Золотая петля Кызыргана

«Он, наверное, под комбинат копает, – делал выводы начальник Гришкиной безопасности, – там-то есть за что ухватиться. Вон какое хранилище под Кемчугом отгрохали. Нет на них управы, это вам не наши «хвосты» от промывки породы».

– Ты меня удивляешь, Ждан Сергеевич, не хватает нам ещё с комбинатскими схлестнуться. Хорошенько проработайте нужные документы, карты. Помни, что два медведя в одной берлоге не живут.

– Какие же мы медведи с «Электрохимом», в этой паре на медвежонка и тянем. – Ждан Сергеевич заставил себя улыбнуться через силу.

– Ну не кисни, медвежонок, а всё-таки смотри мне, чтобы без конфликтов.

2

С некоторых пор Ветлицкого одолело беспокойство. Вроде никаких внешних изменений: город как город, люди, как люди, а вот вроде присматривается к нему кто-то, словно на верёвочке ведёт. Он уже все приёмы раскрытия слежки из кинофильмов и книг вспомнил, да и с чего за рядовым учителем-репетитором следить? Может, кто из его учеников на экзамене лопухнулся и ему хотят отомстить, а может, «коняевские» червонцы зашевелились? Так ему по-всякому меньше всех досталось, вот бы и начинали с физрука или этого фантазёра Старцева.

И Ветлицкий вспомнил, как они вырыли захоронку купца Коняева под полом его сгоревшей избушки на заимке в тайге, мешочек золотых царских червонцев, разделили по-братски, вроде никого не обидели. Физрук свою долю через материного брата, бывшего начальника магинской тюрьмы, реализовал. Старцев по своим каналам сбыт организовал через подпольных стоматологов и ювелиров. Он всё-таки тёртый калач, постоянно среди мутной публики крутится, а Ветлицкому за полцены Алексей Николаевич помог его долю сбыть, всё через того же дядю-полковника. Надо при случае спросить у физрука, никто на него не вышел, после истории с коняевским схроном? Физрук Ветлицкому не встретился, зато Старцев сам нашёл Андрея.

– Послушай, Ветла, здесь наклёвывается одно дельце, ты думаешь мне компанию составить, в мероприятии с Иваном Тимофеевичем?

– У тебя уже компания, «Старцев и К°»?

– А как хочешь называй, но кажется мне, что Иван Тимофеевич уже дозрел. – Собкор пощёлкал пальцами. – И пора вести бычка на верёвочке к месту захоронения…

– Какого захоронения? – не врубился слушавший вполуха своего предприимчивого друга Ветлицкий.

– Какого, какого, узнаешь со временем, а Ивана Тимофеевича я почти убедил. Пора брать быка за рога.

– Так быка или бычка? Знаешь, старче, как бы тебе рога не обломали. Сам говорил, что не очень-то доверяешь этому старообрядцу.

– Не скажи, они люди слова, если что делают, то головы не теряют.

– Смотри, Гера, как бы нам свои подобру-поздорову унести.

– Уже струсил, ещё и не начинали, а ты уже отходную запел.

– Отнюдь, я почему к тебе-то пришёл?

Старцев потер ладонь об ладонь, словно собирался ударить по рукам, заключая очень нужную сделку:

– Уже интересно, хоть какой-то просвет в конце тоннеля намечается.

– Не просвет, а наоборот, затемнение. Стал я чувствовать себя не совсем в своей тарелке. Жене ничего не говорю, только ощущение такое, вроде следит за мной кто-то. Как твоего бычка на верёвочке водит.

– Следит, говоришь? – Старцев поцокал языком. – Слежка во все времена была делом хлопотным и дорогим, поэтому кому ты, Ветла, нужен? Ты что, пахан какой, глава шайки, а может, резидент иностранной разведки? Ха-ха-ха! – Старцев расхохотался. – Уморил, так уморил. Нужный ты обществу человек, то за тобой сокамерник Пьяный хвостом таскался, теперь вот новая напасть.

