Как я был русским государем. Часть первая

Конечно, я себя оправдывал. Всё равно кто-нибудь её бы соблазнил. А наша связь со Светкой во многом была даже целомудренной. В самые страстные моменты мне легко было представить её стоящей в белом платочке перед алтарём и просящей у Бога прощения. Что такое целомудрие? Целостность мудрости? Гармония? «Цело-мудо-ра»? А если бы не я? Устояла бы она перед каким-нибудь козлом? И чем бы это закончилось?

После бала разрумяненная Светка сияла. Когда Иван ушёл за одеждой, мне под ручку с женой удалось пройти мимо неё и на мгновение сцепиться с нею пальцами.

— Я тебя люблю, — прошептала она в сторону, будто не мне.

А я, наклонившись к жене, громко сказал:

— Ты сегодня прекрасна!

Жена удивлённо взглянула на меня, оглянулась по сторонам и насмешливо спросила:

— Что это ты вдруг копытами забил? Влюбился опять? Смотри у меня!

— Ты даже не представляешь, как я счастлив, что ты у меня есть!

Жена прижала мою руку к груди, а я с улыбкой подумал о ласковом телёнке. Светкиного лица я не видел, но чуть позже, когда они выходили из зала, я видел, как она крутит башкой поверх других голов, чтобы увидеть меня. Я вскинул руку, глядя совсем в другую сторону, будто приветствую кого-то из знакомых, но Светка всё поняла и тоже подняла руку, будто поправляя шапку на голове.

Сразу после новогодних праздников я попытался перехватить Витьку в коридоре, но он отвернулся и молча прошёл мимо. Видно, травма от унижения, полученного в столовой, была глубокой.

Через неделю после новогодних каникул я отвёз Гулю и Олежку в аэропорт. Когда мы стояли в очереди на регистрацию, Гуля меня спросила:

— А вы в Санкт-Петербурге бывали?

— Конечно бывал. Много раз. Раньше мы с женой на выходные летали. В театр. В музеи.

— А я ни разу не была.

— О, у тебя впереди масса удовольствий. Эрмитаж. Театры. Просто гуляй. Только будь осторожна. Ты девочка красивая. Даже очень красивая. Шашни не заводи. Потерпи.

— Ну что вы такое говорите. Какие шашни?

— Гуля, Гуля! Скоро весна. Не зарекайся.

Немного помолчав, она вдруг спросила:

— А вы Петербург хорошо знаете?

Я внимательно на неё посмотрел, она смутилась, но глаз не отводила.

— Айгуль? Я тебя правильно понял?

Гуля покраснела и отвернулась.

— Я бы с удовольствием поводил тебя по Питеру. Я люблю город. И в театр бы сходили. Там умопомрачительный балет. Но работа.

Айгуль молча стояла, держа за руку сына, и идти к стойке регистрации не спешила.

— Ну хочешь, я прилечу на один день? Билеты в театр куплю и прилечу?

— За один день вы вымотаетесь. Приезжайте на субботу и воскресенье…

Она говорила это, не глядя в глаза, а в голосе слышалась решимость, будто она делала это кому-то наперекор.

Я предполагал, что рано или поздно такие разговоры появятся, но сейчас к ним я был не готов.

— Ладно. Посмотрим. Ты, главное, о сыне думай. Деньги попросят — не жалей. Там начальство обо всём распорядилось, но простые люди тоже о своей выгоде не забывают. На этом экономить не надо. Чуть чего — звони. Попробую помочь. Ладно, идите. В добрый путь!

Айгуль наклонилась к сыну, что-то шепнула ему. Олежка протянул мне руку, я сжал его ладошку в своей, обнял другой рукой Гулю и шепотом сказал:

— Ни пуха ни пера.

Айгуль улыбнулась и, весело прошептав: «К чёрту», — пошла к стойке регистрации.

