространять заразу.

— Вы что себе позволяете?! — снова повторил Царёв. — Это не заразно! — Он произнес это так, будто вонь была его достоинством.

— Фёдорович! Ты что? — растерянно смотрел на меня Петров.

— Что-что! Ты понюхай, как от него говнищем несёт!

— Вы меня не оскорбляйте, — стал наскакивать на меня Царёв.

Он отталкивал мою руку, а я снова выставлял её, чтобы не подпускать его и держать дистанцию. Мы начали толкаться руками, будто играли в какую-то игру. И тут Царёву удалось схватить меня за мизинец. Он стал им трясти, а я, пытаясь вырвать палец, сильно толкнул его другой рукой. Он попятился, споткнулся о стул, потерял равновесие и рухнул под стеллаж, опрокинув на себя кучу бумаг.

— Фёдорыч! Вы что делаете? Вы что, охренели, что ли?

Петров кинулся помогать Царёву подняться, но отшатнулся и только произнёс:

— Фу-у, ну и вонь!

Он достал платок из кармана и закрыл им лицо.

Царёв с трудом поднялся и официальным тоном обиженно произнес:

— Я требую, чтобы мне выдали документы. Я на вас в суд подам.

— Я вам всё объяснил, выйдите из кабинета, — так же официально произнес Петров, прикрывая лицо платком.

Я открыл дверь и жестом показал Царёву, что он должен уйти.

— Я буду жаловаться! Я это так не оставлю.

Он отряхивался и медлил, видимо, считая унизительным подчиниться нашим требованиям.

— Жалуйтесь, это ваше право. Выходите. В коридоре отряхнётесь. Не распространяйте заразу, здесь люди работают, — настаивал Петров.

— Вам же сказали выйти из кабинета, — снова командным голосом громко приказал я. — Вы что? Русский язык не понимаете? Царь хренов!

Я поднял упавший стул и ножками стал подталкивать Царева к выходу. Но Царев отбивал мои атаки руками. Тогда я просунул ножки стула ему под мышки и с силой вытолкал его в коридор. Снова чуть не упав, Царёв схватился за стул, вырвал его из моих рук и поднял вверх. В это время я услышал, как щёлкает затвор фотоаппарата в телефоне Петрова.

— Всё! Я сейчас распечатаю всё, что вы здесь вытворяете, и посажу вас на пятнадцать суток. Что вы тут драку устроили? Стульями кидаетесь, — произнёс Петров.

— Нужно наряд вызвать, — подхватил я, восхищаясь Серёгиной находчивостью.

При этих словах в Царёве что-то дрогнуло.

«Боится», — подумал я. И уже вслух продолжил:

— Сергей Михайлович? Я сейчас его до выхода провожу и попрошу охрану задержать, пока полиция не приедет.

Я растопырил руки и, слегка присев, пошёл на Царёва, будто желая поймать его.

На Царёва это подействовало. Бросив стул, он попятился, потом развернулся и быстрым шагом пошёл к выходу.

— Стойте! — нарочито строго говорил я ему вслед, слегка топая и делая вид, что преследую.

Но Царёв уже не оглядывался и, дойдя до лестничной клетки, быстро побежал вниз.

Когда я вернулся, Петров доставал из сейфа бутылку коньяка и стаканы.

— Ну Фёдорыч! Устроил ты мне разбор полетов. Этот подонок теперь на нас обоих телегу накатает. Давай продезинфицируемся.

Он разлил коньяк и стал греть гранёный стакан в руках.

— Не напишет. А ты, Серёга, молодец! Я бы не додумался.

— Вонючий гад! Точно ведь напишет! Ты тоже устроил тут кордебалет! Ну давай, за службу!

Медленно смакуя, он выпил.

— Да, ладно тебе, Серёжа! Вы вон меня кинули с анкетой. Это ничего? Козлы вы! Друзья, называется.

— Ну извини. Как заполнять стали, так каждый о себе думал. Извини. Я, честно, не подумал про тебя. Теперь вот ещё с этим идиотом нужно будет разбираться. Точно ведь напишет кляузу.

— Не бойся. Жалобу разбирал я. Я и отвечу. Ты только фотки не сотри. Надо распечатать заранее.

Я тоже с удовольствием выпил.

— Хороший коньяк! Дорогой?

