Золотая петля Кызыргана

– Наше общество как устроено, – философствовал собкор, – возьми газету, в которой я горбатился достаточно, чтобы хоть как-то выделить и отметить меня.

– Как тебя отметить, корреспондента? – усмехнулся Николай Алексеевич. – Дадут похвальную грамоту ко Дню независимости – и радуйся, посапывая в тряпочку. Тимофеевич побольше тебя пользы для людей приносил, и то никто не посчитался ни с его годами, ни с его стажем.

– Закормил он замаевскую челядь, вот они, сытые да неблагодарные, и не заметили, какого человека от себя отодвинули, а как награду не то что ему – себе отрыли котлован под химические отходы чуть ли не рядом с дачей, не посчитавшись ни с чем. – Старцев перекинулся к рассуждениям о широте сибирской натуры, о всепрощенчестве и вообще чуть ли не в толстовство ударился, вспомнив его непротивление злу.

– Ты нам ещё лекцию на тему «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов» прочитай. Небось сейчас чуть ли не на каждом шагу Бога упоминаешь? – Физрук впервые позволил себе оторваться от дороги и осуждающе посмотрел на сидящего рядом собкора. – В суе упоминаешь, нехороший человек.

– Да все мы марксистско-ленинскую философию в институтах изучали.

– И доизучались.

– А вот здесь я с тобой могу поспорить. – Старцев откинулся на сиденье. – Все изучали, а не все атеистическое планирование в классных воспитательных планах по колонкам разносили…

– Тоже мне, нашёлся праведник, чем упрекнул.

Скорее всего этот бесконечный спор о высших материях продолжался бы до бесконечности, но впереди замаячило большое хакасское село, центр целого национального района, и Старцев опять не преминул продемонстрировать свою осведомлённость:

– Когда-то здесь десяток юрт аборигенов стояли, потом царь повелел церковь соорудить, стал народец вокруг собираться.

– Прямо царь, позаботился, – не смолчал физрук.

– Хоть прямо, хоть криво, а теперь гляди, какое село, почти город – Аскиз, около сотни отмахали, и как это вы пёхом такие расстояния преодолевали, Иван Тимофеевич, здесь машины лишился, так чувствую себя словно не в своей тарелке?

– Мы привычные, на бензовозе верхом считали за счастье ехать.

– Допустим не верхом, там по цистерне трубы на всю длину проложены и трапы по низу приделаны, – высказал свои познания в таком способе передвижения физрук. – Ночевать-то здесь есть где, гостиница или ещё какой приют?

– Зачем нам гостинца, у меня в Аскизе единоверец живёт.

– Сколько же вас, староверов, было? Вся Сибирь-матушка ссыльными забита.

– Прежде, Николай Алексеевич, все единой веры были, а потом, как реформу навели, кто несогласен был, куда попало раскидали. Ох, намаялся народишко. Здесь неподалёку, за Абаканом, село есть, по-теперешнему – Бондарево, так там старец жил, Тимофей, тоже ссыльный, а с самим Львом Николаевичем переписку держал.

– Что за Лев, да ещё Николаевич, неужели Толстой?

– Толстой и есть.

– Уважал граф простых людей, – проявил свою эрудированность Старцев. – Он ему книжку издал, на пяти европейских языках перепечатали, а всё почему? Потому что Бондарев труд простой, крестьянский уважал и призывал всех трутней, наподобие нас с тобой, Николай Алексеевич, землепашеством заниматься как основой всего существования человека.

– Ты ещё скажи, что труд учителя не нужен? – огрызнулся снова физрук.

– Учителя – нужен. Он сам как бы учителем был, для народа.

– А я учитель, по-твоему, для сопляков?

– Ты, Николай Алексеевич, лучше за дорогой следи, а то хотя здесь всего лишь райцентр, а служителей правопорядка хватает… Физрук, поняв бесполезность спора со Старцевым, переключился на Ивана Тимофеевича, у которого он поминутно консультировался насчёт места проживания его давнего знакомого, пока не нашли искомый адрес.