5

Когда я вернулся из аэропорта, дома меня ожидал сюрприз. Дверь открыла растерянная жена и предупредила, что у нас гости. В прихожей сидел серенького вида мужичок непонятного возраста. Он предъявил удостоверение спецслужб и, протянув мне запечатанный конверт, попросил вскрыть его в своем присутствии, прочитать и расписаться в журнале. В конверте был листок бумаги, где мне одним предложением предписывалось явиться на следующий день по указанному адресу в указанное время в кабинет номер двадцать один. Затем курьер вынул серый бланк, на котором был набран заголовок: «Обязательство о неразглашении». Я знал, что когда-то такие расписки существовали, но в глаза никогда не видел. Курьер попросил заполнить расписку и на словах предупредил, что об этом донесении распространяться не надо. Предупредил настойчиво, переспросив, понял ли я. Вскрытый конверт с запиской он тоже забрал с собой. За время службы я насмотрелся всякого, но такой ерунды ещё не было.

Весь вечер я ломал голову, чего от меня хотят. Радостное волнение сменялось тревогой. Что это? Счастливый билет или чёрная метка? Больших проколов на работе я не допускал. Родине не изменял. Взяток не брал. Да и, зная мой характер, мне их и не предлагали. Неужели это гадёныш Царёв накапал? Но при чём здесь контора? И почему в выходной день? Может быть, в анкете я написал что-то недопустимое? Или то, что я схитрил и отправил сразу две? А может, кто-то донёс, о чём мы стебались с сослуживцами? Покоя мне не было. Хотел позвонить Ромке Галицкому, но, вспомнив о предупреждении курьера, не стал.

Вообще-то после Нового года мне всегда везло. Все самые удачные события начинались с начала года. А вдруг это сработала вторая анкета? Одну общим потоком отправили в мусор, а вторая зацепила? Так хотелось в это верить! Но чудеса случаются редко. Слава богу, что это не август и не сентябрь — самые неудачные для меня месяцы.

К ночи я был совершенно разбит и спал плохо. В полудрёме кто-то задавал мне вопросы, а я выкручивался, понимая, что мне не верят. Потом вдруг оказалось, что я на каком-то совещании сижу со спущенными штанами в президиуме не на стуле, а на унитазе и мучительно соображаю, как мне выкрутиться. Когда пришло отчаяние, я проснулся. Облегчённо вздохнув, пошёл на кухню, достал минералку и, взглянув на часы, выпил половину бутылки. До назначенного времени спать уже было некогда.

Заблаговременно явившись по указанному адресу, я вдруг с ужасом вспомнил, что паспорт остался в портфеле. Голова была ватная и ничего не соображала. Даже крепчайший кофе утром не помог. Как и предполагалось, военный в затемнённом окошечке запросил у меня документ. Я промямлил, что вчера оставил документы в гараже, а вызов был неожиданным и я не успел и не мог успеть, в принципе. Военный спросил, в какой кабинет меня пригласили, мою фамилию и кому-то позвонил. Разговор слышен не был, но я понял, что без паспорта дежурный пропускать меня не хочет.

Через какое-то время в пропускной пункт вышел франтоватый молодой человек в золотых очках, с холёным и неглупым лицом. В одной руке он держал мохнатую шапку, а в другой — связку ключей. Его внешний вид никак не вязался с мрачностью казённого прихода, напоминавшего петропавловский каземат. Особенно выделялись галстук и штиблеты очкарика. Было очевидно, что сей франт был птицей не местного полета. Вопросительно назвав моё имя, очкарик взял меня под руку и, надев на голову шапку, вышел со мной из здания.

— Как же так, Александр Фёдорович? Вы же опытный аппаратчик. Паспорт нужно иметь при себе всегда.

Я не оправдывался и шёл, молча повинуясь своему новому знакомцу.

Мы обошли здание, ступая по небольшим сугробам, спустились по занесённой снегом лесенке, и молодой человек открыл ключом небольшую железную дверь в цоколе здания. Пройдя ещё одну дверь, мы очутились в каком-то подобии тренажерного зала. Заперев за нами обе двери, франт открыл расположенный в «качалке» электрощит и двумя пальцами поднял вверх красный тумблер. Как я понял, он включил сигнализацию.

— Приходится нарушать порядок, — с укором проговорил он.

«Ничего себе, — думал я. — Шпионские тропы. Слава богу, не арест. Если бы арест, так бы не цацкались».

Пройдя наверх по чёрной лестнице старинного дома, мы очутились в большой комнате без окон, в углу которой за столом сидела женщина в военной форме.

Отдав женщине ключи, он сказал, что сигнализацию включил, поблагодарил её и завёл меня в большой кабинет с высоченными потолками и остатками старинной лепнины на стенах.