– Тебе смешно, а мне совсем не до смеха.

– Ты хоть жене о своих подозрениях не рассказывай. Зачем пугать женщину всякими домыслами? Да я просто, для подстраховки с тобой посоветоваться хочу. – Ветлицкий специально медлил, чтобы Старцев съехал со своего весёлого тона, если это коняевских червонцев касается, то мы с физруком через его дядю, полковника полиции, обмен вели. Тот всё-таки начальником тюрьмы до пенсии числился, а вот ты со всякой шушерой вязался. Вполне мог засветиться.

– Пожалуй, это другой коверкот, уговорил. Хочешь, я за тобой послежу, может, опять, как того топтуна, изловим?

– Походи, сделай милость, только как ты походишь, если из своей «Нивы» не вылазишь? Ты и без этого на работе не очень-то исхудал, а теперь и вовсе килограмм с десяток лишних в свой актив набрал.

– С десяток, не с десяток, а слегка подправился. Тебе сейчас в какую сторону?

– Домой.

– Выходи из редакции, потолкайся на крыльце и двигай в направлении торгового центра. Мне из редакции хорошо за улицей наблюдать, а в торговом – толпа, перебросимся парой слов незаметно, оценим обстановку, а дальше видно будет по обстоятельствам.

– Ловкач же ты, Герман… по обстоятельствам, ты случайно с собой из огнестрельного ничего не носишь?

– Нет, у меня газовый баллончик.

– В торговом центре нельзя газ распылять.

– Можно подумать, что стрелять позволительно. Давай выходи на проспект, а я в окно посмотрю за твоим передвижением, а после и выйду… следом.

Чувствовалось, что Старцев попал в родную стихию. Он, кажется, даже свой намечающийся животик подобрал. Проходя мимо, Ветлицкий не удержался, чтобы не хлопнуть собкора по «комку нервов», как говорил один из персонажей известного кинофильма.

– С таким «багажом» я бы тебя тогда, на скале, не удержал.

Выйдя на редакционное крыльцо, Ветлицкий специально немного потоптался перед витриной, где был вывешен свежий номер «Енисея», и не спеша двинулся вниз по проспекту, в сторону торгового центра. Шёл и старался не оглядываться, хотя всё-таки посматривал крадучись по сторонам. Около почтамта, на автобусной остановке, сделал вид, что вытряхивает из кроссовка камушек. Тут он уже дал волю своим наблюдениям. Люди толпились, передвигались туда-сюда. Каждый был нацелен на свои дела, вроде ничего подозрительного, правда, невдалеке замаячила фигура Старцева. В универмаге они встретились за колонной торгового зала, и Герман предложил Ветлицкому ещё раз прогуляться в сторону железнодорожного вокзала.

– А то я не могу понять, вроде бы все подозрительные и все за тобой следят. Андрей незаметно кивнул и направился куда ему предложил Старцев.

Уже подходили к вокзальному скверику, когда Ветлицкий услышал свист, оглянулся и увидел, что его друг держит за шиворот какого-то шкета.

– Этот гусь за тобой шнырил. Давай-ка в скверик зайдём. Собкор приобнял пойманного им паренька и чуть не на весу потащил к лавочке за кустами, тем более опыт в общении с такого рода публикой у Германа уже был. Пойманный злоумышленник не создавал впечатления какого-нибудь правонарушителя, но Старцев отнюдь не придерживался такого же мнения.

– Рассказывай, мил человек, с какого ты перепуга таскался за моим знакомым?

Паренёк молчал и только вертел головой, словно высматривал кого-то.

– Да он, Герман, не расколется. По виду – шпана, а у тех круговая порука.

– Тогда в «ментовку» сдадим – и взятки гладки. Ну-ка, Ветла, обшарь карманы у этого Павлика Морозова. – И, не дожидаясь помощи друга, сам быстренько обхлопал свободной рукой штанины пойманного им паренька.

– Пусто, а кошелёк Андрюхин где?