2

Плотниковский знакомый, оказалось, жил в просторном, рубленном из лиственницы пятистенке, который хозяином был не единожды перестроен и расширен дополнительно. Скорей всего, семья была у друга Ивана Тимофеевича немаленькая, а теперь, когда все разъехались, места для ночевальщиков и ещё два раза по столько вполне хватило б.

– Дому сто годков, а вдарь обушком по бревну, аж звенит, – похвастался вышедший встречать гостей владелец дома. – Дак это вы вовремя подоспели, моя Селестина к родне поехала, в Абазу, а я вот один домовничаю.

Хозяина крепкого строения звали Пантелеймон Прокопьевич, и он сильно смахивал обличьем и повадками на Ивана Тимофеевича, хотя и был он, как потом выяснилось, лет на десять постарше своего друга.

– Вы не братаны, случаем? – полюбопытствовал Старцев у Плотникова.

– Все мы братья и сестры, – уклончиво ответил тот, и Герман больше с вопросами к мужикам не приставал.

Друг или брат Ивана Тимофеевича жил на окраине райцентра. Из разговора двух единоверцев стало понятно, что сам хозяин дома попал в село, верней, на шахту, которая была неподалёку, где-то в тридцатые годы, что вовсе не удивляло; Лыковы вот аж куда забрались, вёрст за четыреста в тайгу, так что Пантелеймону Прокопьевичу ещё повезло.

За вечерней трапезой разговор зашёл о таёжных промыслах. Иван Тимофеевич вопросы о добыче золота в здешних краях старался обходить стороной. Больше на прошлую жизнь старики налегали, и два слушавших их грамотея вынуждены были постигнуть чуть ли не всю историю возникновения Аскиза от конца восемнадцатого века до наших дней.

– Тут первоначально церква была Петра и Павла.

– Как в Петербурге, тоже Петропавловская крепость на Заячьем острове построена Петром, – уточнил Старцев.

– Ни тогда, ни сейчас без веры никуда.

– Как моя бабка говорила: «Без Бога не до порога».

– У старых людей свой устав был, – заметил Старцев.

– Устав был свой, а жили не хуже нашего, – процедил сквозь зубы физрук.

– По-разному жили, я тут одно время наладился своему единоверцу дом в Магинске помочь рубить, неподалёку от Пристани. Место хорошее, однако низковато будет. От болота дамбою невысокой отгорожено, – стал рассказывать, чтобы занять время гостей, Пантелеймон Прокопьевич.

– Чего же на болотине-то? – спросил Иван Тимофеевич. – Нечто получше выбрать не смогли?

– Не смогли, там город, чай, места все хорошие заняты, а и здесь ладком с Божьей помощью срубили, зато удобно. Хочешь на пароходе до Красногорска, а хошь до Дудинки. Тамошние жители приспособились помидоры ростить, а в конце лета северяне у них ящиками скупали, зелёные ещё, бурые, пока везут, аккурат поспеют. Тогда ГЭСов энтих на Енисее не было, путь до самого Ледовитого океана открыт, вот люди на пароходах и наладились вдоль реки шастать, а где люди копошатся, там и жизнь: музыка с проходов на всю пристань играет, бабки на базарчике огородным овощем торгуют, инвалиды безногие на своих колясках меж ларьков шнырят, милостыню просят, а то на гармошках приспособились подаяние зарабатывать, а к гармошке баночка консервная приспособлена. Кому жалко этот продукт войны, тот свои медяки, а то и серебрушки кидает. Тогда после войны таких болезных людей много по вокзалам да пристаням было. – Хозяин дома принялся рассказывать, как хорошо теперь земляку в Магинске жить. – А чего, на пенсии, запасётся дровами, у них там на подворьях и скотину люди держали, правда, в стадо гонять не близко и встречать надо, а если не встретишь, так сама приде, и стоит, мычит под калиткой. – Пантелеймон Прокопьевич посмотрел на молодёжь. – Корова, она умней некоторых молодых людей.