— Присаживайтесь, — предложил он мне. — Меня зовут Сергей Михайлович. Чай? Кофе?

— Да нет. Спасибо! Я только что из дома.

— Сейчас, подождите немного. Я достану документы.

Он открыл сейф и достал портфель из крокодиловой кожи. А уже из портфеля вынул обыкновенную картонную папку с надписью «Дело». У меня в штанах похолодело. Перехватив мой испуганный взгляд, он улыбнулся и сказал:

— Не волнуйтесь. Это старые запасы. Других просто нет.

Развязав тесёмки, он достал тоненькую пачку документов, где сверху была пришпилена ксерокопия моего конверта.

«Из-за конкурса», — мгновенно сообразил я, и меня снова охватило волнение.

Молодой человек принялся рассматривать копии моей анкеты, значительно увеличенные и выведенные на отдельные листы. Мне показалось, что он смотрит на них с иронией. Ладони мои вспотели.

— Меня попросили кое-что уточнить в вашей анкете. История очень уж необычная. Вы не против?

«Ну всё, — подумал я, — сейчас колоть будет. На фига я со всем этим связался. Это всё Петров. Засранец. Гены, дворянство… Ладно, если на тормозах спустят. Точно ведь сон в руку».

— Вот вы здесь пишете, что ваш отец и дед из античных греков. Что значит из античных?

— Мы из села Аутка. Это наверху Ялты. Вернее, отец и дед из Мариуполя, но их предков выслали из Крыма, из села Аутка.

— Это я понял. А почему античные?

— Ну я читал, что крымские греки после падения Херсонеса были отрезаны от метрополии и сохранили свою античность. «Античность» — это «древность». Антикварность. — Немного подумав, я добавил для убедительности: — Они даже устриц разводили. Екатерине поставляли!

Хотя какое отношение устрицы имели к античности моих предков? Голова совсем не варила.

— Моя бабушка говорила, что мы эллины. И язык у нас румейский. Диалект. Есть ещё урумский язык. То тоже греки. Но наши зовут их греко-татары.

— Да, я знаю, что вы увлекаетесь этимологией. Сейчас мода на толкования слов. Но официальная наука вас не признаёт. Считает всё это, мягко говоря, … — Он хотел сказать что-то не очень приятное, но пожалел меня и довольно мягко сказал: — Не научно, что ли?

— «Этимология» в переводе с греческого — «наука об истине».

— Ну хорошо. Спасибо! В мои планы спорить с вами не входит. Как вы утверждаете, ваш предок, царь Митридат, родился в городе Синоп. Это где? Тоже в Крыму?

— Вообще-то это исторический факт. Это сейчас в Турции, через море, напротив Ялты. Говорят, что в хорошую погоду Синоп с гор Крыма видно. А Синоп ближе всего к Крыму. Синопское сражение помните? Там тогда столица была. Кстати, там и философ Диоген родился.

— Столица чего? — Сергей Михайлович, уже не скрывая улыбки, рассматривал мои каракули в анкете.

— Понтийского царства.

— Это греческое название?

— Понтийское?

— Нет, Синоп.

— Греческое, но не совсем, — помедлив, ответил я.

Молодой человек взглянул на меня поверх очков:

— А чье? Турецкое?

— Нет. Турки туда пришли позже. Ну если так говорить, то это арийское название.

Он снова посмотрел на меня поверх очков:

— В смысле?

— Тогда все говорили примерно на одном языке. Корни были общие. У языка, я имею в виду. «Сан», «сен», «син» — это всё о наличии воды. Сена, Сион, Синай, Синара. Сан, сановник, чин, чиновник. Наличие воды — это благо, поэтому и слова ближе в возвышенному, священному.

— А при чём здесь арийцы? Это вы о теории фашистов?

— Фашисты к арийцам никакого отношения не имеют.

— Как это? А Гитлер?

— Гитлер арийцем не был.

— Почему? Как это вы определили? Череп измеряли?

— Нет. Я же не идиот — черепа мерить.

— А как?

