Золотая петля Кызыргана

– А ты, Гера, ничуть не меняешься и от манеры своей дурацкой из мухи слона делать совсем не избавился. – Наворачивая жаркое из свинины, полуголодный учитель старался вызвать собеседника на откровенность, но тот вроде бы и не собирался сразу раскрывать свои планы.

– Жизнь заставляет держать нос по ветру, – всё-таки не удержался собкор. – Пошли на лоно природы.

Ветлицкому было слегка жаль так и недоеденного дармового обеда, но любопытство пересилило чувство голода, и Андрей, уже дожёвывая на ходу, мысленно проклинал себя, что позволяет Старцеву опять втянуть себя в какое-то подозрительное предприятие, хотя в душе он надеялся, что все собкоровские химеры – простой блеф, ко всему выходило, что к Сапрыкину наш литератор съездил зря. С таким же успехом он мог навестить мэра Магинска, их давнего знакомого, Виктора Петровича Хмурова, который слыл деловым человеком до мозга костей, правда, позднее погорел на том, что благословил своего охранника попугать начальника магинского «Водоканала», а у охранника совсем поехала крыша, и он вместо недруга Хмурова всадил в его шофёра очередь из калаша. Так что ещё одна ниточка к счастливой жизни у Ветлицкого оборвалась.

В редакционном сквере в этот послеобеденный час Старцев совершенно забыл, чего ещё совсем недавно весьма опасался, хотя и прохожие-то особо не наблюдались. Отдуваясь, журналист развалился на скамье, отчего Андрей сделал вывод, что обед собкору пошёл явно на пользу.

– Слушай, – Герман ещё разок огляделся, вроде для подстраховки, – у Григория Николаевича я был просто для отвода глаз, заодно и пронюхал, где у него свои балки́ имеются, правда, пришлось ещё и в Интернете пару деньков посидеть, глаза попортить, а также повидаться кое с кем, но не в этом суть вопроса. – Старцев неодобрительно посмотрел на собеседника. – Да ты меня не слушаешь, Ветла?

– Слушаю, слушаю и уяснил только одно, что ты, Гера, недавно плотно пообедал, а ещё в Интернете глаза портил.

– Плотно, да я два дня сидел на диете, голодом, можно сказать, себя морил, а проще испытывал, как это верующие люди могут такое переносить, неделями слабо кушать.

– С чего это ты, Герман, стал таким набожным?

– На всякий случай, хотя я тебе о другом хотел поведать: наклёвывается перспектива подправить ход исторических событий, и если повезёт, то слегка улучшить своё материальное положение.

– И улучшай на здоровье, кто тебе не даёт, а что до хода исторического процесса, так он меня вполне устраивает.

– Узко мыслишь, дело не столько в ходе этого процесса, слышал, поди, что история не столько учит, сколько наказывает за незнание её уроков.

– Да, нечто подобное. – Ветлицкий откровенно зевнул. – Прямо в сон клонит, Гера, от таких витиеватых речей. От меня-то ты чего хочешь, опять по горам лазить да землю кубометрами ковырять?

Вызывало подозрение, что такой язвительный и прямой человек никак не может объяснить, в чём суть дела, всё ходит вокруг да около. Андрея вообще удивляла иезуитская манера собкора доставать собеседника своими пассажами. Однажды он решил поведать об истории поступления на журфак, так начал чуть ли не с времён Александра Первого и восстания декабристов. Заставил выслушать, как декабристов загнали в сибирские рудники, какого рода деятельностью они занимались в Иркутске, факультет журналистики, на который поступал Старцев, как раз относился к Иркутскому универу, а на истории приезда в Сибирь жён этих самых декабристов Ветлицкий уже не выдержал, пришлось оборвать друга на самом интересном месте клятвенным заверением, что Андрей тоже был в курсе, как этих бедных дворяночек мытарили, но и самому начать пересказывать содержание кинофильма о вояже жён декабристов в царство льда, холода и чиновничьего беспредела. Тогда Герман перекинулся к рассказу о своём знакомом доценте местного университета, чуть ли его однокурснике Валерии Павловиче Прищепе.

– Если он твой сокурсник, то чего ты его по имени-отчеству навеличиваешь? – допустил тогда неосторожность уточнить Ветлицкий, и Герман завёлся: «Да ты знаешь, где я, а где он. У него Евтушенко в друзьях, едва ли не в первейших, числится. Он о нём две монографии написал. Женька тоже наш, со станции Зима родом, иркутянин, поэму «Братская ГЭС», о наших гидростроителях, как монумент отгрохал. Не читал, небось?

– Почему не читал, только сомневаюсь, что сам Евтушенко у Прищепы в друзьях числится.

– А ты поменьше сомневайся. Вот будет окно в моём расписании – сведу тебя с Валеркой, он и твоё творчество может разобрать по косточкам. Да ваша председательница как-то на творческой встрече поведала, когда она стихотворение напишет, в первую очередь мнения Прищепы опасается.

– Ага, уже поверил, испугалась она твоего Валерия Павловича.

– Испугалась, не испугалась, а я её за язык не тянул.

И так могло продолжаться до бесконечности, только не на этот раз…

Глава 4. Ближе к делу

Судьба не всегда благоволила к Ивану Тимофеевичу, в миру Плотникову. Прежде чем оказаться на «Лесной даче», в простонародье «Кетчупе», от заводоуправления большого электрохимического комбината, Ванька, никакой он тогда был не Иван Тимофеевич, помотался с чужими людьми и по степям, и по тайге, а в последней обосновался капитально. Сроднился, можно сказать, стал понимать тайгу, как родную мать. Да за семью Иван Тимофеевич очень-то и не держался. С той, Великой Отечественной, его отец, знатный стрелок и разведчик, не вернулся. Сложил голову где-то в белорусских болотах, и пришлось Ваньке выживать как умел. Мать свою он схоронил уже в Сибири, сестрёнок в детдома определили, а сам сначала по пристаням и вокзалам околачивался, а после прибился к общине не то старообрядцев, не то староверов и крепко усвоил уставы, по которым жили святые люди.

Хотя вскоре, после войны, всё их святое братство распалось. Некоторые из братьев стали к водочке прикладываться и даже покуривать. Иван Тимофеевич такого себе не позволял, да и нужды в этом сильной не испытывал, тем более с семьёй у него не заладилось. Девчонка, к которой дружил, подалась куда-то в Забайкалье. Иван было двинулся за ними, но по пути отстал и осел сначала в Горной Шории, а потом и сюда, в Саяны, перебрался. Пристрастился для пропитания рыбалкой подрабатывать, в травах стал толк понимать, шишковать мог, да так, что ни кедру урона не делал и себя не обижал.

Позднее осел у Кемчуга, на лесной даче, заготовителем таёжных даров, коими угощал гостей из заводоуправления. Там и познакомился лесной человек с корреспондентом газеты «Енисей» Германом Старцевым. С подобными людьми Плотникову приходилось иметь дело, деловитыми, немногословными, хотя сам Герман Николаевич совсем отошёл от обычаев своих предков. Впрочем, компанейский характер собкора «Енисея» объяснялся его профессией, а учитывая, что Старцеву не единожды приходилось бывать на лесной даче Кемчуга, то времени, чтобы поближе сойтись почти по-родственному, у обоих единоверцев хватало. Это Иван Тимофеевич заронил интерес у собкора «Енисея» к теме наличия в этих местах золоторудных и россыпных месторождений такого полезного и дорогого металла. Людей испокон веков тянуло к золотым безделушкам и украшениям, а с тех пор, как золото стало эквивалентом в обмене и мерилом богатства, интерес к «золотому тельцу» вообще превратился в настоящую эпидемию. В долгих беседах двух друзей-единоверцев Иван Тимофеевич словно нарочно пробуждал интерес Старцева к данному предмету, намекая, что наступит время и они смогут приблизиться к осуществлению какой-то ещё непонятной, но уже желанной мечты. Тогда не придётся Старцеву ползать на коленях перед сильными мира сего, да и он, Иван Тимофеевич, заживёт по-другому.

– На Кемчуге жить можно, когда с комбината гостей нет. Я в тайгу хожу, грибы-ягоды собираю, заготовками на зиму занимаюсь.

– Что, без заготовок нельзя? – удивлялся Герман. – У хозяев твоих денег куры не клюют, небось управление всё в Москве, к нам только с ревизиями налетают, ревизоры хреновы.

– Дело не в деньгах, Николаевич. Таёжный продукт, он свой вкус имеет, запах, и польза от него, хотя о какой пользе говорить, если гости по бутылке коньяка примут – любую пользу заглушат, но меня не обижают. Завхоз ихний, Худяков, на что человек въедливый, а и то со мной спорить опасается, знает, что сама Татьяна Евгеньевна за меня горой. Та в домашних продуктах толк понимает, и частенько с собой я ей сумку собираю: балычка там копчёного, маралятины вяленой. Ты-то небось пробовал, Герман Николаевич, когда с ними гужевался.

– Не скрою, приходилось. Всё-таки мастак ты, Иван Тимофеевич, а вот медвежатины вкуса не ведал.

– Я, вообще-то, избегаю на медведя ходить, но когда приезжие завалят хозяина, тогда деваться не куда. Гости требуют, хотя мясо нужно с осторожностью готовить, разборчиво. Слыхал небось про трихинеллёз, та ещё зараза, а так мясо, как мясо, сластит, говорят. Я его не ел. По мне, и без медвежатины было чем вашего брата угощать.

Герман вспоминал разговоры с Иваном Тимофеевичем и утверждался в мысли, что старика вызвать на откровенность – непростое дело, а если бы он разоткровенничался, то не одну повесть о жизни егеря можно было с его слов написать.

Глава 5. И снова Старцев

– Начнём, господин поэт, с посещения тобой конторы «Золотого пояса»? Ты с какого дива туда попёрся, денег у Гришки Сапрыкина клянчить? – Герман Старцев ещё раз сытно икнул и с подозрением посмотрел на собеседника. Ветлицкого слегка покоробили нотки не то подозрительности, не то некого превосходства в словах собкора.

– Хоть ты, Гера, и призываешь к разговору начистоту, а сам, как полная Туманность Андромеды, со всей её инопланетной субстанцией, да будет тебе известно, что «Золотой пояс» я посетил по наводке Мирры Нестеровны, и Гришку Сапрыкина раскрутить на издание сборника стихов тоже не помешало бы, только что мне лично это даёт? Издам сборник, другой… Кумаева правильно говорит, что она ещё может понять тех, кто пишет стихи, но вот кто их читает, для неё полная загадка. Действительно, вот и задумал я взяться за роман или хотя бы на первый случай за таёжную повесть. Задумал-то задумал, а материала не очень, чтобы очень, хотя и вырос я, можно сказать, в предгорьях Саян, то есть под тайгой-матушкой.

– Да-а, таёжник из тебя слабый, можно сказать, никакой, дамский угодник! – Герман раскатисто засмеялся. – Так ты с Миррой решил у Сапрыкина деньжатами разжиться и курс молодого бойца пройти, а помнишь, как этот горе-бизнесмен подпил и объявил себя племянником губернатора Орлова?

– Не такой он и «горе-бизнесмен», как тебе кажется. Гришкина фирма, говорят, крепко на ногах держится.

– Да, крепко. Все реки по долине Теренсуга загадили.

– И я о том же, с экологией у бывшего секретаря райкома комсомола не лады, зато с чистой прибылью от добычи золота полный ажур.

– Ты меня, старче, для этого сюда позвал, чтобы предаваться воспоминаниям или наставления читать?

Герман понял, что его собеседник дошёл до кондиции и больше пускать пыль в глаза нет нужды.

– Позвал я тебя, Ветла, чтобы помочь нам обоим начать жить лучше обыкновенного среднего гражданина в нашей довольно-таки бедноватой республике.

– Хм. – Ветлицкий недоверчиво хмыкнул.

– Не хмыкай, а вникай в то, о чём я тебе сейчас поведаю. Очерки мои о таёжных тупиках, о Шаман-тайге – всё это вчерашний день. Ещё собкор «Комсомолки» Василий Песков о заимке Лыковых в верховьях Большого Абакана целую серию статей опубликовал, чем и подписал их семейству смертный приговор. Да ты об этом знаешь не меньше моего, хотя я с геологами на ту заимку летал и с самим Карпом Лыковым, вот как с тобой, беседовал…

Ветлицкий заёрзал на скамейке, кажется, Герман оседлал своего любимого конька.

– Ты давай, давай, старче, рожай, раз поднатужился.

– Ладно, я так понимаю, что золота в здешних речках было достаточно, чтобы Лыковы, живя столько лет в тайге, свой шанс упустили. У воды, да не напиться.

– И…

– И был у этой непонятной семейки связник, хороший связник, язык умел за зубами держать, очень-то Лыковых в ход социалистической действительности не вводил, да и с ними контачил не напрямую, а через какую-то промежуточную инстанцию.

– Ага, понимаю, это как в шпионских детективах, через дупла в деревьях или тайники в камнях? – Ветлицкий развеселился. – И где эти схроны в тайге на площади в тысяч тридцать квадратных километров искать прикажешь?

– И я говорю, где? Только не всё так плохо, как может показаться с первого раза. Есть возможность подобраться к последней заначке через одного человека.

Старцев поднялся со скамейки в скверике возле кафе и нервно заходил по асфальтированной дорожке туда-сюда, ни на минуту не упуская своего собеседника из виду. Андрей не мог понять, то ли это рандеву всерьёз, то ли опять Герман комедию ломает? Только зачем ему понадобился он, Ветлицкий, или это театр для одного зрителя? Андрея стала раздражать вся эта история с каким-то связником, старообрядцем и кладоискательством. Из-за этого старцевского «забега в ширину» у школьного репетитора сорвались две полноценные консультации с учениками. Конечно, жена Валя ничего не скажет, промолчит, как всегда, только посмотрит на своего мужа-кормильца осуждающе-устало и пойдёт на кухню, и это после полновесной учебной смены в школе. Досада на Германа стала нарастать в душе Ветлицкого. Ничто не берёт этих авантюристов. Везде им мерещатся какие-то схроны, клады, которые заложены в различных местах лесов и полей, дожидаясь своего звёздного часа, хотя, если посмотреть с другой стороны, нашли же они мешочек с золотыми, ещё царскими, червонцами под полом коняевской сторожки. Найти-то нашли, да делёжка вышла не в пользу Андрея. Ветлицкий чуть ли не с ненавистью посмотрел в сторону мелькающего перед глазами собкора, и тот, как опытный игрок, перехватил данный мяч. Плюхнувшись на сиденье рядом с поэтом, Герман безо всякой иронии взял быка за рога:

– Мне Плотников предлагает попытать счастья, только я, честно говоря, не совсем ему доверяю, да и побаиваюсь. Один на один с таким мужиком оставаться в тайге не хотелось бы.

– Полагаешь, что при случае он нас двоих не положит?

– Двое-трое не один. Мы-то, Ветла, тоже чего-нибудь стоим. Зато можем при случае такой куш урвать, какого и во сне не снилось.

Ветлицкий мог бы припомнить собкору и то, как он висел на одной руке над пропастью, и про случай нападения на них у речной отмели. Тогда от бандитов их спасло появление эмчеэсовского вертолёта, но всё это было в прошлом, не говоря о том, как их выследил тюремный надзиратель Коняев.

Старцев словно догадался, о чём в сей момент думает его друг, и, понимая, что или сейчас, или никогда, похлопал товарища по плечу:

– Говоришь, лады? Теперь расходимся по домам и начинаем готовиться к марш-броску за «Синею птицей», Ветла. Созвонимся, короче. Да жёнушку свою очень-то не информируй насчёт моего предложения.

«Это я ему как прикрытие понадобился. Взял бы тогда физрука. Алексей Николаевич и боевое самбо знает и стреляет так, что на соревнованиях всегда первые места занимал», – подумал Андрей и, вспомнив, как ловко тот крутанулся с делёжкой «коняевских» червонцев, окончательно понял, что Герман выбрал его в напарники зря.

Глава 6. Конец тихой жизни

Герман Старцев и сам не хуже Ветлицкого понимал, что напарник из впечатлительного интеллигента, честно говоря, никакой. Занятие репетиторством в городе и жизнь в тайге так же далеки друг от друга, как сравнение труда землекопа и бухгалтера, но Андрей был собкору знаком и всегда под рукой, а егерь с заводской дачи – всё-таки тёмная лошадка. Вот вроде говорит Иван Тимофеевич и дела у него простые, а всё же что-то не договаривает, да и планы последнего заставляют задуматься и насторожиться.

Жил тот себе на Кемчуге, а по-народному «Кетчупе», заготавливал различные таёжные продукты, чтобы при случае угодить выезжающему на природу и вдрызг замотанному делами заводскому начальству. Водил высоких гостей на охоту-рыбалку, а то и просто подышать густым смолистым воздухом сибирских просторов, и был он здесь, на лесной даче комбината, первейшим по необходимости человеком до тех пор, пока некие умники из Центра не посчитали, что отходы, чем возить «убийственную химию» на Урал, этого самого комбината, выгодней захоранивать где-нибудь неподалёку, благо места в таёжных угодьях сибиряков хватало.

Долго не думая, подключили к решению данной проблемы местных изыскателей, а те свои, полностью послушны и на всё согласны, что им начальство комбинатское присоветует. Вот и вышло, что химические отходы, запаянные в железные бочки, можно складировать всего в километрах двенадцати – пятнадцати от комбината, в тайге, почти рядом с владениями Ивана Тимофеевича, которые на стратегических картах не обозначены.

Для Центра главное – себестоимость конечного продукта, посмотрели бумаги и утвердили безо всяких проволочек, а известно ещё с давних пор «что написано пером, не вырубишь топором». Засуетился Иван Тимофеевич, да поздно было. Загромыхали по благоустроенной дороге до базы отдыха и далее многотонные махины бульдозеров, скреперов, самосвалов, поднимая тучи пыли от колёс дорожной техники и вырытой земли котлована, для складирования отходов. Теперь балыки и маралятину вяленую доставать стало не просто, да и каждый кусок прежде, чем подавать к столу, в лабораторию не натаскаешься.

Гости, особенно из дальних краёв, члены комиссий разных, похваливали заводское начальство за смекалку, за инициативу, за деловой подход к порученному делу, а на дачу к Ивану Тимофеевичу уже не стремились и выходило, что наш добытчик вроде как лишний. Тут, кстати, свёл его случай с умным человеком, собкором газеты «Енисей», Германом Старцевым. В разговорах с Иваном Тимофеевичем понял собкор, что есть в его словах какая-то недосказанность, какая-то тайна. Вроде бы и желает он поделиться с журналистом и до конца ему пока не доверяет. Почувствовав эту недосказанность, стал прожжённый журналюга исподволь подбрасывать мыслишки в голову кетчуповского егеря.

– Пылит хранилище отходов? – вроде бы случайно вопрошал собкор Ивана Тимофеевича.

– Да вроде пылит. Нешто без специальных анализов определишь? Только мне никаких лабораториев не надо, я по тайге вижу. Лиственницы пожелтели и хвою в средине лета начали сбрасывать, хотя начальство говорит, что апосля заливать бетоном будут кажный ряд бочек.

– Бетоном, а положено жидким стеклом эту заразу изначально запечатывать, Тимофеевич.

Кетчупский старожил соглашался: «Вижу, что пора сваливать отсюда, только куда?» – Сейчас везде безработица, всюду деньги нужны. Не подмажешь – не поедешь, сам посуди, – нагнетал Старцев.

– Тоже правда. Эх, знать бы, я когда около старообрядцев обитался, нужды не ведал, с братьями марала завалишь, мяса на всех хватает, ешь – не хочу, а теперь каждый кусочек купить надо и на говядину-то не всегда деньжат насобираешь.

Собкор старался не прерывать Ивана Тимофеевича, но старик крепко свою речь контролировал, сызмальства приучен был: лишнего не болтать, а больше других слушать, только ситуация и его поджимала. – Оно, конечно, можа наведаться в те места. У тебя, Николаевич «Нива», вездеходная машина, только один бензин чего стоить будет.

Старцев, мысленно перебирая в уме денежки, которые у него были в заначке, соглашался:

– Можно рискнуть ради такого дела, Тимофеевич. – Знать бы, куда?

– Ладно, поживём – увидим. – Плотников охал и поглаживал свои колени. – Теперь из меня ходок плохой, а бывалоче, до своих робят в три дня добирался, не охнув.

– С ортрозом шутки плохи, дальше хуже будет, в суставах от простуды и ходьбы хрящи стираются, – сочувствовал Герман. – Лечить ноги надо, это не просто насморк, сам не пройдёт, а лечить – деньжонки требуются. По-нынешнему – баксы и фунты…

– Я больше по-своему, отварами из лесных трав.

– Помогает?

– А как же, пока на печи лежишь – обязательно.

Старцева такие речи особенно-то не радовали, но и всё же больные ноги Плотникова крепко привязывали старика к Герману и его «Ниве», однако, наблюдая за егерем, новый друг всё больше склонялся к мысли, что без Ветлицкого ему не обойтись. Очень был его визави себе на уме, лишнего не сболтнёт, не проговорится. Конечно, если удастся Ивана Тимофеевича убедить, сделать вылазку в тайгу за припрятанным золотишком, тогда многие материальные затруднения решатся сами собой. Собкор уже пожалел, что пытался заручиться благосклонностью Григория Сапрыкина, такие бывшие комсомольцы, уважали твёрдую над собой власть и категорически были против всякой гласности, хотя попиариться и Гришка был не прочь. Вот презентовал же «Золотой значок» корреспонденту газеты, но дальше значка дело не пошло, потому что серия очерков в «Енисее» хозяину «Золотого пояса» не очень-то пришлась по душе. Здесь главное – не известность в республиканском масштабе, а сильные деловые связи, которые одними очерками не установишь, а таковых у Григория Николаевича Сапрыкина ещё с прежних, комсомольских, пор достаточно было: одни подвизались во власти, в различных депутатских комиссиях, эти были самые желанные, любой вопрос через Советы могли провести, любой вопрос замотать, другие даже до Москвы продвинулись и хоть на бывших товарищей посматривали свысока, всё-таки дружбы с некогда комсомольскими вожаками не чурались и, если случалось бывать в Зауралье, а точнее, в пределах досягаемости Гришкиной фирмы, не отказывались и на рыбалку с её хозяином съездить и поохотится на маралов в известном заповеднике, бывало и просто на халяву сытно погужеваться в местных ресторанах или базах отдыха. Руководя фирмой, Сапрыкин тоже не зевал. Деньжат поднакопил, быстро переводя их в недвижимость в районах Средиземноморья, куда случалось ему наезжать на отдых, будучи комсомольским секретарём, только в дружественных странах тоже теперь неспокойно. В одних «цветные» революции перебаламутили стабильный образ жизни, в других свои демократические заморочки. «Надо было в Штаты податься, там – оплот вольготного капитализма, и чтобы власть для всяких там бузотёров подвинулась… не дождётесь», – соображал после ухода очередного просителя, сиречь охотника до дармовых Гришкиных деньжат, владелец каменных палат в центре Магинска.

Глава 7. На дальних подступах

1

После планёрки в фирме «Золотой пояс» бывший комсомольский вожак, а нынче владелец этого самого «пояса», спросил у своего заместителя и начальника безопасности, когда они остались втроём:

– Вы хоть статьи этого правдоруба Старцева читали?

– Да почитывали, – слегка уклонился от прямого ответа Ждан Сергеевич, тот, кто отвечал за безопасность у Гришки.

– Нормальная статья, нам всё равно надо как-то перед народом объясняться и вливаться в этот самый народ, – поддакнул заместитель Сапрыкина.

– «В народ выходить, в народ вливаться…» – Тоже мне народоволец нашёлся, а вы на последнюю колонку в его «Повести нынешних лет» обратили внимание, где этот грёбаный летописец безо всяких обиняков спрашивает о нашей с вами фирме, мол, «Золотой пояс» – всё-таки пояс или удавка на шее рабочего класса?

– Так это он пуще для форсу, для остроты изложения подпустил. – Заместитель директора Виктор Васильевич как-то натянуто улыбнулся, ему вообще никогда не нравились привычки шефа заигрывать с прессой, с писаришками разными, борзописцами, как он их иначе и не называл. То шеф одной даме из литературного салуна душу изливал, то перед этим газетчиком Старцевым чуть ли не исповедовался, обоим по «Золотому значку» фирменному от широты своей души презентовал, а тут ещё некто Ветлицкий подкатил, знамо дело, денег на издание книжки своих лирических опусов выпрашивать. И как ещё шеф ему не отвалил от щедрот своих, уму непостижимо?

– Задумался, Виктор Васильевич, ты о чём это? – Сапрыкин с усмешкой посмотрел на зама. – Хотя, с другой стороны, я вас распрекрасно понимаю, должности у вас обоих соответствующие, а посему, Ждан Сергеевич, ты бы прощупал почву под этими коммивояжёрами.

– Какие же это коммивояжёры, просто мелкие сошки, хотя и от них неизвестно чего можно ожидать.

– Ты и займись на досуге добрыми молодцами; с кем живут, чем дышат, а то уже опух от безделья. Времена-то сейчас мутные, неясно, чего и от кого ожидать. Ты слушаешь меня?

Начальник безопасности сразу превратился в само внимание:

– Их что – просто пощупать или всякое желание интересоваться нами отбить?

– Тоже нашёлся повар. Ты полагаешь, что люди творческие, да ещё с правильно поставленным обонянием, это тебе отбивные котлеты?

– Да не беспокойтесь Григорий Николаевич, всё выясню, профилактику проведу, так сказать, по всем правилам…

И уже на следующий день колесо закрутилось, правда, за Ветлицким ничего подозрительного не наблюдалось, а вот Старцев, тот по городу пешком не мотался, а перемещался на вишнёвого цвета «Ниве». Машина эта на приколе у редакции не стояла и кроме всего прочего то частенько ныряла за электрохимический комплекс, то пропадала в таёжном массиве.