«Молодым людям» такое сравнение не приглянулось, и Старцев вернул хозяина дома к прежним воспоминаниям.

– На пристани рабочий люд проживал, речники: капитаны там, механики, и прочая пароходная обслуга, а на речном вокзале буфет был и столовая на набережной неподалёку.

– Мужик, которому дом рубил, – не кормил вас, что ли? – усмехнулся Иван Тимофеевич.

– Зачем не кормил, завсегда пожалуйста, а иногда захочется чего-нибудь из городских блюд или пивка, там ларёк был от местного пивзавода, хоть бочковое, хоть в бутылках. Даже дрожжи свежие продавали с местного дрожжевого заводика. – Старик тяжело вздохнул. – На дрожжах Мокей Иванович бражку ставил.

– К бражке ещё кой-чего требуется, сахар, к примеру, – уточнил физрук.

– Можно ранетки, картошку, даже на изюме годится. От них барда остаётся, свиней подкармливать.

– Выходит, ты, Пантюха, тоже на свово Мокея батрачил, как в старые времена? – Иван Тимофеевич сладко потянулся.

– В старые, надо полагать, установка была другая. – Физрук решил заступиться за разговорившегося старика.

– Истину глаголешь, молодой человек, – подхватил хозяин дома. – У моего тятеньки несколько лошадей было, коровы, овцы. Бабка рассказывала, что мы батраков не обижали. Сами вместе с ними спины гнули и обедали вместе и без этого. – Старик выразительно прищёлкнул себя по горлу. Потому даже пьянчужки про зелье забывали.

– Зато теперь без бутылки дело стоит, как бельё на морозе, колом, – заметил Иван Тимофеевич. – Всё коллективизация, растакую мать, когда раскулачивали, то эти твои примерные работники первыми на хозяйское добро позарились. Ещё люди в дому, а голытьба уже сундуки кверху дном выворачивала да на себя всяческие хараборки натягивала. Забыл Пантюха?

– Почему забыл, мы как здесь оказались: отцовых мать и отца с вечера секретарь сельсоветский предупредил, мол, завтра вас кулачить будут. Дед говорит сыну: «Тикайте, а мы с бабкой останемся, пущай свет горит, вроде все дома! Наши детей в телегу покидали – и… только их и видели. На прииски подались, а потом вот сюда, Пантюхе, написали, а тот в ответ сообщил, что теперь по здешним местам госсовхозы открываются, леспромхозы. Людей безо всяких документов берут…

– Прямо без документов? – засомневался физрук.

– А хошь прямо, хошь криво. Деда с бабкой и с документами ажно за Ишим загнали, так и сгинули там.

– И не справлялись после? – Николай Алексеевич с сожалением посмотрел на рассказчика.

– Говорю же, сидели ниже травы, тише воды. – Пантелеймон Прокопьевич задумался, а потом продолжил: – Так и сгинули в Приишимье. Сестра наша младшенькая сильно работящая была, её за работу к ордену представляли, а бумаги подняли: шалишь девка, только на почётную грамоту потянула.

– Думаю её попроведовать. – Иван Тимофеевич устало расправил плечи. – Ксюшу нашу, она где-то на хуторе, ближе к Шории, замужем за шорцем Мухасом, и сама на их манер Сене прозывается.