— Дак это же известно, что предки немцев пришли из Азии. Какие-то ранние тюрки. Кочевники. Гитлер вообще носил еврейскую фамилию. Шикельгрубер. От слова «шекель». Ше-кале — это мера стоимости. По-гречески «сикль». Кучка зерна. Где-то штук двести зёрен. Вес серебряной монеты. А арийцы — это земледельцы, от слова «ар» — «земля». У меня дед был арийцем. Я же там написал — землепашец. Это ариец и есть! А тюрки — это преимущественно скотоводы. У скотоводов комплекс был перед римской аристократией. Перед этрусками. Вот и им захотелось ощущать себя арийцами.

— Есть какие-то доказательства? — Молодой человек явно с иронией воспринимал то, что я ему говорил.

— Чему?

— Ну что немцы не арийцы?

— Есть.

— Какие?

— Они чёрные. Смуглые и кривоногие. Гитлер тоже был черным. А арийцы светлые. Северные.

— Но и многие немцы светлые.

— Перемешались.

— С кем?

— Со славянами.

— Интересно. А ещё?

— Что ещё?

— Какие ещё доказательства?

— Язык. У немцев, как у тюрков, общие слова: «ман», «бад». Потом, они пфыкают.

— Как это?

— Вместо «п» говорят «пф».

— Не замечал.

— Просто не обращали внимание. Их «фюрер» и «тюркер» от одного корня. Что-то типа «тюр-фюр». Это значит «господин», «повелитель». Так они себя позиционируют.

Франт задумался. Потом, будто очнувшись, снова спросил:

— А как вы узнали, что вы потомок царя Митридата?

— Бабушка говорила.

Москвич улыбнулся.

— Ну предание такое было.

Улыбка у москвича стала ещё шире:

— А документально подтвердить можно?

— Так как подтвердишь? Турки всё уничтожили. Может, у них в архиве что-то есть, но где искать?

— То есть бабушка сказала? А бабушки уже нет.

— Да, нет.

— Согласитесь, что всё это наивно и бездоказательно.

Несколько мгновений я размышлял, продолжать биться или попытаться спрыгнуть. Если спрыгну — точно накажут. Франт специально из-за меня прилетел. А так за дурака примут.

— Так можно генетическую экспертизу сделать.

— А с кем сравнивать? Где Митридат похоронен?

— В Керчи. Но могила разграблена. Останков нет.

— Вот. Как проводить экспертизу?

— Родственников найти. Должны быть потомки.

— Вы смеётесь? Через две тысячи лет найти потомков.

— По фотографии можно. Митридат был моей копией.

— Кто его фотографировал? Памятник есть?

— Нет. Монета есть. Тетрадрахма. Посмотрите. Там он как две капли воды.

— Где же я её посмотрю?

— В интернете. Найдите изображение получше … — начал было я, но в это время в кабинет вошёл средних лет мужчина в гражданской одежде в сопровождении молодого солдатика с автоматом.

Мой собеседник обернулся на них и спросил:

— Что вам здесь нужно? Здесь я работаю.

Однако вошедший его слова проигнорировал и строго обратился ко мне:

— Предъявите ваши документы.

Я растерялся, встал и посмотрел на франта. Тот тоже медленно поднялся, поправил очки и повернулся к вошедшим, заслонив меня спиной. Широко расставив ноги и упёршись кулаками в бока, очкарик, откинув голову и как бы глядя сверху вниз, повышенным тоном спросил:

— Кто вам разрешил войти в мой кабинет?

— Это не ваш кабинет. С вами мы поговорим позже! — Мужчина явно был настроен агрессивно.

— Кто вы такой? Предъявите ваши документы, — не сдавался очкарик.

Мужчина достал удостоверение и ткнул им Сергею Михайловичу почти в нос. В свою очередь он потребовал того же.

— А вы кто такой?

На этот вопрос мой франт как-то стушевался, снова поправил очки и уже более спокойно проговорил:

— Вас должны были проинформировать.

— Мне доложили. Но никто не давал вам права проводить на режимный объект постороннего без документов.

— Вас плохо проинформировали.

— Меня тонкости не интересуют.

— Вы же меня знаете! — вмешался я.

Несколько раз мы сталкивались с этим мужиком в стенах госучреждений, и он должен был меня запомнить.

— Это не имеет значения. Есть установленный порядок, и его нужно соблюдать. Пройдемте с нами. — Он повернулся боком и вытянул руку, давая понять, что я должен выйти из кабинета.

