Как я был русским государем. Часть первая

Казанцев выдержал паузу, сделал глоток, с удовольствием поморщился и, откинувшись на спинку кресла, продолжил.

— А ты, Ром, что думаешь? — перешёл он к Ромке Галицкому.

— Я думаю, Александр Фёдорович прав. Они свои проблемы решают. А народ привлекают так. Чтобы не выглядело вознёй под ковром. Ну и размах! Чтобы забыть прошлое, нужно новое эпохальное событие. Выборы русского царя!

— Как ты думаешь, нужно анкеты отправлять? Как это расценят? Что ждут от чиновников?

— Пока не знаю. Не думал.

— А ты, Серёга, что скажешь?

— А я думаю, — уверенно начал Петров, — всё это — восстановление Российской Империи. Царь царём, но нужна элита. Не сброд, что трётся на экранах, а элита. Князья, графы, дворяне, чиновники. Разве может государство существовать без этой базы?

— И что, тебя князем сделают? — язвительно спросил Казанцев.

— А что? Фёдорыч уже произвёл Ромку в светлейшие. А мне графа пообещал. Они что, родню просто так запрашивают? Будут смотреть, кто какого рода?

— Саня! — прервал Петрова Казанцев. — Ты уже титулы раздаёшь?

Я улыбнулся, но промолчал.

— Всех князей в семнадцатом расстреляли или выслали за границу, — вставил Ромка.

— Ну дальние родственники есть. Есть чиновники, военные. Найдут, кому можно дворянский титул присвоить. Элите статус нужен. Князь или дворянин так, как сейчас, воровать не будет. Служить будет.

— В Российской империи это кого-то останавливало? Ты ещё дуэли введи, — усмехнулся Казанцев.

— А я думаю, что Сергей прав, — заметил я. — Дворяне не дворяне, а кадры подыскивать будут. Как там у Петра? Заполните анкету, чтобы дурь видна была? Поэтому как бы нас с наших мест не турнули.

Казанцев засмеялся:

— Ну, наверное, не только дураков вычислять будут. Умные тоже никому не нужны. Поэтому, Саня, ты не стесняйся, придурь не повредит.

Мы засмеялись.

— А меня ты кем назначишь? — Казанцев убрал улыбку с лица.

Возникла пауза. Все ждали, что я отвечу. А я сделал вид, что растерялся, и удивлённо ответил:

— Как кем? Ясно, кем! Князем—кесарем! Где же я другого найду?

Снова возникла пауза, Ромка и Петров смотрели на Лёшку, а он, видимо, не ожидавший такого ответа, замер, что-то раздумывая. Наконец, улыбнувшись, он с ехидцей спросил:

— То есть ты мной помыкать будешь?

— Кто же кесарем помыкает? Кесарю — кесарево! Князь—кесарь — это основа царства. Глубинная, так сказать, власть! Царя и убить могут, а князь—кесарь сохранит государство. Нового царя выберет.

Все заулыбались.

— Вот, Серёга! — обратился Казанцев к Петрову. — Учись! Я же говорил тебе, что ты эту должность не потянешь? Молодец, Саня! Давайте за это выпьем.

Казанцев встал, мы последовали его примеру, звонко чокнулись и выпили.

Пока мы лакомились виноградом, Казанцев достал коробку с сигарами, предложил нам, а после нашего отказа не спеша проделал весь комплекс процедур и, раскурив толстый бочонок, обратился ко мне:

— Саня! Вот ты такой умный, скажи. Что с танцором делать будем? Парень совсем рамсы попутал.

— Воробьёву давно пора на пенсию отправить, — зло вставил Серёга Петров. — Жопа в целлюлите, а бес в ребро.

— Она сейчас молодуха, — возразил Ромка Галицкий. — Подтяжку сделала. Бегает по департаментам, хочет пристроить сына лицевого хирурга.

— Это маленький такой, нагловатый? — спросил Петров.

— Ну да. Где-то уже втиснула его в кадровый резерв.

— Что? — встрепенулся Казанцев. — Саня! Я зачем тебя в конкурсную комиссию назначил? Смотри, чтобы она этого выкормыша не протащила. Головой ответишь.

— Венценосной? — подковырнул я.

— Яйценосной! — отреагировал начальник.

— Я вроде не танцор.

— Вот я и проверю!