– Какой кошелёк?

– Не знаешь, выбросил не иначе, тогда поведём его без дальнейших пустых разговоров к нашим правоохранителям. Те живо с ним разберутся.

– Да не брал я никакого бумажника.

– В полиции разберутся, знаком ли ты с частной собственностью этого гражданина или нет. Как звать-то?

– Тодик.

– Собака, значит?

– Тодик – это погоняло такое.

– Ишь ты, за что же это тебе такую неуважительную кликуху дали? А вообще-то подходит. Сидел, что ли? «Тюрьма-старуха, дай кликуху».

– Да нет, просто я Толик Димаев, а сокращённо – Тодик!

– Всё равно кличка собачья, и с какого перепуга ты, Тодик, за нами увязался? Больше заняться нечем? Говори по-хорошему и топай до «хазы»: помнишь тётеньку Мордюкову?

– Никакой я Мордюковой не знаю.

– А кого знаешь?

Странно, только паренёк вёл себя вполне терпимо, не пытался вырваться из лап Старцева и даже вроде бы осмелел, поняв, что бить его здесь не будут.

– Так начнёшь колоться? – Герман сделал страшные глаза: – Начнёшь или нет, Тобик?

– Меня дядя Ждан попросил дружбана выцепить, тогда он со мной рассчитается по полной.

– Какой такой дядя Ждан? Чудно как-то: ты – Тобик, дядя – Ждан, семейка, надо понимать, не из козырных.

– Да никакой он мне не дядя, просто работа у него такая, в «Золотом поясе» чего-то делает.

Ветлицкий с недоверием посмотрел на паренька, Герман тоже расслабился, а пленник неожиданно крутанулся и вчистил по аллейке на проспект. Наши «следаки» опешили, и не столько от того, что их арестованный сбежал, сколько от того, что какой-то неизвестный дядя Ждан приказал следить за Ветлицким, а главное, что «дядя» этот работает в ведомстве у Григория Николаевича Сапрыкина.

– Я тебе говорил, Ветла, что у Грини Сапрыкина не всё чисто.

– С чего ты взял? – Андрей уже пожалел, что попросил Старцева об одолжении, помочь выявить слежку. Теперь думай, с чего это Сапрыкин взял их на заметку. «Может, не поверил, что я к нему за деньгами для издания книжки стихов приходил, так всё равно не дал, и что можно выявить от разового посещения конторы «Золотого пояса», скорее свою службу безопасности решил потренировать, а то пухнут от безделья».

Глава 8. Нежданные гости

Эпизод в богатой биографии обоих добытчиков был, конечно, плохоньким и не стоил внимания со стороны и журналиста, и литератора, но Старцев решил, что делу надо придать ускорение, а заодно и Плотников пускай к Ветлицкому притирается, а чтобы не откладывать дела в долгий ящик, после стычки с сапрыкинским осведомителем наши «туристы» поехали к Ивану Тимофеевичу.

Трасса до Сосновска была отличной. Пока она шла по степи, окружающий пейзаж удивлял степными «блюдцами», затянутым по окраинам камышом и рогозом, последними стаями перелётных птиц, лёгким ветерком, пропахшим запахом полыни и богородской травы, но, постепенно заходя в предгорья Саян, увалы становились на изломе лучей восходящего солнца то синими, то сиреневыми. Какая-то печаль засыпающей природы сквозила в окружающем пространстве.

В одном месте дорога была прорублена по склону мраморной горы. Из-за этого в недавнем прошлом развернулась целая дискуссия: строители настаивали для скорейшего ввода объекта в строй взрывать мраморную скалу и вести путь к намечающемуся строительству выше по течению Енисея едва ли не крупнейшей в мире гидроэлектростанции, а ревнители природы и те, кто имели намерение добывать здесь мрамор, были категорически против. Скалу всё-таки решили рвать, и мраморный монолит покрылся микроскопическими трещинами, что заметно снижало ценность добываемого отделочного камня.