— Да, пожалуйста. — Я уже хотел было подчиниться, но Сергей Михайлович перегородил мне дорогу.

— Я сейчас позвоню генералу и всё улажу.

Он вынул из кармана сотовый телефон.

— Генерал в отъезде, связи с ним нет. И до завтра не будет. — В тоне старшего конвоира чувствовалась насмешка.

— В отъезде? — с некоторой досадой произнес франт.

На мгновение задумавшись, он отвернулся к окну и набрал на телефоне какой-то номер.

— Кстати, вам придётся написать объяснительную, почему вы не сдали мобильный телефон при входе. — Охранник не скрывал своей неприязни к франтоватому очкарику.

— У вас тоже телефон при себе? — вызывающе обратился он ко мне.

С каким облегчением я выдохнул, когда вспомнил, что и телефон я тоже оставил дома. Поставил на подзарядку и забыл. Я развёл руками и не успел что-либо сказать, когда очкарик нарочито громко заговорил в телефонную трубку:

— Григорий Иванович! Здравствуйте!

Я заметил, что при упоминании имени Григория Ивановича вошедший начальник напрягся и даже как-то вытянулся, приняв стойку смирно.

— Извините, что беспокою. Я по известному вам распоряжению работаю в регионе, — громко, отстраняя телефон от уха, чтобы нам был слышен голос Григория Ивановича, почти кричал Сергей Михайлович, покачиваясь на своих дорогих каблуках. — Это по вашему ведомству. Здесь начальства нет, а у меня возникли недоразумения со службой режима. Пришлось человека привести в здание без документов. Времени в обрез, а работы много.

Из трубки послышался густой бас, но разобрать, что он пробубнил, было невозможно.

— Да, хорошо, Григорий Иванович! — громко рапортовал очкарик. — Так и передам.

Из трубки снова что-то пробулькало, и очкарик с торжеством посмотрел на конвоира:

— Пойдёмте выйдем, — сказал он и жестом предложил представителю режима выйти из кабинета.

— Мне нужно составить акт, — начал было тот, но очкарик, взяв режимника под руку, почти вытолкал его в дверь. Режимник кивнул солдатику, чтобы тот остался приглядывать за мной, и они вышли.

Солдатик иронично разглядывал меня, а я поймал себя на мысли, что пытаюсь рассмотреть в углах кабинета пятна крови. После таких мыслей мне стало весело, и я конвоиру подмигнул.

Разглядывая мальчишку, я пытался вспомнить, что понаписал в анкете про царя Митридата и кем я ему прихожусь, однако в голове была мешанина.

— Ступайте. — Очкарик вошёл в кабинет и, не затворяя дверь, предложил солдатику выйти.

Но тот безмолвно продолжал стоять и на очкарика не смотрел.

— Ах да. Дисциплина…

Сергей Михайлович снова вышел, и через какое-то время послышался голос пожилого режимника:

— Соколов, пойдём, всё уже…

— Сделайте нам чаю и проследите, чтобы больше нам никто не мешал, — сказал очкарик кому-то за дверями кабинета и, вернувшись, плотно затворил за собой дверь.

Какое-то время он стоял у дверей кабинета, как бы прислушиваясь к тому, что происходило снаружи, потом повернулся ко мне и, улыбнувшись, спросил:

— На чём мы остановились?

— Да, доставил я вам хлопот, — начал оправдываться я. — Вы меня извините.

— Ничего. Это вы меня извините. Я не местный и не очень ориентируюсь в здешних порядках. Устроили мне показательные выступления. Подождите, я сделаю ещё один звонок.

Он снова отошёл к окну и с кем-то долго тихо говорил. Мне показалось, что после вторжения охраны его ироничное отношение ко мне слегка ослабло. А я лихорадочно размышлял: «Кто этот франтоватый москвич? Кто такой Григорий Иванович, если его режимник испугался? Шишка какая-то? Господи! Куда я влез…»

Закончив говорить по телефону, москвич какое-то время молча смотрел в окно, потом повернулся и рассеянно повторил:

— Так на чём мы остановились?