Все снова засмеялись.

— А мне танцор понравился, — вступился Ромка Галицкий. — Удар держит. Лицо покраснело. Таких Александр Македонский в войско брал. Его перевоспитать, от старухи отмыть, и я бы его себе взял.

— И правда, — продолжил я. — Представь, Лёш (бывали минуты, когда я начинал фамильярничать), что он в твоей команде и ему чужие начальники советуют снять твои трусы со своей головы. Кто бы как себя повёл? Ром? Серёга?

— Что? Предлагаешь его переманить?

— Я думаю, он и сам не хочет вечно бабку вытанцовывать. Ну испытательный срок, карантин выдержать, в бане помыть. Или пусть подвиг совершит.

— Какой подвиг? Старуху слабительным накормит? — Казанцев, смеясь, откинулся на спинку кресла.

— Слабительное — это не подвиг, — возразил я. — Это банально.

— А что подвиг? Закатать бабку в доску? — снова рассмеялся Казанцев.

— Это надо посмотреть, кто кого закатает. Бабка — старая комсомолка. Видала она таких танцоров.

— И что ты предлагаешь?

— Ну не знаю. Надо что-то оригинальное. Что-то весёлое. По таланту.

— По таланту? Что танцор может совершить оригинальное?

— Ну танго сбацать и трахнуть старуху об пол, как в фильме.

— Не! — вмешался Петров. — Пусть в танце вскочит ей на плечи, шпоры в бок — и галопом к Роме в управление!

Мы захохотали.

— Нет, она свалится носом в пол, — вставил Ромка. — Бабка старенькая.

— Так этот, второй, пусть страхует, чтобы она не падала.

— Тогда второго тоже нужно будет трудоустраивать? Нафиг он нужен.

— Ну пусть сам скачет с нею на спине. А потом встанет на дыбы… Нет! Пусть сбросит через голову!

— Это нужно с Шамилем проработать. У него фантазия бешенная…

Домой я вернулся поздно. Посмотрел, как известные телеведущие соревновались в знании истории, рассказывали многочисленные подробности из жизни императоров, приглашали каких-то придурковатых потомков, новоявленных вельмож и прочую московскую шалупонь, и пошёл спать. Жена поглядывала на меня без прежней надежды, но меня это уже не огорчало.

На следующий день в столовую я не пошёл, а, созвонившись со Светкой, повёз её обедать в ресторан. Светка была моим увлечением. Увлечением, которым я дорожил. В разные минуты она напоминала мне многих героинь классических романов. Это и Оля Мещерская, и Катюша Маслова, и Джульетта, и Сашка Виля Липатова. Наверное, в каждой женщине скрыты особенности, которые открывали наши великие писатели каждый по-своему. Среднего роста, с точёной фигуркой, с полудетским красивым личиком, она излучала необыкновенную легкость.

Года три назад я купил книжицу, раскрывающую тайны гипноза, и подыскивал, на ком бы испытать почерпнутые знания. А тут как раз меня попросили посидеть в президиуме на одном из областных совещаний финансовой сферы. Полный зал красивых, ухоженных, благоухающих женщин — глаза разбегаются. Как я в этом хороводе разглядел Светку — до сих пор не понимаю. После совещания я подошёл к ней, поймал её взгляд и, как учила книжка, спокойно, обычным голосом попросил:

— Переспи со мной.

От неожиданности Светка растерялась, уставилась на меня и машинально пролепетала:

— А где?

Ещё более смутившись и покраснев, она добавила:

— Я замужем.

Когда смущение отступило и мы расхохотались, я понял, что гипноз сработал.

Дружба наша была каким-то озорством. Не было никаких объяснений, признаний. Просто нам нравилось изредка встречаться, дурачиться, ходить в театр, напиваться в ресторанах, танцевать. В постель мы улеглись только спустя пару месяцев. И то по дурости. Напились, давай целоваться. И близость эта была какой-то весёлой и даже смешной. Это тоже напоминало озорство, возвращение в беззаботный мир детства, когда проступки ещё не считаются преступлениями. Правда, после этого Светка была грустна и задумчива. Сознание произошедшего её совсем не радовало. Мы потом долго не встречались, но она позвонила первой.