– Ты на ноги скор, Иван, а я дальше нашего посёлка и не решаюсь передвигаться…

Старцев сразу накогтился, живой материал сам в руки плыл. Он старался не перебивать собеседников. Не каждый день так, без понуждений удавалась послушать о прежней жизни, но и тут внёс свою лепту:

– Люди, напуганные страстями былых годов: ежовщиной, бериевщиной, старались и через много лет держать язык за зубами, не давать волю своим суждениям о прожитых днях своей молодой жизни. Моя бабка рассказывала: «Выглянула за ворота, а мимо человек идёт, с лица – жёлтый и в чёрной бурке, это летом-то! «Дай, мать, водицы испить», – а бабка и спрашивает, мол ты кто? – «Я ежовец, – говорит, а там пойми, что за ежовец, тот, которого репрессировали, или тот, который сам людей мордовал». – Даже про войну фронтовики опасались рассказывать всю правду. Красногорский писатель Виктор Петрович Астафьев всё как есть описал, так его сначала ругать принялись, а потом спохватились, с чего мужика гнобили? Овсянку, малую его родину, взялись облагораживать, памятник ему с женой во дворе дома, где они жили, соорудили, а поодаль, над Енисеем, персонажу его повести «Царь-рыба» на смотровой площадке поставили здоровенную такую рыбину на подставке.

Наконец свидетели живой истории спустились с небес на землю, и разговоры пошли о таёжных промыслах, о таёжных байках и небылицах, собкор деликатно подкатился с вопросом, чувствовалось, что эта тема давно беспокоит Германа:

– Вы, Иван Тимофеевич, столько лет тайге посвятили, а как же медведи?

– Как медведи, говоришь, а никак, я заговорённый.

– Заговорённый? – переспросил Старцев. – И чем же такой феномен объяснить?

– Толкуется очень просто. Помнишь, Пантюха, в экспедиции девчонка была, совсем с виду пигалица. Вот я за ней и приударил. Девчонка словно шимела, на одном месте сорок дырок вертит. – Рассказчик внимательно посмотрел на внимающих ему слушателей. – Шалишь, думаю, деваха. Всё равно я тебя уломаю. Уведу в тайгу и сделаю так, будто заблудились. Нарочно в саму чащобу завёл. Страхи, знамо, всяческие придумываю. Выбрал место, где суше, а тогда ещё комар не поднялся, почти как сейчас…

Слушатели насторожились, только Пантелеймон Прокопьевич в бороду похмыкивает, вроде бы стыдится за друга.

– Завёл я её в самую чащу и делаю вид, что, куда дальше идти, не знаю. Вид-то делаю, а к рубашечке её под энцефалиткой руки протягиваю. Девчонка моя уворачивается. «Ладно, – решаю, – шалишь», и будто в сторону направляюсь от девахи.

– В сторону с энцефалиткой? – хохотнул Старцев.

– Не спеши, паря, но не в этом дело. Только я за куст заступил, а оттеда навстречь, вот такая зверюга, как рявкнет. Ну, думаю, хана мне: отъелся бобик, жучка сдохла, и тут кто-то в ладоши захлопал, не то чтобы громко, но медведь услыхал. Глянул в ту сторону, где я деваху оставил, и ажно попятился.

– С ружьём девчонка была? – не унимался собкор.

– Какой там, говорю же в ладоши захлопала, а медведь ещё разочек рявкнул напоследок – и тикать, только задок медвежий заподпрыгивал. Девчонка же хлопает в ладоши и смеётся. Допёр я умишком своим нескладным, что неспроста всё это, про хотелки свои забыл и пытать её стал, что к чему. – Иван Тимофеевич перевёл дух и снова за своё: – Девчонка мне объясняет, мол, заговорена я, Ваня, ни волк, ни медведь, да и вообще всякая лесная напасть меня взять не может.

Журналист с физруком как рты раскрыли, так и остались с раскрытыми ртами, правда, Старцев поинтересовался насчёт дальнейшего развития событий.

– А дальше стал я девку пытать, в конце концов открылась она мне и потом то ли в шутку, то ли на полном серьёзе предложила:

– Хошь, Ваня, я и на тебя заклинание положу, только штоб оно силу набрало в твоём грешном теле, ты прямо с этого дня ровно полгода женщину знать не должен. – И положила мне ладошку свою махонькую на мою глупую черепушку, прошептала что-то, переспросив, мол, помню ли я про её наказ? Я, как истукан, башкой закивал, а она кофтёнку свою распахнула…

Старцев с физруком уши навострили:

– Да ты, Тимофеич, кладезь мудрости.

– Никакой я не кладезь, только смотрю я на её козьи грудки, а у меня после встречи с медведем не только ум отшибло, но и всё другое по мужской части.

– Дальше-то вытерпел полгода? – опять Старцева любопытство взяло.

– Вовсе и терпеть не пришлось. Полгода меня от женского пола, как от рвотного зелья, воротило, зато после…

– А медведь?

– Медведи меня за версту обходят. Жаль, что у Пантюхи жена уехала, мы бы с ним по тайге прогулялись, навели шороху.

Пантелеймон, слушая повествование своего друга, только похмыкивал, а Старцев подумал, что если бы мужики курили, то самое время завернуть цигарки и, пуская дым к потолку, продолжить травить байки. Правда, физрук решил слегка Старцева уесть, словно отыгрываясь за его прошлую болтовню по дороге к Аскизу:

– Слушаю я тебя, Герман Николаевич, ты как будто родился среди кержаков.

– Да, наша фамилия среди староверов известная.

– Фамилия известная, а с чего они тебя Германом назвали, вообще ни в какие ворота не лезет?

– Германом – это в честь космонавта номер два – Германа Степановича Титова. Тот тоже нашенский, с Алтая.

– Не скажи только, что и он из семьи староверов.

– А вот чего не знаю, того не знаю. При коммунистах на этот счёт сильно-то не распространялись.

– Знаю, вот, казалось бы, к Гагарину, какие претензии. – Физрук даже сел на кровати. – Так нет же, за кордоном пустили слух, что наш Юрий Алексеевич не сын плотника, а самый что ни на есть отпрыск княжеского рода Гагариных.

– Вы, отпрыски, спите! – прикрикнул Иван Тимофеевич на разговорившихся. – А то завтре вас не добудишься.

Переночевав в гостеприимном доме, мужики подзаправились хозяйскими харчами, свой запас съестного поберечь решили, неизвестно, где он, этот плотниковский схрон, и двинулись по направлению к Абазе.

– Наверное, самодийского происхождения названия этой Абазы, больно мудрёное, – поинтересовался далёкий от филологии физрук.

– Никакой самодийности, и даже не тувинского или хакасского следа, – блеснул своими журналистскими познаниями Старцев:

– Аба-за, значит, Абаканский завод, а вместе имеем то, что имеем.

– Выходит, что завод тут был, Тимофеич?

– Был, самый настоящий. Железную руду в горе добывали и плавили, ещё при царском режиме. Вьюшки печные, дверцы, колосники – всё делали, а потом, как «железку» пустили и потекло уральское дешёвое литьё в матушку-Сибирь, так местные ковали разоряться стали, правда, в Магинске, слыхал, остался завод «Металлист», и тот, надо думать, скоро скукожится.

Физрук в полемике не участвовал, начались перевалы и петлять пришлось по трассе, как заправским каскадёрам.

– Отседа запросто на Ак-Довурак лыжи навострить можно, а это уже Тува.

– Так, может, нам в Туву надо? – поинтересовался начавший уже уставать от напряга водитель.

– Никакой нам Тувы не надо, и даже до лыковской заимки нет нужды добираться. Вообще-то, там три пути: вертолёт, сплав по реке и…

– Третий-то какой? – опять залез со своим вопросом Старцев.

– А третий пешочком, пешедралом, – успокоил физрука Иван Тимофеевич, пока по асфальту катим, а скоро через тайгу ломиться придётся.

Глава 2. Ломится сквозь тайгу

На выезде из Абазы наших добытчиков тормознули на посту ДПС. Молоденький гаишник долго и придирчиво изучал документы Николая Алексеевича.

– Шишковать собрались? – задал он вопрос водителю, заодно поглядывая на сидящих в салоне.

– Да куда нам. Вот старик… – И кивнул на егеря. – С тайгой попрощаться решил.

– Не рано ли умирать надумал ваш ветеран, да и далековато вы его повезли. – Гаишник всё не выпускал бумаги из рук. – Ближе Абазинской тайги растительности не нашлось? Да и ваши места, насколько я понимаю, не пустыня.

– Ближе есть, но это места его молодости, вот и заскучал на старости лет.

Гаишник ещё повертел в руках документы и показал разрешительным жестом:

– Проезжайте, да соблюдайте правила пожарной безопасности в лесу.

– Он нас сфотографировал, – заметил Старцев. – Видели, как глазами зыркал, не знал, к чему бы придраться, на что физрук заметил:

– Захотел бы – нашёл причину.

– Знамо дело, вот мои же права изъяли и причину искать не стали, – вздохнул Старцев, хотя это даже и к лучшему. Ты, Алексеевич, опытный водила да и ловчее Ветлицкого. – И повертел перед носом физрука изуродованной рукой. – Видишь, как он меня на страховке подвесил, чуть всё мясо с кисти не снял.

– Тебе и самому не надо было ворон считать, – недовольно заметил физрук, потому что его «Нива» всё чаще начинала собирать выбоины на дороге, всё чаще стали попадаться заброшенные не то хуторки, не то заимки.

– Давненько тут не ступала нога человека, – отметил Старцев, обращаясь к Ивану Тимофеевичу.

– И хорошо, паря, и плохо, – откликнулся старик. – Наш промысел ни суеты, ни шума не любит. Однако пора выбирать место для ночёвки. Где-то здесь, неподалёку, должна быть саломатовская заимка. Вон Кызырган покраснел.

Прямо по ходу их маршрута высилась гора, вернее, утёс, который на глазах менял цвет: из малиново-серого становился малиново-красным, раскалившись в лучах заходящего солнца. Да что утёс, вся местность к вечеру преобразилась: там, где были пролески с осиной и берёзой, посветлело, а где кучковались хвойные – кедр, сосна, ель – наоборот, стало сумрачней и суровей.

Ещё немного петляя, побуксовали, на го́ре Николаю Алексеевичу, и выехали к той самой саломатовой заимке, одинокому строению, проще – избушонке, почти вросшей в землю, затянутой мхами и засыпанной лиственным опадом. Подогнав машину ближе к избушке, стали осматривать место предполагаемой ночёвки.

– Почему эту заимку саломатовской прозвали? – спросил Герман, адресуя свой вопрос Ивану Тимофеевичу.

– Знамо дело, почему, здесь, по тайге, таких заимок, почитай, дюжину насчитать можно. Купца Саломатова хозяйство. На него все охотники мантулили: пушниной промышляли, орех били да и золотишком не брезговали. Поговаривают, что поумнее многих других был: средства от доходов в Парижский банк переводил, а переворот случился, ему оставалось только подпоясаться потуже – и за кордон. Да он, почитай, и проживал там.

– Действительно, ваш купец поумнее многих оказался, – бросил реплику физрук, – даже царя-батюшки.

Старцев, оглядывая окрестности, добавил:

– Работников-то своих бросил, оставил без средств к существованию.

– Средства, допустим, остались: ни пушной зверь, ни золотишко в воздухе не растворились, а иначе вздёрнули бы его эти самые работники на первой осине, как Иуду и кровопийцу. – Николай Алексеевич всё похаживал около своей «Нивы».

– Ладно, некогда рассусоливать, – прервал говорунов Иван Тимофеевич, – к ночёвке готовиться надо.

С большим трудом отворили осевшую и покрытую мхом дверь. Внутри не то что живым духом, а вообще, кроме сырости и затхлости, ничем не пахло.

– Охотников здесь уже лет десять как не было, значит, провиантишком не разживёмся, а что и оставалось, мыши источили, – по-хозяйски заметил Плотников.

Каменушку разжигали долго. Дым никак не хотел идти в дымоход, наконец камни прогрелись, и в трубе загудело.

– До речки здесь версты две, а то бы я вас ушицей угостил, – заметил Иван Тимофеевич, – у себя на Кетчупе такими деликатесами проверяющих удивлял.

За наскоро сооружённым ужином Старцев поинтересовался у старика:

– Вот говорил, что связей у тебя среди сильных мира сего немеряно, а скажи-ка, жена вашего гендиректора, как её – Татьяна… Сафонова, или Зимаева по новой мужниной фамилии, что из себя представляет?

– А ничего особенного, Герман Николаевич, несчастная женщина. Поговаривают, что её первый муж таксовал и разбился где-то под комбинатом, а второго, тоже таксиста, за наркоту посадили на много лет. На севера затурили, вот и осталась наша Таньяна Евгеньевна ни девка, ни баба, а соломенная вдова. Тут Зимаев на неё глаз положил.

– Как это тут? – удивился Старцев.

– Ну не сразу, она библиотекаршей вроде была, а их брат всегда на виду. Сразу видно, образованная дамочка. Сошлись они, как два одиночества, хотя, по чести сказать, Зимаев её жалел, да-да, жалел и на дочку её от первого мужа тоже влияние имел. Поблажки ей всяческие оказывал. Захотела девчонка в Тайланд, жене-то ещё туда-сюда, а слово падчерицы – закон.

– Так сразу и ездили.

– А что ему, гендиректору, кто укажет? Бывало, прибудут проверяющие из Москвы, замы там всякие, представители головной компании, дым, конечно, коромыслом, то один объект принимают, то другой, а Светке из ракетницы пострелять взбрело. Идёт с отчимом своим, стреляют, а то шкурами в избушках интересуются.

– Шкуры-то небось из Норвегии заказывали или Германии.

– Шкуры я им предоставлял, а выделка – это где-то на стороне. Её, шкуру-то, кроме всего прочего от вони звериной ослобонить надо, продезинфицировать, тьфу ты, слово-то какое, язык на три раза сломаешь, покуда произнесёшь. – Иван Тимофеевич уже намеревался укладываться ко сну, а Старцев всё наседал:

– Шкуры, говоришь, Иван Тимофеевич, ты сам заготавливал, и как?

– Что как, небось видел, когда вечеринки их навещал.

– Да, у Зимаева широкая душа. Прибудем освещать их деятельность, никого не обидит, хотя при комбинате свой «Инфоцентр» был, действующий. Жена зимаевская и руководила в нём пропагандой.

Физрук в разговор не встревал, о директоре комбината он имел только поверхностное представление.

Когда Плотников вышел во двор, Николай Алексеевич заметил:

– Какой-то скрытный старикан, болтает обо всём, кроме дела.

– Здесь ты не прав, Алексеевич, лишний раз упоминать о том, что связано с золотом – табу. Это как о медведе в таёжной местности, как хочешь его называй, только не произноси настоящего имени. Предки наши лучше нас понимали что к чему, встречаясь с этим «Злым духом Ямбуя», помнишь, как по кино. Оно и само-то названия этого лесного зверя до нас не дошло. Мед-ведь, то есть тот, кто ведает, где мёд.

– Ага, всё жрёт, что под лапу попадает, от ягоды до человечины… – Физрук ещё немного поворчал, и, поговорив о том о сём на отвлечённые темы, улеглись на полу избушки, который загодя закидали лапником и настелили сверху плащ-палатку. Когда укладывались спать, завели разговор о сумасбродстве здешних купцов.

– Что-то слабо верится, что мироед Саломатов большие доходы со своих промыслов имел, если такие избёнки по тайге ставил, – начал физрук, его пролетарское нутро никак не могло примириться с тем, что хоть как обеляло угнетателей народа. – Помнишь копытовские балки́, или сгоревшую коняевскую хоромину.