Как я был русским государем. Часть первая

— Ром. Хватит дуться. Если меня выберут царём, я сразу сделаю тебя великим князем. И хотя твоего предка Папа Римский объявил первым королём Руси, я зла не держу. Дети за родителей не отвечают. Будешь моим заместителем по царству. И Серёгу не обижу. Будет Серёга графом Петровым. Князь Петров не звучит, а вот граф Петров — это звучит гордо. Граф, фельдмаршал, главный архивариус Российской Федерации, их сиятельство Сергей Михайлович Петров! А? Серёга?

— А меня? — улыбаясь, спросил Шамиль.

— А тебя сделаем верховным муфтием.

— Не, я муфтием не хочу. Я ханом буду.

— Ну ханом, так ханом. Сам свой путь выбрал. Хан Казанский!

— Астраханский и Сибирский, — поспешил добавить Шамиль.

— Ага! Ты ещё скажи, царь польский и грузинский. Ещё и Крым попроси? Хрен вам. И евреям тоже. Крым — греческий остров. Поэтому вы, господа, анкеты не заполняйте, а отправьте письма в мою поддержку.

В зале снова засмеялись.

— А Леонида Борисовича? — с поддёвкой спросил Шамиль.

— О! С евреями ухо нужно держать востро. Евреи — субстанции особая. Скотоводы. Им всё хочется поймать кого-нибудь за яйца и пасти, по завету Всевышнего. А народы пастись не хотят, царства их рушат и гоняют евреев из угла в угол. Издам указ: разработать систему, где бы от евреев пользы было больше, чем вреда. Энциклопедию издадим — «Еврееведение». А Леонида Борисовича назначу смотрящим за евреями в русском царстве.

— Да ты, Фёдорыч, антисемит! — радостно съязвил Петров.

Мне это обвинение Петрова понравилось.

— Лёнь! — обратился я к Шлюне. — Чем вы так запугали нашу интеллигенцию, что прослыть антисемитами они страшатся больше, чем педофилами или изменниками Родины?

Я с улыбкой посмотрел на Петрова:

— Увы, Серёженька! Я не анти, не про и не контра. Я мудрый грек, потомок Александра Великого, которого вам, моим братьям, русским, забывшим свой язык и своих богов, как раз в царях и не хватает. Университетского образования, Серёженька, здесь маловато будет. Здесь нужно мозги иметь. О чём, собственно, и не любимая тобой этимология. А из Лёнчика воспитаю барона Мехлиса, сошью ему мундир комиссарский, дам наган, вот вы у него попляшете!

— Я же говорю, — вставил Петров, — антисемит!

— Давали уже евреям наганы, — пробурчал Ромка Галицкий. — До сих пор прежнего царя найти не могут. Наган — это револьвер. Вот и ждите, когда ревер ад вос… — блеснул он знанием латыни.

— Так нужно, чтобы не вернулось, — возразил я. — Учтём ошибки предшественников.

— Мы Фёдорыча охранять будем, — подхватил Шамиль. — Каждого неблагонадёжного возьмём на учёт, — глядя на Галицкого, закончил он, смеясь.

Мне понравилось, что Шамиль уже видит меня царём, и, как настоящий царь, я решил примирить спорщиков:

— Вот! Первая награда будет Шамилю: «За верность государю»! Ром, запиши, чтобы не забыть. Верность — это и есть доблесть подданного. Царей убивали, убивают и будут убивать. Россия — страна сумасшедше богатая, соискателей много, как тут удержишься? Поэтому первое, что поручу товарищу Мехлису, — вернуть наши деньги, которые с помощью евреев украли во время приватизации. Сто триллионов долларов? Так, Лёня?

— Ты, Сашка, с ума сошёл? Вся Россия столько не стоит. — Шлюня покрутил пальцем у виска.

— Россия бесценна! Ну, цифру подкорректируем, это не самое важное. Главное, чтобы евреи с энтузиазмом отправились занимать рабочие места, где нужен не только умственный, но и физический труд!

— Ты, Фёдорыч, не только антисемит, но и фантазёр!

— Ничего не фантазёр. В Израиле же евреи коровам хвосты крутят. Значит, могут.

Пока я произносил торжественные речи, официантка принесла тарелки с едой, и обсуждение будущего царства на какое-то время затихло. Прервал молчание снова Шамиль. Дуя на вилку с кусочком рыбы, он философски заметил:

— Хорошо, что я электромеханик.