— Нет. «Барон Оттард». Но ничего, мне тоже нравится.

— Да, хороший, — повторил я.

Вылив остатки коньяка в рот и смакуя, я добавил:

— Классный! А говно, Серёга, — это к деньгам. Есть примета такая. Ладно, я пошёл. Не суетись, альбатрос! Скоро графьями будем!

Мы обнялись, стукнулись ладонями, и я ушёл.

Обедать я поехал домой, собрал все имеющиеся документы и, вернувшись, весь оставшийся день следил, как Настя снимает с них копии. Бланки анкеты мне распечатали на плотной бумаге. Это чтобы не истрепались, когда буду править. Хотел расспросить Ромку Галицкого, но тот весь день проводил совещания, а Шамилька явно хитрил, когда говорил, что не помнит, что он там заполнял. Ясное дело. Это конкурс, и соперничество началось!

Вечером, разложив всю пачку документов на столе, вставив чернильную капсулу в подаренную мне ручку с золотым пером, я долго сидел, не зная, с чего начать.

«Ну какой я царь? — думал я. — Дед из крестьян. Из крымских греков. Его предки считались землепашцами. Что это за сословие — землепашцы? Крепостные крестьяне? Хотя греки вроде крепостными не были?

Про мать совсем мало что знаю. Она умерла рано, и даже фотографии не помогают мне что-то вспомнить».

Перебирая горести, я подошёл к большому зеркалу и стал рассматривать свою физиономию.

— Да, это не Ромка Галицкий. И даже не Царёв!

Породистым назвать меня было трудно. Хотя если посмотреть рожи средневековых царей, то там вообще все уроды. Я хоть на древних греков похож.

Разглядывание мне настроения не добавило, пришлось прибегнуть к верному средству его поднятия.

Выпив, я принялся рассматривать семейный альбом. На душе потеплело. Вот я — пограничник, с автоматом и в зелёной фуражке, натянутой на круглую, лысую башку.

— Царь, твою мать! Королевич хренов!

Мне вдруг стало так смешно, что на мои закатывания прибежала жена. Красавица с побитой целлюлитом задницей тоже на царицу не походила. Это ещё больше рассмешило, и я захохотал так, что жена обиделась и хлопнула дверью.

Ещё приняв на грудь, я улёгся на диван, устало потянулся и сам себе громко сказал:

— Да и хрен с ним! Не выберут, так не выберут.

Ещё немного помечтав, я безмятежно заснул.

Весь следующий день я посвятил розыскам своих родственников. Картина была пёстрая. Поначалу это огорчало, а потом меня осенило:

— Точно! Чем больше намешано, тем большая вероятность того, что какой-нибудь царёк там затесался! — рассуждал я. — Кто его знает, с кем якшались мои предки?

Прадед по матери был казаком. В 1938 году смылся от НКВД. Когда соседская девчонка прибежала огородами предупредить его, он из избы выскочил в одних подштанниках и, не седлая коня, теми же огородами вдоль Иртыша ускакал по талому снегу. Это мне сто раз рассказывали. Казацкий опыт передавали. Казацкий опыт — это, конечно, большое дело, но при чём здесь царь?

А другая ветка? Древнегреческие пращуры? Они до Крыма где тусовались? С Александром Македонским мир завоёвывали? Тут можно придумывать всё что угодно. Царевен тогда в плен брали пачками. Могла и моим какая-нибудь достаться? Да и прабабка могла Александру приглянуться!

— Да! Правильно! Всё равно никто не проверит, — решил я и принялся сочинять своё генеалогическое древо.

На самом верху пирамиды я поместил себя. Вниз пошли две ветки отца и матери. Тут ничего не придумаешь. Тут царей не было. Дальше всё было сложней.

По материнской линии были одни хохлы! Казаки, но с хохляцкими фамилиями. Их в Сибирь привезли в «столыпине» из Николаевской губернии. Когда прадед смылся на китайскую границу, прабабку арестовали, увезли в район и посадили в цугундер. Три месяца отсидки в подвале НКВД ожесточили её так, что коммунистов она ненавидела лютой ненавистью. Но царями тут не пахло. Таким образом, одна линия у меня была тупиковой. Напишу, конечно, что было семейное предание о моем казацком предке, который где-то спёр Шамаханскую царицу, привёз на хутор, где она родила ему царственного сына, единственным потомком которого являюсь я. А что ещё делать? Пусть проверяют!