Так и появился этот многотрудный путь, проложенный между Енисеем с одной стороны и склоном уникального мраморного массива с другой, к посёлку гидростроителей, за которым эти самые умельцы возвели свою гидростанцию. Наконец старцевский «Вазон» въехал в настоящую тайгу. Сам владелец автомобиля, уже не раз побывавший в здешних местах, больше смотрел на дорогу и поминал недобрым словом водителей большегрузов, которые раскатали трассу, когда строили хранилище отходов от местного электрохимического комбината, и после, когда стали завозить туда объёмистые железные бочки с этими самыми отходами.

– Совсем убили дорогу! – выругался Старцев, сворачивая на асфальтированный просёлок.

– Смотри-ка, главная дорога никудышная, а здесь асфальт.

– Он и на прежней дороге был, да большегрузы его по сторонам растащили, а этот «аппендикс» на заводскую дачу ведёт, где начальство химкомбинатовское со своими гостями отдыхает.

– Дача?

– Да, урочище Кемчуган. Остряки этот райский уголок «Кетчупом» прозвали, вроде как прикололись.

– Весёлые, видать, здесь люди отдыхают, только непонятно, вроде бы дача для отдыха создавалась, а под боком хранилище химических отходов.

– Тогда никакого могильника не было, – резюмировал Старцев. – Сами отходы на Урал отправляли по Транссибу, впрочем, тоже опасно, сойдёт состав с рельсов, тут тебе и до второй Кыштымской трагедии недолго, а дороговизна, денежки за перевозку ты учитываешь, Ветлицкий?

– Мне-то чего их учитывать, если на Урал гоняли, значит, овчинка выделки стоила.

– Овчинка-то стоила, и немалых денег, заодно и в Тимофеевиче у них нужда отпала. Да сейчас сам всё увидишь и поймёшь. Старик места себе не находит, засобирался удочки с Кемчуга мотать.

Впереди замаячил забор и ворота с проходной будкой, из которой вышел молодой человек и, узнав Старцева, всё же строго спросил:

– К Ивану Тимофеевичу?

– К нему, болезному.

– Тоже нашёл болезного, да он ещё нас переживёт, – отворяя ворота, заметил охранник. – Правда, последнее время больше стал на колени жаловаться, охромел на обе ноги, а то и понятно, ты с его побегай по тайге, попромышляй, так не только колени, а даже ноги протянешь.

Старцев оставил машину возле будки, и двинулся вглубь двора.

Лесная фазенда для отдыха заводчан представляла собой несколько отдельных строений, срубленных из добротного кедрача, возведённых в древнерусском стиле, и только флигелёк в стороне от основных строений брусовой. Из него-то навстречу гостям, явно нежданным, и вышел крепыш – среднего роста мужчина, по всему видать, в годах. Рыжеватая, с проседью, борода выдавала в нём человека, с определённым укладом жизни и, скорее всего, опытного таёжника.

– А-а, гости дорогие, – только и произнёс старик, а Старцев, изображая из себя знатока определённого этикета, не полез обниматься, но крепко, обеими руками, потряс протянутую руку хозяина. Ветлицкий не стал подражать Герману, хотя и он поздоровался, пожав руку, вышедшему им навстречу пожилому мужчине.

– Ветлицкий Андрей, учитель школьный, хотя теперь он больше репетиторством подрабатывает. Да я тебе о нём, Тимофеевич, рассказывал, – разговорился Старцев, – тоже большой любитель путешествий, русской словесности и даже пишет стихи.

– Знамо дело, сейчас только ленивый этим делом не занимается, а в пору моей молодости грамотёшки у людей маловато было.

– Ты совсем в старики записался, Иван Тимофеевич.

– В старики, говоришь. Рад бы ещё покозликать, а ноги требуют, сиди, мол, старый пень, где стоишь. Ладно, пошли в мои хоромы. – И бородатый мужик заковылял в свой флигелёк, причём походка у него была действительно неважнецкая. Здесь и несведущим в медицине становилось ясно, с таким здоровьем себя поберечь надо, а по горам он и вовсе не ходок, да ещё за какими-то мифическими захоронками.