Все, кроме Ромки Галицкого, засмеялись. Ромка же, отвернувшись, разрезал мясо на кусочки.

— Ром, ты на меня не обижайся, — примирительно начал я. — Ну что я могу поделать, если русская культура и русский язык имеют древние корни, которые что-то значат. Разве может язык быть бессмысленным? Огурец зелёный, помидор красный? Это же для дебилов, Ром? Ты же мой любимчик! Ты же умница. Ты же это и без меня знаешь. Чего спорить из-за принципа? Ты же князюшка! Аристократ! То есть стократный ариец!

— Ну Сашка, ты, конечно, жучара! — не удержался Шлюня, тоже пережёвывая кусок мяса.

Мне понравилось, что накал спал, и я решил перейти на Лёньку.

— Вот ты, Лёнь, что ешь? — спросил я.

— Мясо, — ответил Шлюня.

— А какое это мясо? Свинина?

— Нет, ты что! Говядина. С черносливом. — Жуя, Шлюня поднял вилку с куском мяса.

— Ну что такое чернослив, ты сам знаешь. Чёрная слива. Так? А что такое говядина? А, Лёнь?

— Говнядина, — поспешил вставить Шамиль.

— Ну правильно, примерно так. «Гов» — это то же, что и «ков». Что такое «ков», Шамиль? Ну, вспомни! «Ковбой» что значит?

— Пастух. Коровий мальчик.

— Вот! Это корова. А «яд» — это еда. Ты, Лёнька, коровоядный…

— Да хватит уже… — возмутился Шлюня. — Дай поесть нормально.

В это время в столовую шумно вошёл наш начальник, Лёшка Казанцев. Огромного роста полный мужик с богатырским и немного бабьим лицом и громогласным голосом. За ним семенил вертлявый Петька Гаврилов, явно что-то выпрашивая.

— Ну что? Цари! Записались уже? Предатели!

Казанцев в силу роста, должности и темперамента всегда говорил так, будто больше всех знал и понимал.

— Да нет пока, — ответил Петров. — Нам тут Фёдорыч всё мозги парит своей этимологией.

— Что снова придумал, Сань? Чему ты этих бездарей учишь?

Казанцев относился ко мне с уважением, но всегда разговаривал с чувством собственного превосходства. Поэтому, чтобы не выглядеть смешным, натравливал на меня подчинённых, сам выступая арбитром. Он уселся за мой столик, но Гаврилову сесть рядом не позволил, отмахнувшись рукой.

— Ничего я не сочиняю. Пытаюсь объяснить коллегам, на каком языке они разговаривают и что эти слова значат.

— И что? Не понимают? Ты сам-то веришь в то, что говоришь? До четвертого века о славянах и слыхом не слыхивали, а ты говоришь, что это самый древний язык.

— Это у историков не слыхивали.

Казанцев по образованию тоже был историком, и я часто ёрничал по этому поводу.

— А у вас, у официантов разговорного жанра с греко-хохляцким происхождением, историю и русский язык знают лучше?

Казанцева веселили записи в моей трудовой книжке, и это часто было предметом для шуток.

— У каждого, Алексей Георгиевич, свои университеты.

— Фёдорович советует нам засунуть дипломы в одно место, говорит, что мы ни хрена не понимаем, — рассчитывая на поддержку, наябедничал Петров.

Казанцев взял меню и, потрясывая им, после небольшой паузы рассеянно выдавил из себя:

— Да?

— Ну! Говорит, что словарь Фасмера нужно запретить.

— Эй, девочки! Кто там сегодня? — крикнул Казанцев в сторону кухни и, когда испуганная официантка подскочила к нему, глядя в меню, заказал:

— Мне овощи, говядину с картошкой и кисель. Всё.

В столовой раздался хохот.

— Что? — Казанцев оглянулся на смеявшихся.

— Да это, — со смехом начал Шамиль, — Фёдорович назвал Леонида Борисовича коровоядным…

Казанцев ещё не понял, что было до него, и осторожничал, чтобы чего-нибудь не сморозить.

— Сань, ты чего людям аппетит портишь?

— Да это я так, к слову пришлось.

Казанцев любил мои рассуждения, поэтому сначала заулыбался, а потом и засмеялся.

— Лёнь? Ты жадина—говядина? — Он явно был расположен к разговору в ожидании пищи. — Что ты им ещё сегодня втюхивал?

— Да одно и то же, — не удержался Петров.