Отцовскую линию я знал лучше, но там всё обстояло ещё хуже. Мой греческий пращур при Екатерине был переселён из Крыма в Мариуполь и нарожал такую кучу потомков, что его гипотетические царские корни нужно было делить между двумя сотнями родственников. А у моей древнегреческой бабуськи девичья фамилия вообще какая-то непонятная! Сагирь. Что называется, приплыли!

Вечером, обложив себя энциклопедиями и включив интернет, я принялся изучать походы Александра Великого, войны греческих царей, и наконец набрёл на царя Митридата. И вот тут я понял, что это мой шанс. Митридат хозяйничал в Крыму. Любил женщин. Кроме кучи жён у него была большая толпа любовниц и наложниц. В конце концов, не мог же деда Митя обойти вниманием моих древнегреческих прабабок. Это было бы просто несправедливо с его стороны! Кстати, моя греческая бабушка была очень красивая, даже в старости.

Мне начинало нравиться мое ёрничество! Но это была только прелюдия. Когда я увидел тетрадрахму с профилем царя Митридата, то обомлел. Это была моя рожа! Клянусь! Моя! Схватив маленькое зеркальце и манипулируя им, я стал ловить свой профиль в отражении зеркального шкафа.

— Да, сходство потрясающее! Нос вообще с меня списан. И этот лоб, за который жена называла меня неандертальцем, — он тоже мой. Такой лоб один на миллион. Да что там на миллион — на миллиард!

Я снова прилип к компьютеру.

«Предками Митридата Евпатора были представители знатнейших македонских и персидских родов…» — читал я в энциклопедии. Пращур был родственником персидского царя Дария и прочих Селевкидов и Ахеменидов! Вот от кого начну я свою родословную!

В приподнятом настроении я продолжил свои исследования.

— Так, а рожи других царей? Да, немного другие. Даже совсем другие. И этот сраный Дарий. Совсем другое лицо. Чёрный какой-то? Нос узкий, длинный. С горбинкой. Совсем другой.

С огорчением я откинулся на спинку стула.

— Лажа получается. Дарий каких-то других кровей. Хотя и бабка моя тоже была с узким носом. И один из дядек тоже был горбоносым, узколицым, совсем на отца не похожим. А! Просто они пошли в другую породу, — успокаивал я себя. — Ну да! Они в Дария, я в Митридата! Так бывает. Тем более что кровей в нас намешано от разных царей. Царей в родне много не бывает!

Внутри у меня все ликовало.

Две ночи я почти не спал, но анкету заполнил блестяще! Уж кто-кто, а чиновники умеют выдавать желаемое за действительное и расписывать на основе крошечных успехов райские перспективы.

Персидских царей я сместил в середину моей генеалогии. Теперь у истоков у меня красовались вожди этрусских племен, заложившие Рим, а ещё ниже — их предки, гипотетические князья из той самой Арконы, откуда впоследствии прибыл на Русь сам Рюрик. Но этого мне показалось мало, и я пришпилил сюда царей Иудеи. Когда евреи захватили Хазарию и стали ею управлять, мой бравый казацкий предок вместе со Святославом спустился на ладьях по Волге и всех хаберов перерезал. Но одну молодую девку он по казацкой привычке оставил, а та в свою еврейскую очередь нарожала ему маленьких еврейчат, посему и я могу быть потомком царя Соломона. В конце концов, кто такой Соломон? Сраный скотовод, присвоивший себе нашу, греческую, гору Сион. Однако и Соломона мне показалось мало. Зная гипотезу, что отцом Иисуса мог быть римский легионер, грек по имени Пандира, я и Иисуса записал в свои братья. Всё так ловко сложилось, что и Ромка Галицкий, и Петров читали мою анкету с завистью и явно сожалели, что свои отправили так рано. В этом смысле я был отомщён.

Предполагая, какой бардак сейчас творится в комиссии по выборам царя, вместо одного экземпляра я на всякий случай отправил два. Один — фельдпочтой в адрес, указанный в газете, другой — бандеролью на имя председателя комиссии.