Наша связь совсем не мешала семейной жизни, хотя иногда Светке приходилось применять изворотливую изобретательность, чтобы не дать мужу повод для ревности. Однажды Иван позвонил, когда мы были в постели. Светка схватила телефон и голая, прикрываясь простыней, выскочила на балкон, где шумела улица и были слышны детские голоса. Говорила она весело, то и дело направляя микрофон на детскую площадку. Муж был абсолютно уверен, что она гуляет во дворе. И подобных ситуаций было предостаточно.

В этот раз мы чудесно пообедали. Светка была необыкновенно приветлива. Рассказывала об интригах в своём министерстве, о проблемах с дочерью и несколько раз сообщила о предстоящей командировке мужа. Уже который раз она пыталась восстановить нашу постельную историю. Но я этого пока не хотел. Несколько месяцев назад я вдруг почувствовал, что она и со мной не совсем откровенна. Вы думаете, я расстроился? Отнюдь! Скорее, мне было любопытно понаблюдать за ней. Однажды, когда Иван уехал в командировку и мы ужинали в ресторане, ей кто-то позвонил. Было видно, что она с силой прижимает телефон к уху. После однозначных «да» и «нет» объяснила, что звонила соседка, что дома что-то неладно с дочерью и ей нужно срочно ехать. Я предложил вызвать такси, она отказалась. Провожая её до гардероба и помогая надеть плащ, я сунул ей в ладонь пакетик с презервативом.

— Будь осторожна. Ваню пощади.

Светка покраснела и, уставившись в пол, замерла. Постепенно напряжённость на её лице сменилась улыбкой, она вывернулась из моих рук и, глядя в глаза, нагло спросила:

— А тебя?

— Я о себе сам позабочусь, — спокойно ответил я, не отводя глаз.

Она отвернулась, поправляя воротник, и по её замедленным движениям я видел, что она не знает, что делать.

— Дурак ты, Сашка, — повернулась она ко мне, протягивая назад презерватив. — Я правда домой.

— Оставь. Пригодится.

Она презрительно ухмыльнулась, демонстративно бросила пакетик в урну и, толкнув дверь плечом, не глядя в мою сторону, ушла.

Несколько дней она не звонила. Так бывало и раньше. Но в этот раз я подумал, что больше мы встречаться не будем. Даже загрустил. Однако спустя пару недель она объявилась. Пригласила меня пообедать в какую-то забегаловку, объясняя это тем, что там отлично готовят рёбрышки. Долго я не думал, и мы снова встретились.

Светка заметно переменилась. Она была излишне вежлива и предупредительна и прямых взглядов избегала. Видимо, и моё отношение к ней изменилось. Нет, мне она была так же приятна, я так же дорожил её дружбой, мне приятно было заботиться о ней, но что-то изменилось, и это что-то никуда не уходило. Мы поели, выпили по бокалу вина. Светка иногда переходила на интимный шёпот. Я держал её ладони в руках. Договорились вечером поужинать. Но ужином всё и закончилось. Что-то всё-таки изменилось. Светка была всё та же, своя, родная, но тот эпизод из памяти не выходил. Интересно, что прежде, каждый раз отправляя её к мужу, я не испытывал ни ревности, ни брезгливости. А здесь мимолётное свидание — и всё. Возможно, это всё-таки ревность? Хотя больше походило на то, как если бы кто-то отхлебнул кофе из моей чашки. С тех пор мы по-прежнему встречались, вместе обедали, ужинали, один раз сходили в театр, но в постель я с ней не ложился. И было видно, что она переживает.

В этот раз я сам пригласил её пообедать. Она обрадовалась и примчалась, бросив всё. Несколько раз повторила, что Ивана посылают в командировку, с надеждой глядя мне в глаза. В какой-то момент мне стало жалко её, но от свидания я уклонился.

Винил ли я себя за тот эксперимент с гипнозом? Иногда очень переживал. Умом понимал, что рано или поздно Светка всё равно бы кого-нибудь нашла, но себя винил и старался как-то возместить, сделать её жизнь более интересной. Все девочки в душе принцессы. Каждая мечтает о благородном принце, который будет ей поклоняться, заботиться о ней, защищать. Увы. В жизни такое встречается нечасто. Мне бывает жаль девчонок, которым приходится подстраиваться под причудливые вкусы избранников. Однажды слышал рассказ уголовника, который делился впечатлениями от встречи со своей женщиной после отсидки. Он хвастливо рассказывал, как воплощал в жизнь свои фантазии, почерпнутые из порнофильмов, а в довершение, для полноты чувств избил подругу. Что это? Самоутверждение? Месть? Бедные, бедные наши девчонки. Они, конечно, пытаются влиять на вкусы мужчин, но сделать из поганца принца не удавалось никому.