Дверь в столовую приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулись Витька Устинов и Вовка Заикин. Это были протеже стареющей начальницы наградного отдела Воробьёвой. Витька, когда-то поступивший по колхозному набору в пединститут, увлёкся там бальными танцами, и это ему очень помогало в учёбе и дальнейшей карьере. К Воробьёвой Витьку привёл совсем не умеющий танцевать ректор пединститута Глазырин, таскавший его за собой на все приёмы и вечеринки. Витька закатил старухе страстное танго с опрокидыванием навзничь и поцелуями в дряблую шею, после которого она немедленно выхлопотала ему небольшую должность в своём отделе. Ректор в качестве отступного получил грамоту и какое-то время приходил к Витьке в кабинет как к себе домой, пока тот не обнаглел и не выставил его. Витькин односельчанин и однокурсник, Вовка, к танцам предрасположен не был, но Витька поставил условие, и Вовку сосватали в управление ЗАГСов.

Казанцев, увидев танцоров, весело возмутился:

— А! Жигалы? Что вы хотели?

— Обедать пришли, — нагло, на правах старшего, заявил Витька. — Нам Людмила Степановна разрешила.

— А что? У нас теперь Людмила Степановна — губернатор?

— Нет. Просто она сама не обедает, поэтому нам разрешила вместо себя.

От Витькиной наглости весёлость Казанцева сменилась на брезгливость.

— А что вы ещё за неё делаете?

По столовой прокатился смешок, и снова установилась напряжённая тишина. Витька замер в нерешительности. Свободных столов не было, а подсаживаться к обедающим начальникам он не решался.

— Идите, мальчики, отсюда, чтобы я вас здесь больше не видел.

Вовка сразу выскочил из столовой, но Витька уходить не спешил.

— Танцор? Тебе что, яйца мешают? И старухе передай, чтобы она сюда больше не приходила. Здесь люди обедают.

— Я думаю, она сама решит, приходить ей или нет. — Рожа у Витьки покраснела, и было видно, что он сильно уязвлён. Но вот так уйти он считал ниже своего достоинства.

— Юноша! У вас мозги перегрелись? Снимите с головы исподнее своей бабушки.

По столовой снова прокатился лёгкий смешок, но ржать никто не отваживался.

— Вы о своих мозгах позаботьтесь. Если они у вас есть… — огрызнулся Витька.

Казанцев покраснел, с шумом встал, сжал в руке фарфоровую солонку и уже хотел было запустить в Витьку, но я перехватил его руку и тоже заорал:

— Виктор, что ты кабанишь? Сказали же тебе, что вам здесь делать нечего.

Мой ор подхватил и Петров:

— Ты глухой, что ли? Урод?

С «уродом» Петров, конечно, погорячился. Уродом Витька не был. Хотя голова его и была уже слегка побита плешью, но лучистые глаза Ихтиандра всё так же кружили голову дамам, и дряхлым, и молодым.

Конфликт Казанцева с Воробьёвой был застарелым. Иногда он затухал, иногда вспыхивал с новой силой. Воробьёва была опытной аппаратчицей. С юного возраста она карабкалась по карьерной лестнице и пользовалась поддержкой начальства. Но со временем и начальников отправили на пенсию, и она постарела и прежнего влияния уже не имела. Как большинство чиновников, продолжателей советских традиций, она старалась извлечь максимум выгоды из своей должности и тащила со службы всё подряд, за что получила прозвище Крыска. Взятки она брать боялась, но была помешана на подарках, а Казанцев, в чьём ведении было контрольное управление, всячески этому препятствовал. По закону стоимость подарка не могла превышать трёх тысяч рублей, и Казанцев на всех совещаниях не уставал напоминать об этом, пугая потенциальных дарителей уголовными делами и увольнениями. Мы знали, что в канун праздников и дня рождения Воробьёвой сотрудники наградного отдела обзванивали потенциальных дарителей, приглашая на лёгкий фуршет, в надежде, что те с пустыми руками не пойдут. В эти дни Казанцев подписывал распоряжение о проведении контрольных мероприятий, после чего контрольная группа перехватывала дарителей в коридорах, опрашивала, изымала, записывала и фотографировала подарки с целью установления подлинной стоимости. А когда кто-нибудь интересовался, что из незапрещённого можно Людмиле Степановне подарить, обычно советовали подарить дешёвенький китайский пылесос. По приказу Казанцева пылесосы пропускались беспрепятственно, поэтому гараж и дача Воробьёвых были забиты новенькими коробками бытовой техники. Воробьёва, не будь дурой, пылесосы передаривала, поэтому у чиновников разных мастей они были в избытке и их тоже передаривали друг другу. Всё это было незаконно, однако причуды Казанцева оспаривать опасались. На самом верху об этом знали, но относились к этому как к драке холопов за остатки барского пирога. Изъятые подарки складировались в кабинете Казанцева и после тщательной проверки, подержанные и слегка потрёпанные, сваливались в мешок из-под сахара, который относили в Крыскин кабинет. Судьба дорогих подарков складывалась по-разному.