Ответа я ждал с тревогой. С одной стороны, так хотелось высунуться. С другой — такую хрень понаписал, что даже жутковато было. Каждое утро мы перезванивались с друзьями и с ревностью интересовались, пришел ли кому-то ответ. Но всё было тихо. Через месяц нам всем прислали уведомления, что документы получены. И всё. Разузнать что-то по другим каналам тоже не удавалось.

К Петрову несколько раз заходил Царёв и пытался уговорить его продолжить поиски. Петров сразу надевал противогаз и начинал звонить мне с требованием принять Царёва. Однако Царёв ко мне не шёл, запомнив мой крутой нрав.

Два раза приезжала Гуля. Мне удалось определить её сына в кадетскую группу при военном училище. Летом должен был быть конкурс, но начальник училища обещал, что с экзаменами ему помогут. А пока пацана водили по клиникам, проводя обследования, так как требования к воспитанникам были очень высокими.

Оба раза мы обедали в уютном ресторанчике при элитном отеле, где я часто бывал со Светкой, и оба раза я видел, как она напряжена, видимо, опасаясь, что я предложу ей подняться в номер. Меня это немного веселило, но особого желания я не испытывал. Что-то в общении с ней меня останавливало. Она, в свою очередь, отказывалась возвращаться в район на моём служебном автомобиле. Даже не позволяла отвезти её на автовокзал. Правда, когда я помогал ей надеть пальто, она в знак благодарности на секунду клала мне на грудь ладонь, будто гладила меня, как послушного кота. Больше никаких событий со мной не случалось, пока вдруг не разразилась драма.

Гуля позвонила мне на работу и разрыдалась, рассказывая, что у сына нашли какие-то перегородки в носу и для обучения в кадетском училище, где готовили штурманов авиации, он непригоден. Это было неожиданно. И хотя до нового учебного года была уйма времени, заменить кадетское училище на другое, с менее жёсткими требованиями, я едва бы успел. В нашей области другого попросту не было, а соваться в чужой монастырь…

Я попросил подробную выписку из проведённого обследования и начал обзванивать знакомых эскулапов. Мне объясняли, что исправить можно, операция несложная, но едва ли парню она поможет. Что-то в его башке выросло не так, как надо, и перепады давления, как мне сказали, ему противопоказаны. На Айгуль жалко было смотреть. Она плакала, с мольбой глядя мне в глаза. Я заставлял её выпить вина, даже предложил закурить, но это вызвало только новые слёзы. Ночевать она отказалась, все автобусы уже ушли, и я уговорил её ехать в деревню на служебном автомобиле. Пока ждали водителя, она прижалась ко мне и жалобно шептала:

— Александр Фёдорович, помогите… пожалуйста… Мне так тяжело. Олежка уже всем рассказал, он мечтает быть похожим на деда…

Насколько я понял, прадед у Айгуль был русским. Дед и бабушка — наполовину. Мать — татарка. В общем, полный интернационал. Прадед прошёл всю войну, был комендантом немецкого городка, имел кучу медалей. Дед и отец тоже служили, бывали в горячих точках. Олежка — так звали сына — очень гордился ими. Но чем тут поможешь? Документы подделать? Рано или поздно обман вскроется.

Как раз в это время одно из наших подразделений проверяла комиссия из Москвы. Казанцев поручил мне опекать москвичей, и я заботился, чтобы чиновники вовремя представляли все необходимые документы, а проверяющие вкушали все прелести нашей провинциальной жизни. Один любил бадминтон, и его возили играть с одной из наших призёрок первенства России. Он был в восторге. Другого возили в бассейн загородного пятизвёздочного отеля. Третий был любителем хороших вин, и мне выделили небольшой бюджет для его спаивания. А так как пить в одиночестве он не хотел, приходилось бухать самому и ещё развлекать москвича разговорами. Благо он был эрудитом и насквозь прожжённым царедворцем — это сглаживало повинность. Когда я ему рассказал о беде русского татарчонка, он переспросил диагноз и начал кому-то названивать. Закончив переговоры, он, отхлёбывая вино, уверенно сказал:

— Попробуем помочь твоему пацанёнку. В Питере есть клиника, спортсменов лечат, перекроят там ему черепушку. Пока он маленький — сделают. Черепушка ещё растёт. Справятся.