В кабинет вошла всё та же молодая женщина—секретарь, в руках она несла чайник и пакет с чайными принадлежностями, а под мышкой — пластиковую бутылку с водой. Я обратил внимание, что китель на женщине был свободным, а вот юбку она явно заузила и укоротила, слегка обнажив недурственные ляжки. Расставив всё на подоконнике, она включила чайник в сеть и стала ждать.

— Хорошо, спасибо. Я сам всё сделаю. Можете идти.

— Больше ничего не надо? — холодно спросила солдатка и, не получив ответа, тихо вышла.

— Вы продолжайте, я слушаю.

Сергей Михайлович принялся вскрывать коробки с чаем и рафинадом.

— Ну, в общем, если вы сравните меня с портретом Митридата, то поймёте, что мы родственники.

Москвич достал телефон и стал искать изображение монеты.

— Там монеты разного качества. Найдите поновее.

Наконец Сергей Михайлович что-то нашёл и стал сравнивать, поглядывая то в телефон, то на меня.

— Да, действительно. Что-то общее есть. Но на разных монетах царь выглядит по-разному. Вот здесь изображение более мужественное.

Я вспомнил, как Кмызя сказал Галицкому, что тот выродился, но повторять не стал.

— Художник мог польстить.

— Вы думаете? Ну, в общем-то, вы похожи, даже очень. Но это не доказательство.

— Можно генетическую экспертизу сделать. Сравнить.

— С кем?

— С родственниками. С царскими. Могилы же есть.

Возникла пауза.

— Александр Фёдорович, — задумчиво сказал москвич. — Вы извините, что я вас не предупредил. Здесь постоянно идёт аудио- и видеозапись. Я это не к тому, чтобы вы были осторожны, просто было бы непорядочно вас об этом не предупредить. Бояться этого не надо. Записи никто никогда не увидит. Кроме тех, кому это положено, конечно.

Он поставил передо мной стакан с пакетиком чая и налил кипятку.

Меня снова охватило волнение.

Москвич наблюдал за моими пальцами, и я сам увидел, что они шевелятся. Положив руки на колени, я ответил:

— Да я и не боюсь. Понимаете, бабушка рассказывала, что мы настоящие эллины. Язык сохранили. И православную веру не предали. Гордилась этим. Потом я читал про царя Митридата. Он был любвеобилен. Много у него женщин было. Мне бабушка рассказывала, что в древние времена весь ялтинский берег от Гаспры до Партенита принадлежал нашему роду. Это потом татары и турки понаехали. Но мы выжили и остались себе верны. А сходство с царём — это я случайно увидел. Какие выводы я мог сделать?

Снова возникла пауза. Мне стало ясно, у очкарика был подготовлен какой-то план, а я в него не вписывался.

— Ну хорошо. А Иисус-то как стал вашим братом? Это вы не загнули?

Я ждал этого вопроса и, когда он прозвучал, не знал, что буду отвечать. Да, про Христа я, конечно, загнул. Азарт был, вот и не удержался. Как теперь выкручиваться?

— Сергей Михайлович. Объяснить это и слишком просто, и очень сложно. Это смотря кто слушать будет. Брат — это не в буквальном смысле. Иисус жил две тысячи лет назад. Но то, что он мой родственник, — это вполне вероятно.

— История вероятностей? Так? Ну рассказывайте, что вы имеете в виду?

— Я говорю, что это сложно понять. Тут скорее интуиция подсказывает.

— Интуиция? — усмехнулся франт. — Слушаю вас, время у нас есть.

Я немного задумался, как же приступить к повествованию, и решил начать с самого начала:

— После армии я случайно увлёкся этимологией. Один старый еврей рассказал мне, что мягкий звук «ль» имеет значение «бог». Он говорил о еврейских именах Самуэль, Ариэль, Михаэль, Израэль и других. Вот и в греческом языке и Хелиос, и эллин — это тоже всё о божественном и тоже с мягким звуком «ль». А чуть позже я увидел, как маленькая девочка лакомилась шоколадкой, шоколад таял у неё во рту, и я услышал этот самый звук «ль». Тогда я и понял, что звук «ль» — это звук удовольствия, блаженства. Вот и божественность — это высшее блаженство. И в русском, и в других языках «ль» — всегда о приятном. Например, любовь — что это значит? В отличие от грозного «р».

— Ну хорошо. Это понятно. А Христос тут при чём?