Когда Витька ушёл, воцарилась тишина, пока Шамиль притворно не вздохнул:

— Как хорошо, что я танцевать не умею.

Раздался лёгкий смешок.

— А то бы тоже пришлось рейтузы на голове носить.

Тут уже засмеялись все. И Казанцев тоже. Конфликт с танцорами на время примирил чиновников, и Шлюня, вытряхнув в рот остатки компота, выплюнул на блюдце абрикосовую косточку, после чего вытер рот салфеткой, повернулся ко мне и, делая скидку на присутствие Казанцева, начал поучительно разъяснять:

— Все корни, Александр Фёдорович, которые ты тут объявляешь русскими, — это всё в язык пришло из греческого и латыни. А санскрит записали относительно недавно, поэтому говорить, что русский язык древнее, — просто комплекс неполноценности.

Честно говоря, я только этого и ждал. Спровоцировать Шлюню на спор было сложно. Много раз я пытался начинать разговор о происхождении слов, и всегда он высокомерно замолкал, после чего мне хотелось щёлкнуть по его ярко выраженному носу.

— Я знаю, Лёня, почему «и ты, Брут». Все против меня!

— Фёдорыч, я воздержался, — всё веселился Шамиль.

— Что ты знаешь?

— Это у тебя еврейские амбиции в заднице зудят. Не можешь абстрагироваться.

— Юрченко, б…, ты мне тут ещё антисемитизм разведи, — хлопнул ладонью по столу Казанцев.

— При чём здесь антисемитизм? Что вы все так евреев боитесь? Придумали касту неприкасаемых. Нация молодая. Обыкновенные арапы. Скотоводы. Генетики говорят, что там столько всего намешано. Вон Лёня вообще смесь турка с грузином. И к Аврааму они никакого отношения не имеют. Где Сара Исаака надыбала? Может, он вообще наш был? Русский? Что, не так, что ли? Лёнь?

Но Шлюня молчал, а остальные, не прерываясь, ковырялись в тарелках.

— Я могу только по языку судить. У всех еврейских слов русские корни.

— Ты что, Сашка, совсем с ума сошёл? Библии тысячи лет, а русская письменность появилась совсем недавно. — Шлюня сидел поперёк стула лицом ко мне, и было видно, что я его зацепил.

— Ты, Леонид Борисович, на меня не рычи. Говядину я тебе оплачу. А доказать, что весь еврейский язык и вся ваша еврейская мудрость имеют русские корни, я могу в два счёта! За две минуты. Если, конечно, у вас у всех мозги не отсохли.

Казанцев, улыбаясь, с удовольствием усмехнулся и сказал:

— Сань! Давай. Если за две минуты докажешь — я тебе устрою командировку в Москву.

— Только короче, Склифосовский. Работать пора, — не смог скрыть свою ревность Петров.

— Ну, во-первых, — начал я, — Лёнчик прав, что санскрит записан недавно. Это так. Он не первоисточник, а лишь позднее отражение древнего русского языка.

— Подождите, Александр Фёдорович! Вообще-то санскрит положил начало всей европейской цивилизации. О русских тогда и слыхать не слыхивали. — Ромка так же, как Петров, совсем не собирался слушать меня и соглашаться со мной.

— Ром! О цивилизации давай позже поговорим. То, что ты называешь европейской цивилизацией, совсем недавно из таких, как Лёня, абажуры делало. Нашёл цивилизацию!

Казанцеву мой пассаж понравился, и он, покрутив поставленную перед ним тарелку с овощами, удовлетворительно кивнул официантке, но есть не спешил.

— Так вот! — продолжил я. — В санскрите русские слова уже очень искажены. Я как-нибудь расскажу вам подробней. Давайте начнём с русских слов. Вы про Бабу Ягу слышали? Что значит это имя?

Все молча смотрели на меня.

— Есть такое древнее русское слово — «га». Это «путь», «дорога» и даже «движение». Это слово образовано от тяжёлого дыхания. Понятно?

Все молчали.

— А что такое «я», или, по-русски, «й-а»? Это «вниз». Можете сами убедиться! Звуки «ай» и «йа» образуются, когда голова задирается вверх. Трахея перегибается, и звук обрывается. Поэтому всё, что наверху, — это «ай». Луна — Ай. Лёд — айс! Цвет снега на вершинах — вайт! И горы все «ай»: Ай-Петри, Айдахо, Айова, Синай, Алтай. А наш алфавит? Начинается с «ай» — «верх» — и заканчивается «йа» — «внизу». Что такое «яма»? А «якорь»? Поэтому слово «йа-га» — это «путь вниз»! Бабка топила свои жертвы в болоте! И может быть, не бабка, а старик. БабА — это и старик, и мудрец, и учитель! Это потом придумали, что она сжигала в огне. А знаете, почему? Потому что слово «огонь» — «о-га-но» — это от болотных огней. А смысл слова — «вокруг пути нет». Топкое болото! На болоте горели болотные огни, и пройти там было невозможно. Когда обычный огонь освоили, название с болотных огней перешло на него.

— Ну и что дальше? — Лёшка смотрел на меня с усмешкой.

— Что дальше? А как евреи зовут своего бога? Ягве? Яхве — это от еврейской шепелявости. У них даже «сикль» — это «шекель». А что такое Ягве? «Йа-га-ви»? Ну? Мозги есть? «Йа-га» — это жертвоприношение, а «ви» — жизнь! А почему Ягве? Потому что это культ жертвоприношения. Вы Библию читали? Кем был Авраам? Его хобби? Предмет его культа? Чёрным по белому написано, что он всю жизнь строил жертвенники и приносил жертвы! Отсюда и слова «йа-га-мон» — тот, кто жертвует. Гегемон! И «мон-йа-га»! Маньяк! Убийца. Русский язык — это язык смыслов!

— Так, может быть, Баба Яга произошла от еврейского Ягве? Русское имя Иван — это же еврейское имя? — Петров никогда со мной не соглашался.

— Иван — это имя библейское. При чём здесь евреи? Само слово Библия — это слово русское. «БабА-илия» — «учение о боге». Что такое «бабА»? Ну, Серёжа? «Ба» — это на всех языках «ба». Хоть «ибн», хоть «бэн», хоть «абу», хоть «батоно», хоть наше «батя». «Ба» — это соитие, а «ти» — делать. Батя — это тот, кто тебя сотворил! Это понятно? А «бабА», — сделал я ударение на последнем слоге, — это тот, кто сотворил батю. Дед. Но «бабА» имеет ещё значение «учитель» и «учение». Баба Яга, она первична! Это потом появились всякие Ягве, Иеговы, Геенны и прочие жертвоприносители: игемоны и маньяки.

— Ну а почему ты считаешь, что Баба Яга не могла перейти из других языков? — настаивал Петров.

— Потому что Баба Яга — персонаж дохристианский, языческий. Язычество, Серёжа, — это то, что устно передавалось. Языком! «Я зычу»!

— Господи, да христианство внедрялось сотни лет. Всё могло за это время перейти из одного в другое, — не унимался Петров.

— Ладно, Сань, давай про жертвы доскажи — и идите работать, — вмешался в спор Казанцев.

— Так вот, — повторил я уже без прежнего воодушевления, — я считаю, что корень «яг» — один из тех, самых первых корней. «Йа-га» — «путь вниз», жертвоприношение в болоте. И такие слова, как геенна, гегемон, игемон, Яхве, Яков — это всё производные от этого древнерусского корня.

— А коньяк? — не стерпел Шамиль.

— Коньяк — это провинция, которую населяли древние славяне. Там французы не произносят звук «га», хотя в названии пишут. Это местность, которую огибает речка Шаранта. Поэтому и «ко». Круглая. Я потом для тебя ликбез проведу. А еврейское название бога Яхве — это два древних русских корня: «яг» и «в». Жертвоприношение. Русский язык первичен, это потом евреи всё переняли и всё перековеркали. Если вы умные ребята, поймёте!

— А гегемон — это тот, кто сжигает, — поддержал меня Петька Гаврилов, который давно слышал мои рассуждения и сейчас засвидетельствовал свою осведомлённость.

— Да! Только первую «г» не нужно читать. Я уже объяснял. Получается «егемон», то есть «мон» или «ман», который приносит жертву. Это же настолько очевидно, что нужно обязательно получить университетское образование, чтобы этого не понимать!

— Да! — Казанцев принялся за овощи и, пережевывая их, говорил с набитым ртом: — Всё это интересно, но неубедительно. Это получается, что ты, Юрченко, один умный, а остальные все дураки? Один ты знаешь, а остальные тупые?

— Не только я один. Салим со мной согласен.

— А! Учёный татарин! Вот откуда это у тебя? — произнёс Казанцев с нескрываемой злой иронией.

Салим симпатизировал коммунистам и был идеологическим противником Казанцева.

— Да, и он тоже. Он совсем неглупый человек.

— Он умный, — вставил Шамиль. — Весь ЦК Узбекистана развалил и к нам смылся…

— Было бы побольше таких работников, СССР бы сохранили. Он хоть головой думал, а не жопой.

Мой выпад Казанцева задел, и он со злобой приказал мне:

— Иди работать. Сидишь тут!

Он грязно выругался.

Я встал, поправил брюки и, вполоборота глядя на Лёшку Казанцева, спокойно сказал:

— Могу добавить, Алексей Георгиевич, что, когда игемон злится, он превращается в маньяка. Поэтому, когда игемон жертвует, это почётно, а маньяк — недостойно такого большого начальника, как вы! Честь имею!

Гордо подняв голову, я под смех друзей быстро вышел из столовой, не дав возможности оппонентам ответить.

После обеденной ругани я продуктивно поработал, забыв на время о конкурсе. Перед самым окончанием рабочего дня по внутреннему телефону позвонила секретарша Казанцева, Юлька, и попросила зайти.

Вместе со мной пришли Ромка Галицкий и Петров. Приставной столик был уже накрыт: постелена скатерть, разложены приборы, расставлены хрустальные бокалы, в большом блюде нарезаны деликатесы, в высокой вазе красиво уложены фрукты. Казанцев любил застолья и всегда подходил к этому основательно. Вот и бутылку красного вина он с большим удовольствием откупоривал подаренным ему заморским электронным штопором, который, солидно жужжа, с лёгкостью выкручивал из бутылки любую, самую тугую пробку.

— Ну что, цари? Как царствовать будем?

Ромка с Петровым заулыбались.

— Саня? Ты тоже в цари собрался?

Я взял стул, отодвинул вазу с фруктами и уселся с торца приставного стола лицом к Лёшке Казанцеву.

— А что я, рыжий?

— Ты же грек! А зачем нам ещё и грека в цари двигать?

— Я гражданин Российской Федерации!

— И что? Каждая кухарка может управлять государством?

— Алексей Георгиевич, я не каждая и совсем не кухарка.

— Ну это как посмотреть… — Казанцев ехидно засмеялся.

Он наклонился в нашу сторону и, взяв бутылку за самое донышко, налил вино в фужеры.

— Давайте, цари, — снова засмеялся он. — Отметим наступление новой эры государственного управления.

Мы звонко чокнулись, и я пригубил бокал. Вино было вкусным. Казанцев любил вино, знал в нём толк и закупал целыми коробками.

— Сань, давай ты, — обратился он ко мне. — Что ты обо всём этом думаешь?

Я задумался. К этому моменту я уже стал понимать, что все мои переживания, все наивные мечты о троне выеденного яйца не стоят. Соискателей было так много, что выиграть в этой гонке невозможно.

— Я думаю, нас это не коснётся. Это очередное нововведение, как когда-то сенаторы, федеральные округа, полпреды, госсоветы и подобные эквилибры. Наверное, президенту хочется подстраховаться. А может быть, для начала слиться с народом, который потом выберет его. Вы же понимаете, что ни один дурак власть не отдаст. Власть — это… — Я задумался, чтобы найти удачное сравнение, но не нашёл. — Власть — это власть. Только ты её из рук выпустишь — сразу всё. Уже не ты решения принимаешь, а принимают их за тебя. И из чужих рук тебе её не достать. Волшебная палочка!

— Думаешь, всё спектакль?

— Ну не совсем спектакль. Соберут социологию. Идеями разживутся. Там в анкете есть графа про развитие государства. Все будут вносить предложения. Может быть, кто-то что-то дельное придумает. И пойдёт наше Богом хранимое Отечество к новым вершинам и горизонтам. Ну и легитимность тому, кто будет венчаться. Народ выбрал. А Бог одобрил.