Светку я практически не воспитывал. Она чувствовала пошлость и всё ловила на лету. Наверное, я был для неё авторитетом. Возможно, помогал мой статус. Чтобы понравиться мне, на одно из наших свиданий она надела бельё, которое называют эротическим. Я долго хохотал, а потом объяснил, что шлюх не терплю, и, если хоть что-то в ней будет мне напоминать эстетику порнофильмов, утоплю её в деревенском нужнике. Мы долго хохотали, но Светка всё поняла.

Господь создал женщину совершенной! Все ухищрения зачастую опошляют её. Да, ухаживать за собой нужно, но выбривать тело, стараясь походить на ребёнка или больную женщину после операции, — это отвратительно. А набивать на женской груди татуировки? Моя бы воля, я бы всем татуировщикам руки поотрубал. А Светка на самом деле была восхитительна! Она сохранила то, что я понимаю под лёгким дыханием. Однажды у кого-то прочитал о близости без движений. У какого-то латиноамериканца. Есть там такая сценка, когда любовники лежат в кабине дальнобойщика, сблизившись, но не двигаясь, и ждут, когда их охватит чувство и накроет волна… Получалось это только со Светкой. Смотришь в её наивные глаза и видишь, как они начинают терять резкость, уплывают куда-то, невольно закрываются, и тело охватывает дрожь. Необыкновенное чувство.

Этот обед для Светки тоже закончился ничем. Я не мстил, просто пока был не готов. Я ей так и сказал. Объяснил, что ничего не изменилось, но ранка должна зарасти.

Рассчитываясь с официантом, я мысленно представил себя государем и покровительственно сказал:

— Благодарю, голубчик, — на что официант, видимо, имея в виду мизерный размер чаевых, криво усмехнулся.

Вечером снова начались бесконечные ток-шоу, привлекавшие несметное количество участников. Шоумены разбирали всё по косточкам, добивая мою мечту стать царем. Шансы таяли в геометрической прогрессии.

В четверг с утра было большое совещание, которое закончилось уже после обеда, поэтому в столовую я спустился вместе со всеми.

На этот раз народу собралось много. Как всегда, руководители расселись по интересам, по направлениям деятельности, и мы, «аппаратчики», с Шамилем, Ромкой и Петровым тоже сели за один стол. Шлюня примостился за соседним столом и к нашей беседе прислушивался.

Официантка хоть и носилась по залу, но народу было так много, что пришлось ждать. Казанцев, видимо, чтобы не скучать, через весь зал попросил меня:

— Саня, ты повтори коллегам, что ты мне про гегемона рассказывал.

Мне не очень хотелось снова вступать в споры, и я очень кратко рассказал о родственности слов «игемон», «Баба Яга», «Ягве», «маньяк», «ягненок», «огонь», «агнец» и других. Сослуживцы зароптали, из всего сказанного им понравились переставленные корни в словах «игемон» и «маньяк». Потом все переключились на арест одного из бывших руководителей, и от меня отстали.

Каждое утро я рассматривал уже затёртую газету и откладывал составление анкеты на потом. На совещаниях, ощущая себя потенциальным царём, я выслушивал докладчика, кивал головой, и докладчики, получив в моём лице единственного слушателя, начинали направлять свои посылы в мою сторону, будто бы докладывали именно мне. Мне эта игра понравилась, я даже вошёл в роль важной персоны.

В четверг после совещания я подошёл к одному из заместителей губернатора и сказал, что мне понравилось его выступление. Тот даже немного опешил, но, к моему удивлению, к чертям посылать не стал, а вежливо поблагодарил. Я же, изображая из себя важного чиновника, всё время пытался пришить свою родословную к какой-нибудь знатной персоне. Но на ум ничего не приходило.

Вечером жена пожарила мясо. Пили красное вино. Я люблю вино и не люблю крепкие напитки. Выпили много. Жена помогла мне раздеться, я уснул, но спал плохо. Мне и раньше снились кошмары, а в этот раз приснилось, будто бы у меня нашли заболевание головного мозга и была нужна пересадка. Я просил друзей стать донорами, но те отказывались вскрывать свои черепные коробки, и я вдруг понял, как враждебен мир и как я одинок. Казалось бы, проснувшись, я выздоровел, но мрачные мысли не покидали меня весь день.

Утром я долго стоял под душем, потом, обжигаясь, пил крепкий кофе и, когда столкнулся с сочувствующим взглядом жены, ничего, кроме раздражения, не испытал.

«Интересно, — размышлял я, — стала бы она вскрывать свою черепушку, если бы я действительно заболел? И что там у неё в этом отростке?»

После этих мыслей мне стало стыдно. Выйдя в гостиную, я на глазах у детей обнял растерявшуюся жену и нежно погладил по выпуклой спине. Чувство трепетной нежности к этому давно знакомому, родному и вместе с тем неведомому для меня существу охватило меня, и я чуть не заплакал. Она, не поднимая глаз, доверчиво терпела мои ухаживания. Так мы простояли несколько минут.

«Интересно, — снова подумал я, — она действительно что-то чувствует или притворяется, понимая мое состояние?»

Но жена стояла молча, склонив голову мне на плечо. И мне снова стало стыдно.

Несколько раз я пытался поговорить о конкурсе с друзьями, но те отмахивались, ссылаясь на занятость. Шлюня тоже не хотел говорить о конкурсе. То ли он помнил недожёванную говядину, то ли потому, что его еврейское происхождение закрывало ему путь на трон? Я даже пообещал оплатить ему в бассейне любимый им массаж. Но он и после такого предложения послал меня в известное место. Одним словом, переживал я в полном одиночестве.

Изнывая от бесперспективности заветной мечты, я, наверное, впервые за весь срок службы очередное предложение выехать с инспекцией в командировку принял с радостью. На следующей неделе нужно было ехать в самый дальний район с плохими дорогами и старыми объектами социальной сферы. Но я, как раскаявшийся грешник, считал, что неудобства и перемена мест излечат мою душу, и согласился.

2

В районе всё проходило по обычному плану. Сначала собрали местных начальников, и я парил им мозги о задачах региона и целях моей инспекции. Потом мы с местным мэром пообедали. Его назойливое предложение выпить водки я отважно пресёк. Мэр был татарином, и я сделал упор на то, что уважаю традиции мусульман и пьянством нашу дружбу не омрачу. Хаким — так звали мэра — шутил, кривлялся, сам выпил рюмку для почина, но я был непреклонен. Однако от вечерней бани открутиться не удалось. Традиции требовали их соблюдения.

В каждом захолустном городке у руководителя есть баня, куда он водит важных гостей. Обычно их потчуют шашлыками, которые жарит обязательно либо какой-нибудь азиат, либо кавказец. В некоторых уголках сохранили традиции коммунистического периода, когда при гостевых домиках работали скромные симпатичные женщины, находящиеся у местного начальства на особом счету. Но это было большой редкостью. И только для очень важных гостей. Обычно же чиновничью братию принимали проще. Парили, поили, кормили. Когда хмель бил в голову и возникала потребность в более широком общении, то водителя посылали за Валями и Любами, которые должны были вносить разнообразие в убогую захолустную пьянку. Дамы сначала скромничали, потом и им хмель бил в голову, они принимались кокетничать, отпускать сальные шутки и звонко смеялись, когда гость отваживался хлопать их по толстым задницам или хватать за грудь. Задачи ублажать мужиков у баб не было. Они просто помогали напоить гостя вусмерть, а потом вместе с водителем оттранспортировать в гостиницу. Совсем пьяных иногда перевозили в багажнике, предусмотрительно подстелив клеёнку. Если мужик ещё фурычил, хватал за руки и просил женщин остаться, ему уверенно шептали, что непременно вернутся.

Утром, проснувшись в чужой койке в одежде и обуви, иногда с напяленной на голову шапкой, заботливо подвязанной под подбородком, а то и со спущенными штанами, мужик понимал всю чудовищность своего положения. Тошнотворное состояние усиливали страхи, генерируемые пострадавшей за ночь печенью. Из строгого и непреклонного контролёра проверяющий превращался в жалкого, слабовольного извращенца, который весь остальной период пытался загладить вину и, куда его не просили, не совался.

Однажды по неопытности я тоже купился на такое гостеприимство. С главой местной администрации мы позавтракали у него в бендежке бутылкой водки, крупно нарезанным салом, луком и хлебом. Было по-домашнему вкусно и уютно. Потом председатель повёз меня обедать домой. Пока его жена—хохлушка угощала нас борщом, мы незаметно приговорили ещё бутылку водки. Потом была экскурсия по селу. Везде нас радостно встречали, угощали, дарили сувениры. На приёме граждан, который проводил глава, я, как представитель областной власти, делал строгое лицо, хмурил брови и пытался произносить умные фразы. Градоначальник при каждой моей попытке встрять в разговор пинал меня под столом ногой, но мне очень хотелось выглядеть важным. Поужинали в той же бендежке утренним салом и свежей бутылкой водки. Добрались ли мы до клуба, где хотели посмотреть концерт местной самодеятельности, не знаю. Помню лишь, что, когда я лежал под памятником воину—освободителю, какие-то люди больно растирали мне лицо и уши снегом, а потом за ноги поволокли в неизвестном направлении. Ночью я проснулся от нестерпимой жажды, и, не найдя воды, не одеваясь, в трусах выскочил на улицу в поисках колодца. До сих пор помню, как в одних носках карабкался по намёрзшей наледи и жадно пил обжигающую холодом воду из помятого оцинкованного ведра. А потом долго бегал по улице в поисках дома, откуда вышел.

Этот урок я запомнил хорошо. И когда спустя какое-то время был приглашён в это же село на открытие плавательного бассейна, купившись на радушный приём, уже разделся было и хотел опробовать водичку, как вдруг заметил, что в подсобке режут сало и из пакетов достают водку. Недолго думая, я схватил одежду в охапку и кинулся к выходу, дико крича водителю: «Заводи!» Хозяин, поняв, что я могу ускользнуть, выскочил из подсобки и, несясь за мной, не менее дико кричал:

— Куда? Водила, б…, тормози! Машину держите, машину!

Но мой водитель, хохоча, ошалело жал на газ, и я видел, как глава остановился, всплеснув от неудачи руками.

Поэтому я был стреляным воробьём и на разные уловки уже не вёлся. Правда, в этот раз мне самому хотелось напиться и забыться. Поэтому в баню я пошёл.

В предбаннике стол был накрыт магазинными деликатесами. Из холодильника татарин вытащил две банки пива и большую бутылку дорогой водки:

— У нас всё как полагается. Щем мы хуже других?

— Хорошо, поставь всё назад. Пойдём сначала попаримся, — предложил я.

Дерево в сауне было светлым.

— Когда баньку запустили? — спросил я.

— Отремонтировали. Та подгорела, щёрная была. Только доски поменяли.

Мы долго сидели, роняя капли пота на свежий деревянный пол. Татарин ёрзал, видимо, для него было слишком жарко, и, не дожидаясь меня, выскочил.

— Наверное, татарам париться непривычно. Это мы, идиоты, греем себя до бессознательного состояния, чтобы потом насладиться прохладой.

Выскочив в предбанник, я дёрнул за веревку подвязанный к потолку ушат, и меня окатило ледяной водой.

— А-а-а! — заорал я, ёжась и туся ногами.

Хаким широко улыбался и наливал водку из запотевшей бутылки. Подняв рюмку, он произнёс:

— За твой приезд! Щтобы всё у нас было хорошо! Щтобы мы были здоровы, и семьи, и дети!

Я тоже взял рюмку, мы чокнулись, и я мелкими глотками выпил.

— А! Хорошо! — Татарин был очень доволен.

— Да! Славно! И водка отменная!

— Всё как полагается для дорогого гостя! — подхалимничал Хаким. — Разве мы можем лисо в грязь ударить? — перековеркал он поговорку.

Шашлык принесла средних лет женщина. Не стесняясь нашей наготы, она заботливо уложила шампуры на большое блюдо и посыпала сверху нарезанным репчатым луком. Пожелав приятного аппетита и поклонившись, она, забрав пустые банки из-под пива, ушла.

— Кто это? — спросил я.

— Директор ресторана, — ответил Хаким.

— Что? Сама, что ли?