– Вы посидите, а я пойду, скажу Володьке, чтобы движок запустил, а то наш «Кетчуп» на автономном питании, электролинию по тайге подвести не удосужились.

– Вдоль дороги можно было столбов наставить, – угодливо вставил реплику Старцев, – хотя и с генератором тоже ничего.

– А ты думал. – Герман подмигнул другу. – И вообще я не пойму, где Тимофеевич шутит, а где всерьёз ведёт разговор, хотя ходок из него действительно слабоват, тут мы ему и поможем, мотай на ус, флибустьер.

– Пират здесь скорее ты, чем я, – заметил Ветлицкий.

– Ты – я, вот и свет дали, помогать Тимофеевичу не лезь, он сам угощать будет. Правда, теперь его можно считать больше мирским человеком, чем по вере его, но посуду для себя собственную имеет, блюдёт обычаи предков.

За импровизированным чаепитием Старцев завёл разговор о поездке в «таёжный тупик», как выразился о заимке Лыковых бывалый журналюга.

– Ни в какой тупик, Герман Николаевич, ездить не надо, туда лучше по воде добираться по Большому Абакану на Еринат – это речушка такая. – Подкладывая копчёного балычка в тарелки проголодавшихся собеседников, старик хитро посматривал на обоих, из чего Ветлицкий сделал вывод, что хозяин действительно не так прост и Герману стоило его опасаться, тем более дело щекотливое и неоднозначное. – У меня несколько схронов по тайге было. Сам Карп Осипович и его сыновья материалом добытым делились неохотно, только без провианта охотничьего в тайге не проживёшь, а ведь тридцать лет без связи с людьми, будь ты хоть трижды хитрым и умным, на печке в лесу не просидишь. Вот у нас и возникла эта связь, до половины пути они свой товар доставляют, а верхнюю часть я осиливаю. Так что всё по-честному. Может, и до сей поры такая связка существовала бы, да подвернулся такой же вот писатель, как и наш Герман Николаевич, корреспондент Васька Песков.

– Я знаю. В «Комсомолке» очерк выложил «Таёжный тупик», – вставился со своими познаниями в деле таёжных отшельников, Андрей.

– Выходит, вполне вероятно, что ещё до Пескова к ним различные болезнетворные микробы попадать могли?

– Может, и правда, а возможно, и нет. Теперь определи, попробуй.

– Стресс у них получился, – налегая на таёжные деликатесы, вставил своё словцо Герман. – Я туда от своей редакции с Тулеевым, губернатором кемеровским, на вертолёте летал, а главное, от облегчения жизни.

– То-то вы всё «обобщили и углубили». Самолёты-то они и прежде видели, и ступени от ракет с Байконура прямо над Лыковыми сбрасывали, – не выдержал Андрей.

– Да что теперь об этом говорить. – Иван Тимофеевич, разливая очередную порцию чая, криво усмехнулся в свою рыжеватую бороду. – Одна Агаша осталась, да мой схрон последний, за Оном, только люди, жадные до чужого добра, как рассуждали, мол, у Лыковых за столько лет жизни в тайге добра этого, что блестит, накопилось видимо-невидимо. Тут ведь как, если по-деловому, по государственному рассудить, так золота этого у нас хоть лопатой греби, на тыщу лет хватит. Но мы не можем по-деловому, у нас ещё с царских пор каждый купчик-голубчик привык под себя грести. – Иван Тимофеевич, словно ожидая одобрения своим словам, посмотрел на гостей. Гости молчали, боясь остудить пыл старика неосторожным словом. Видя, что его речь нашла понимание, егерь продолжал: – Купцы, они сперва пенки снимали, жильное золото, оно больших затрат требует, техники разной. Шахты бить не каждый на такое пойдёт, а по рекам песок мыть – это всегда пожалуйста. Намоет такой жох пуда два – и загулял. В наших краях что копытовские, что коняевские прииски – всё хозяева прогуляли. Мне ещё дедок один рассказывал. Оно и сейчас находятся чудаки, по тайге шастают в надёже клады отрыть этих лихоимцев. – Герман с Андреем переглянулись, что не ускользнуло от внимания умудрённого жизнью старика. – Вот-вот, и вы думаете, что неплохо бы урвать такую захоронку от старого режима. Пропили купчики свои капиталы, а на то, что не пропили, не прокутили, Советска власть свою лапу наложила. Понятно теперь – на «может» нет надёжи. – Слушатели молча закивали головами, мол куда понятней. – То-то и оно, так что слушайте, что старшие говорят, да на ус мотайте…