На мой вопросительный взгляд он добавил:

— Говорят, что безопасно. Там работают виртуозы, и оборудование у них, какого нигде нет. Не бойся. Хуже не будет.

Я уже мысленно стал прикидывать, во сколько это обойдётся, но он, понимая всё с полуслова, успокоил:

— Бесплатно сделают. Ты даже не думай. У пацана деды воевали, это святое. Ты одно с другим не путай. Пацан не на курорт просится.

В тот день я на радостях так напился, что без помощи своего водителя сам домой дойти не смог.

Наутро, не завтракая, я приехал к москвичу, и он, отпаивая меня кофе, подробно рассказал, какие нужны документы, куда их отправлять. И несколько раз настойчиво повторил, что нужны награды дедов, их гвардейские знаки и побольше военных фотографий. Из всего этого нужно было сделать альбом и приложить его к пакету документов.

Айгуль сначала ничего не поняла, а потом испугалась. А вдруг что-то повредят у сына? Я несколько раз повторил в телефонную трубку мой разговор с москвичом и высказал своё мнение. Всё-таки высокопоставленный чиновник. А до этого был заместителем министра. Карьерист ещё с советских времён. Солидный мужик. Гуля не знала, плакать или радоваться.

На следующий день Хаким привёз её к нам в администрацию. Они привезли награды и архивы деда и прадеда. Боевые ордена, медали, знаки «Гвардия» и кучу юбилейных медалей. А вот военных фотографий было мало. И качество никакое. Выбрали самые интересные, отдали в типографию и уже вечером пакет отправили по указанному москвичом адресу.

Я заметил, что вид властных коридоров, приёмная с посетителями, строгая секретарша — всё это подействовало не только на Айгуль. Хаким тоже ступал «по одной половице», боясь сделать лишний шаг. Я угощал гостей чаем с печеньем, а ужинать поехали в мой любимый ресторанчик всё в том же лучшем отеле города. Хакиму нравилось внимание областного начальства, а Айгуль, хотя и радовалась, но весь ужин вела себя так официально, что даже вызвала у меня досаду. Когда мэр перед дорогой пошёл в туалет, я сказал ей:

— Гуля! Я не знаю, что там у тебя в голове, но запомни: ты никому ничего не должна. Сейчас времена и нравы не лучшие, но я всё делаю из чистых побуждений. Не нужно меня оскорблять. Нормальному человеку давать всегда намного приятней, чем брать. Поэтому успокойся и выкинь дурь их головы. Лучше поблагодари, всё же мы чего-то добились.

Айгуль посмотрела мне в глаза, привстала на цыпочки и неожиданно поцеловала. Признаюсь, я такого от неё не ожидал. Мужики часто врут, когда говорят женщинам, что им ничего не нужно. Но в этот момент большего я и не хотел.

Когда мои новые друзья уехали, снова наступили серые будни. Дни становились всё короче. Погода отвратительная. Уехали и москвичи, так и не открывшись, хотят ли они в цари. В телевизоре пошлые шуты бездарно шутили, напяливая на головы шапки и короны. В столовой мы обсуждали, как будем править, когда станем царями. Фантазия у нас буйствовала. Спорили, шутили, оскорблялись, обижались, кричали и хлопали дверью, и каждый надеялся на выигрышный билет.

4

Развязка пришла неожиданно. Незадолго до Нового года мы чохом получили уведомления о том, что наши анкеты рассмотрены и к участию в конкурсе не допущены. Основания не приводились, была просто констатация. Просто и ясно! Лёгкое огорчение компенсировалось тем, что отказ пришёл всем. Причин для зависти и ревности не было. Ещё веселей стало, когда с таким же письмом в архив прибежал Царёв. Петров ткнул ему в нос свою бумажку и, уже не церемонясь, опрыскал его дезодорантом и вытолкал в шею.

Какое-то время мы ещё следили за прессой, рассчитывая узнать, кого же допустили до конкурса. Но в официальных изданиях стояла мёртвая тишина, а в мелочовке, где на государеву тему продолжали изгаляться интернетовские завсегдатаи, чего-то более-менее достоверного не было. Поэтому интерес стал угасать.

Несколько раз звонила Светка, предлагая встретиться. Она пыталась говорить весело, но в голосе чувствовалась обида. Один раз она не выдержала и прямо в трубку крикнула:

— Да не было у меня ничего ни с кем. Что ты ….