– А говорят, что коняевскую заимку напрочь сожгли, – вставился Ветлицкий, за что и получил исподтишка тычок в бок от Старцева.

– Говорят, что в Москве кур доят. – Иван Тимофеевич тяжело поднялся с лавки и махнул рукой. – Ступайте с Богом, Володька ворота откроет без обыска, теперича брать у нас нечего, я уже какой день в тайгу ни ногой и на речку – тоже.

Распрощались без взаимных любезностей. На обратном пути Герман больше помалкивал, хотя и попрекнул Ветлицкого, зачем он влез с пожаром на коняевской заимке. Андрей тоже несклонен был к философствованию. Ему не очень-то нравилось подобное мероприятие, но Герман, кажется, закусил удила и не на шутку решил впрячься в дело поездки за «золотым руном» Ивана Тимофеевича.

– Старик, вишь, тоже себе на уме. Прошлое его не ясно, где он был, кем работал? Больше на тайгу упирает, мол, таёжник, а таёжник – это, Ветла, не профессия, а призвание. За призвание у нас денег не платят, да и прежде не платили. Вот у тебя, Ветла, какое призвание?

Ветлицкий поморщился:

– Я, вообще-то, учитель.

– Учитель – это специальность, и ты от ответа не увиливай.

– Могу стихи писать.

– «Могу стихи писать», – передразнил Старцев своего спутника. – Так и скажи, мол, призвание у меня быть графоманом.

– Не совсем графоманом, меня Роман Лунин в Москву от Красногорского края отправлял, на Всесоюзное совещание молодых литераторов, вместе с долганской поэтессой Дусей Аксёновой и прозаиком Женькой Поповым.

– Незаметно было, чтобы вы со своим Женькой столицу нашей Родины удивили, а того и вообще в диссиденты записали, насколько я знаю.

– По Женькиной глупости и записали, в альманах «Метрополь», кажется, попал. Я тоже мог там оказаться, да только Попов мне говорит, что тебе, мол, рано. Ты лучше съезди в магазин на Горького, теперь она Тверской именуется, да купи себе пишущую машинку, а то пишешь чуть ли не гусиным пером, а в редакциях таких Несторов-летописцев не уважают, только если сильно талантливый, тогда, может, и пропустят.

– А ты, Ветла, видать, не сильно талантливый, если вместо того, чтобы народу глаза в забугорных альманахах открывать, за пишущей машинкой на Тверскую попёрся. – Старцев сосредоточенно крутил баранку своей «ласточки» и не упускал момента подтрунивать над невезучим поэтом.

– Я вообще считаю, что меня не столько Попов, сколько Бог отвёл от этого диссидентского альманаха. У Женьки потом набор его книги рассыпали. Из Союза писателей попёрли, не знаю, как он все годы до перестройки жил.

– Не знаешь, зато теперь Попов на коне, а ты по-прежнему у литературных мэтров на побегушках бегаешь, – усмехнулся Старцев, сбрасывая газ, потому что уже въезжали в город.

– Где ты видел в нашей дыре литературных мэтров?