Мне было её жалко, разговаривал я с ней ласково, но встречаться пока совсем не хотелось.

Перед самым Новым годом Гуле пришёл вызов из питерской клиники. Предлагалось прибыть после новогодних праздников, во второй декаде января. В больницу клали только ребёнка, поэтому Айгуль нужно было искать жильё неподалёку. Благо время было не сезонное и отели пустовали.

Перед губернским новогодним балом Казанцев напомнил мне о Витьке—танцоре, а я, в свою очередь, думал, как мне не только переманить Витьку к нам, но и вернуть его в семью. Это было бы лучшим исходом. Несмотря на красоту Айгуль, брать ответственность за её будущее мне совсем не хотелось. И очень не хотелось отдавать её кому-то третьему. Ревность никто не отменял. Все мы собственники. Но это была не только ревность. … Я и так уже не знал, что мне делать со Светкой. А тут ещё новая забота. Вот если бы меня назначили царём! Тогда все проблемы решились бы мигом. И все бы были счастливы. Но в царствовании мне официально отказали.

На губернский новогодний бал Витька пришёл во фраке. Красавец! Воробьёва тоже вырядилась: длинное платье с открытой старушечьей спиной и, несмотря на возраст, высокие каблуки. Когда они танцевали танго, я с улыбкой мысленно высматривал, на каком элементе он мог бы вскочить на старушку верхом и поскакать в наше управление. На балу я не стал подходить к нему, решил отложить разговор на потом.

В этот раз, чтобы загладить вину, я достал пригласительные билеты и Светке тоже. Это было не «по чину», но я сделал так, что приглашения передала наша главная юристка, Елена Самуиловна, якобы в благодарность за какое-то личное, особое дело, поэтому, хотя Светкино начальство и крысилось, меня заподозрить никто не мог.

Светка пришла с Иваном, и я впервые смог его разглядеть. Красивый, крепкий, немного неуклюжий, но явно добрый парень. Сначала он вёл себя скованно, озираясь на великолепие местного гламура. Потом, видимо, приняв на грудь какое-то количество дармового алкоголя, стал улыбаться, пританцовывать и наконец закружил Светку в ритмах вальса. Танцевали они красиво. Иван был полной противоположностью гибкому Витьке—танцору, но его простота выгодно оттеняла красоту жены. Светка была восхитительна. Струящееся платье и туфли на высоких тонких каблуках делали её воздушной. Это были мои подарки, и я улыбался сознанию того, что вкус у меня есть. В ушах у Светки сверкали маленькие изумрудики, которые тоже влетели мне в копеечку. Чиновники всех рангов с завистью смотрели на Светку, но, не зная, кто она такая, не зная, кто такой Иван, с заигрываниями осторожничали. Когда Светка с мужем вальсировать закончили, я встретился с ней взглядом и незаметно на мгновение поднял большой палец вверх. Она увидела это и от удовольствия вспыхнула так, что мне пришлось отворачиваться, чтобы никто не обратил на это внимания.

Каждый раз, думая о Светке, я думал об ответственности за её судьбу. Ведь это я «подстрелил» эту чайку. Чувство вины было? Было. Откуда во мне это морализаторство? Воспитание? Начитался классики? Достоинство это или недостаток? Хотя разве не завидуем мы тем, кто, не стесняясь, берёт лучший кусок торта на празднике жизни? Кто, не задумываясь, гордится многочисленными победами над молоденькими, наивными женщинами? Кто не гнушается любой возможности добиться успеха? Да, осуждаем, но не зависть ли это? Не проще ли самому тюкать бабушек по голове? Нет, топором я бы не смог. Садистом я не был. Мне было лет шесть, когда я из рогатки убил воробья. Сначала обрадовался, а потом, разглядев несчастное тельце мёртвой птички, навзничь лежащей на земле, вдруг понял, что я натворил. Это меня потрясло. Если бы я верил в Бога, то неустанно молился бы, прося прощения. Но в Бога я не верил, а сам простить себя не мог. Вот и со Светкой. Зачем я влез в её жизнь? Да, сейчас она сама этого хочет. Но начал я. Это мне захотелось поозорничать. Где я об этом читал? У Толстого?