– Ну, не у литературных мэтров, так у Минкульта на коленях каждый сборник выпрашиваешь, а они тебя пинают под зад и делают вид, что такого литератора, как Андрей Ветлицкий, не знают.

– Потому что я перед ними не пресмыкаюсь.

– На здоровье. К памятнику Пушкина, на Тверской, небось подходил, примеривался?

– Подходил, но не примеривался. Нам на Пушкина ровняться рановато.

– Или уже поздновато, где тебя высадить, светило ты наше литературное?

– А хотя бы и здесь. – Ветлицкий облегчённо вздохнул. Прямолинейность Германа действовала ему на нервы. «Если такой правдоруб, то не блуди по тайге в поисках того, чего не терял, а твори во славу родного Отечества, – высокопарно думало «литературное светило», – бери пример с того же Василия Пескова, сумел же рядовой журналист подняться до уровня…» – дальше Ветлицкий не мог сообразить, до какого же уровня поднялся автор «Таёжного тупика», если после его очерков о таёжных отшельниках почти все они вскоре повымерли один за другим. То ли им инфекцию посторонние люди занесли, то ли ещё по какой причине, но в живых осталась одна Агафья Лыкова, и то потому, что над ней кемеровский губернатор личное шефство установил. «Лыковы, ладно, а вот как бы теперь от предложения Германа отбояриться? – думал Андрей, отправляясь к себе, верней, на квартиру своей второй жены Валентины Дмитриевны, тоже учительницы литературы. – Правильно Валя говорит, что давно пора перестать за этим Германом таскаться, потакать осуществлению всех его авантюрных планов. Пускай кемчугский егерь выгребет своё золотишко из тайника, а дальше что? По виду не скажешь, что Иван Тимофеевич простак, физиономия та ещё. Станет он с нами по-честному делиться? Нет, не станет, сунет, скорей всего, как собакам кость, если вообще не пошлёт куда подальше».

Прохожие с удивлением поглядывали на странного пешехода, который, идя, разговаривал сам с собой чуть ли не в полный голос. Андрей тоже стал замечать за собой такую привычку, но избавиться от неё не мог, да и с кем ему было разговаривать: жена если не на работе, то вечно за школьными тетрадями просиживает; с учениками, с которыми он репетиторством занимается, тоже не поговоришь по душам. Вот и бубнишь сам себе под нос, сам с собой, чуть ли не вслух, мыслями делишься, а всё почему, да потому, что пора своей головой больше думать. Не зря Валентина говорит, что Герман на меня плохо влияет. Герман – плохо, а кто хорошо? Вспомнилось, как по подсказке Мирры Нестеровны попёрся в Магинск, к этому комсомольцу бывшему, Грине Сапрыкину. Был в той поездке и свой плюс, навестил город детства. «Ах, детство, золочёное колечко, давно пора, а с пальца жалко снять, – как говорила одна даже не поэтесса, а поэтка, но ведь кому-то пришлись по душе её бесхитростные строки. – Есть милый дом, над голубою речкой, да где теперь ту речку отыскать?» – У него тоже некогда был «милый дом, над голубою речкой», и дом был и речка, тогда ещё голубая, как мечта, бабушка была в его детстве. Дом большой, старый, чем-то напоминающий наседку, громоздился нескладно на окраинной, пристанской улице. Та улица, – насколько помнил Андрюшка, – кособока, отчего на одной из обочин в дождливый день вечно торчали телеги несчастных возчиков. Мальчишке нравилась их улица, зигзагом сбегающая к пристани, нравились летние речные сумерки с первой звездой над плёсом, далёкой, как огоньки бакенов на излуке, с простенькими и ржавыми, как бабушкин угольный утюг, катерами в затоне. Андрейка вечно сидел бы вот так, на лавочке, у ворот, вжимаясь в тёплые, накопившие за день солнечного тепла доски. – Неужели это всё было когда-то в жизни у Андрея? Иногда за бабушкой заезжал на телеге её деверь Николай Фёдорович и увозил на соседнюю улицу, погостить: