В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле

Полпредство ОГПУ по Сибкраю в информсводке «Отношение партийцев и комсомольцев деревни к проводимым мероприятиям по хлебозаготовкам» приводит большую подборку таких высказываний. Наиболее любопытно из них заявление председателя сельсовета Усть-Пристани члена ВЛКСМ Пинегина, который при жителях села 14 января 1928 г. говорил по поводу новой практики сбора налогов: «На 10-ю годовщину коммунисты с ума сошли или сходят. Не может быть, чтобы налог собирали на строительство. Прошлый год тоже налог был, но его не собирали из-под палки, как сейчас. Куда это годится, когда продают последнюю корову или лошадь за бесценок? Разве этим поднимется хозяйство? Крестьянам, видимо, придется ковать пики, как в 1919—20 гг., и стоять за себя. Полная обираловка…» [66, с.686].

Агентура ОГПУ стала фиксировать антиправительственные высказывания даже среди военнослужащих (в дислоцированных в Барнауле 63 стрелковом полку и 65 конвойной роте). Госинфсводка Барокротдела ОГПУ за февраль 1928 г. приводит как типический среди военных своеобразный призыв пройтись карательной экспедицией по советским учреждениям на местах: «Послать бы им по старому карательный отряд, да всыпать какому-нибудь председателю 20-ть нагаек, тогда бы он узнал, что такое представляет из себя Красная армия» [20, л.37].

Это также резко усилило негативное отношение к режиму, даже среди тех, кто еще недавно считал себя его сторонниками. Вот несколько типичных высказываний «по текущему моменту», зафиксированный в Госинфсводке Барокротдела ОГПУ в марте 1928 г.:

«Снова пришел двадцатый год, за свой хлеб привлекают к ответственности, да еще и выгребают. Надо снова ковать пики и идти воевать против коммунистов» (б/партизан Голубев, с. Буканское, Мамонтовский район).

«До каких пор из нас мужиков будут пить кровь коммунисты. Но недолго им придется с нас шкуры сдирать. Летом мы начнем всех коммунистов душить и поставим на престол нашего царя-батюшку Николая, один он только нам защитник» (Василий Чирков, с. Долгово, Мамонтовский район) [20, л.46,48].

Хлеб у крестьян тогда удалось изъять (формально – закупить за цены существенно ниже рыночных). Однако, в 1927/28 гг.. несмотря на репрессии, сталинское государство заготовило хлеба даже меньше чем в предыдущем, еще «мирном» нэповском году (11 млн тонн против 11,6 млн тонн). Хлеба для прокормления элиты режима, силовиков и персонала новых военно-промышленных проектов не хватало, и в 1928 г. его не только не экспортировали, но даже вынуждены были закупать за границей.

3.9 Советские магазины не справляются. К тому же, лишившаяся в результате насилия выращенного зерна часть сельского населения в 1928 г. массово ринулась в города для приобретения там печеного хлеба. Фактическая выпечка хлеба в городах росла, превышая потребности горожан, однако хлеба все равно не хватало. Не справлялись после разгрома большей части точек частной торговли с новым объемом задач и чахлые сети государственно-кооперативных магазинов (список таких магазинов в Барнауле приведен в Приложении №1).

Власть пыталась наращивать их количество (и даже добивалась в этом скромных успехов). Так, например, контролировавший в Барнаульском округе сеть сельских кооперативных лавок Алтайский союз потребительских обществ, отчитался о годичном росте количества «сельпо» на 27,6% (с 304 в 1927/28 г. до 388 в 1928/29г.) и росте их продаж на 40,1% [25, л.38]. Однако даже такое бурное развитие на руинах частной торговли (напомним, до начала репрессий она включала порядка 75% торгующих точек) было совершенно недостаточным. Например, та же сеть «сельпо» на момент отчета покрывала (в виде пайщиков) лишь 17,71% от населения округа.

Но даже рост количества сельпо никак не компенсировал товарный голод, возникший после разгрома частной торговли. Сельские кооперативные лавки тогда стояли пустыми (исключением была водка), однако даже редкий завоз зачастую дорогого и не самого нужного товара приводил к тому, что туда сбегались местные жители, возникали очереди и драки. В письме Сталину оказавшийся в глубинке для заготовки хлеба городской рабочий описывал жалкий ассортимент типичного сельпо того времени: «Соли нет хорошей – пустячного предмета. Немолотая, комьями, только для скота. Мыла простого нет больше месяца. Подметок – необходимого товара для крестьянина нет. Имеется только 3 носовых платка и 10 пар валяных серых сапог да половина полки вина. Вот – деревенский кооператив» [13, с.116—117].

Еще скромнее были достижения в городе. В апреле 1928 г. Барокрисполком подробно рассмотрел вопрос о продовольственном снабжении тарифицированного населения Барнаула. И предложил местным филиалам базировавшихся в Новосибирске и Москве торговых сетей Акорт и ЦРК расширить в алтайской столице розничную сеть [38, л.168]. Однако, она так и осталась совершенно недостаточной и многочасовые очереди стали обычным явлением.

В результате системного развала советским режимом рыночных механизмов, рынок важнейшего продукта – хлеба – стал первым разрушенным рынком продовольствия, а первыми карточками стали хлебные.

4. Рынок разрушен – голод на пороге. 1929—1930 гг.

«Последний хлеб выгребли, последнюю домашность продают, все стали голодные, холодные, босые и разутые… Нам не нужна этака Соввласть, а надо таку какая у нас была только Соввласть в 26—27 году, а 28—29 году уже стали угнетать трудящихся».

Анонимное письмо, Быстрый Исток, январь 1930 г.

К 1929 г. темпы вложений в индустриальные проекты были увеличены. И это еще сильнее обострило ситуацию с продовольствием – рабочих все чаще становится нечем кормить. В ответ Политбюро продолжило курс на разгром частной торговли и силовое изъятие хлеба у крестьян. Однако, в кампанию 1928/29 гг. зерна советским режимом было мобилизовано вновь меньше прошлогоднего – 10,8 млн тонн (а продовольственного зерна – меньше на 20%).

Весной 1929 г. в «Докладной записке информотдела ОГПУ о продовольственном положении сельских местностей СССР» впервые зафиксированы массовые сообщения о голоде (включая голодное опухание и случаи голодной смерти) в сельской местности – на Северо-Западе, Западе и Центре России, на юге Украины, на Дальнем Востоке и в Забайкалье [66. с.875—881].

Выход виделся в распространении в стране карточной системы.

4.1 Карточная система. Считается, что хлебные карточки (на право покупки какого-то количества хлеба по госцене) и разные их суррогаты стихийно начали массово вводиться местными властями на местах к лету 1928 г. Фактически, этот процесс мог возникнуть и значительно раньше – в Барнауле, например, власти начали вести подсчет населения, получающего нерыночное снабжение, уже с 1926 г.

При этом нужно понимать, что советские продовольственные карточки – это не наказание. Это привилегия, льгота – доступная далеко не всем. По примерным подсчетам специалистов, карточки получали поначалу лишь около 10—15% населения СССР. Любые карточки (в мемуарной литературе тех лет упоминаются такие их виды, как хлебно-продуктовые, индустриальные, ударные, карточка в столовую, дополнительного снабжения) означали, что только этот человек мог купить по госцене (существенно более низкой, чем рыночная) дефицитный товар, как правило, в строго определенном месте в данном городе. Карточки ограничивали объем покупки, а иногда – количество покупок. Как правило, в них указывалась месячная норма покупки (на хлеб – дневная норма). Часто в карточках – «заборных книжках» с разноцветными (по крайней мере, в тогдашнем Барнауле) талонами, которые чаще всего выдавались на предприятии, был необходим регулярно обновляемый (иногда – еженедельно) штамп этой конторы, свидетельствующий о том, что этот человек не уволен и выходит на работу [17, с.45]. В итоге карточки (их формальная отмена относится к 1935 г.) позволяли властям не только нормировать продажи, но и вести контроль за населением и учет его покупок.

Даже в период их стихийного появления, карточки затрагивали почти исключительно города (и прежде всего «значимую» для режима часть городского населения).

В первые годы карточной системы процент горожан, обеспеченных карточным снабжением, мог доходить до 30—50%. Где-то на таком уровне документы фиксируют и количество «тарифицированного»17 (выражаясь языком советских газет) населения в примерно 80-тысячном тогда Барнауле. Так, в 1926/27 годах количество таких людей составляло 11.800 человек, в 1927/28 – 12.579 человек [38, л.40]. Таким образом, при средней «семейности», оцениваемой властями Барокруга в 3 человека) карточками было обеспечено в Барнауле в первые годы их введения порядка 36—38 тыс. человек.

На селе, где жило почти 80% населения страны, снабжение продуктами и промтоварами по «государственным» ценам, коснулось лишь небольших групп – районного и сельского начальства (в особенности выделялись созданные в начале 30-х политотделы совхозов и МТС), «агентов города» – прежде всего, живущий в сельской местности персонал железнодорожного и водного транспорта (в Барнаульском округе таких «сельских» транспортников было, включая семьи, около 5,5 тыс. человек – менее 1% населения округа). Получали их и работники немногочисленных тогда совхозов – документы, правда, показывают, что шло оно крайне неритмично [71, с.800].

В итоге 14 февраля 1929 г. Политбюро утвердило постановление, вводящее не позднее 1 марта всеобщие карточки на хлеб на всей территории СССР [13, с.66]. По всей потребляющей полосе России, Закавказья, Белоруссии и Украины хлеб населению должен был отпускаться по специальным заборным книжкам. Книжки получало только трудовое население городов. В СССР было введено 4 зоны продовольственного снабжения, ставшие на много лет основой для нескольких сортов «качества жизни»:

– Москва и Ленинград.

– Наиболее значимые «промышленные города».

– Неиндустриальные города.

– Сельская местность.

Постановлением был установлен предельный размер хлебного пайка. Так, в промышленных городах и фабрично-заводских поселках для рабочих и служащих заводов он составлял 600 граммов печеного хлеба в день; для членов семей рабочих, служащих и их семей, безработных и прочих трудящихся – 300 граммов (в обоих столицах эти нормы были установлены в полтора раза выше – при том, что и качество хлеба там было существенно выше).

Понимание факта того, что население СССР разделено режимом на несколько «сортов», было широко распространено в народе. Своего рода символическим фактом этого можно считать инцидент на Харьковском паровозостроительном заводе (июнь 1929 г.). Когда советские начальники предложили рабочим этого одного из крупнейших в СССР промпредприятий организовать соревнование с московскими рабочими, в ответ, по данным ИНФО ОГПУ, они услышали: «Вызова принимать не надо, так как московские рабочие получают белый хлеб, а мы черный» [71, с.102]. То же самое могло сказать про себя и большинство населения советской России.

Жители СССР того времени, рассортированные режимом в сложные иерархии доступа к материальным благам, фактически были равны. Это была сложно устроенная иерархическая система, но воистину – лишь тотальной бедности. Однако, чем меньше были различия, тем больше советский человек цеплялся за данные ему властью привилегии, пусть даже часто иллюзорные. «В его сознании лишний кусок хлеба и мяса, доступ в специальный распределитель (пусть даже его ассортимент мало чем отличался от других), лишний метр жилой площади, дополнительный рубль в зарплате могли восприниматься как существенные различия и преимущества. Тем более, если об этом каждый день твердила официальная пропаганда. Обладание лишним куском хлеба и лишней парой штанов в обществе бедняков могло иметь не меньшее значение в сознании людей, чем обладание лишней машиной или домом в обществе состоятельных людей» [13, с.126].

После введения всеобщих карточек на хлеб количество групп населения с разными нормами выдачи по карточкам росло – однако, введение таких групп и норм для них первоначально было прерогативой местных властей.

Свободная продажа хлеба без карточек приезжим в городах сохранялась, но только из того, что оставалось после обеспечения получателей пайков, и по повышенной (чаще всего – двойной) цене.

В реальности «гениально организованный голод» в СССР не получился – введение карточек на хлеб затянулось до середины 1929 г. и выдержать универсальные нормы выдачи слабому советскому аппарату не удалось. Реальные нормы продажи дешевого «карточного» хлеба по регионам сильно различались.

При этом общая ситуация с продовольствием продолжала ухудшаться. Из-за неурожая сахарной свеклы и крупяных культур в 1929 г. возникли перебои с этими продуктами. А недостаток фуража (овса), в обстановке массового террора, конфискаций и хаоса «коллективизации», привел к повсеместному массовому забою скота и последующим на десятилетия перебоям с мясом.

Во второй половине 1929 года в регионах стали стихийно массово вводиться местные карточки на проблемные продукты – масло, мясо, крупы, сахар (с запозданием, в июле 1930 г. Политбюро ввело во всем СССР карточную систему на мясо).

В Барнаульском округе с осени 1929 г. власти перешли к сложному ежемесячному определению норм отпуска продуктов питания и товаров – получаемых по заборным книжкам горожанами и по сдаточным квитанциям (Союзхлеба и Масложирсиндиката) – приезжающими в Барнаул крестьянами. Нормы определялись на специальном ежемесячном совещании при Барокрторготделе (однако, фактически выдержать их удавалось далеко не всегда).

Страдающие от нехватки еще недавно доступных продуктов жители Барнаула хитрили, всячески старалось обойти эти препоны (например, пытаясь получить по одной заборной книжке сразу в нескольких торговых сетях больше нормы дешевых продуктов по госценам). Об этом свидетельствует принятое на сентябрьском совещании требование: «ЦРК, Акорт, Новсибтпо и ДТК при отпуске товаров, отпуск которых нормируется, производят обязательную запись в заборной книжке, с тем, чтобы потребитель получивший свою норму в одной организации не мог получить вторично за это же время в другой организации» [51, л.69].

Хаоса добавляло то, что карточки (заборные книжки) в реальности выдавались совершенно беспорядочно. Об этом свидетельствует совсекретная Справка ИНФО ОГПУ о недочетах в работе кооперации промрайонов и городов Союза (январь – июнь 1930 г.). Слабый советский аппарат традиционно не мог справиться с новыми для него сложными задачами: «Неналаженность учета потребителей, что обуславливает в одних районах значительный перерасход продуктов, а в других – резкий недохват основных продуктов; несвоевременная доставка продуктов в магазины и плохая организация распределения, в результате чего очереди у магазинов носят хронический характер; массовая порча продуктов и продажа недоброкачественных продуктов; безынициативность и нераспорядительность в организации заготовок и в использовании местных ресурсов; факты вопиющей бесхозяйственности в организации пригородных хозяйств; неналаженность общественного питания и т. д. – все эти ненормальности, в той или иной мере, характерны для кооперативных организаций большинства промрайонов и городов» [71, с.393].

Учет карточек был крайне запутан, они часто выдавались без расписок, при уходе с работы не отбирались у работника. «Хранение заборных книжек, карточек и дополнительных талонов поставлено настолько плохо, что каждый желающий может их достать,» – отмечает ОГПУ, ссылаясь на то, что 8 июня был задержан безработный, у которого обнаружено 39 хлебных карточек.

Хуже всего приходилось приехавшим в город крестьянам с их жалкими квитанциями, свидетельствующими о том, что власти забрали у них продукты их труда (оцененные при этом, по данным Конъюнктурного бюро Барокрплана, часто в размере лишь около 10% от реальных цен свободного рынка). Получить что-то за эти «долговые рубли» – лишь десятую часть стоимости изъятого у них хлеба и молока – было крайне непросто. Так, в сентябре 1929 г. таким приехавшим в Барнаул сельским хлебосдатчикам было решено не продавать сахар, хлеб и мясо. При этом единовременно получить хоть какой-то товар они могли лишь на пятую часть того долга, который признавало за собой перед ними государство [51, л.70].

4.2 Госторговля: «будет только хуже». На это накладывалось то, что после разгрома частника маленькая и слабая сеть гос/коопторговли не справлялась – продукты завозились туда с огромными задержками, разворовывались в пути, пропадали от недостатков при хранении и т. п. Неистребимый запах портящихся продуктов на десятилетия стал своего рода визитной карточкой большинства советских продовольственных магазинов. Сводки ОГПУ переполнены подобными примерами – в основном массовой порче подвергалась мясо и рыба, овощи, молочная продукция [71, с.396—398].

Даже спустя несколько лет после разгрома большей части частной торговли, в 1930 г., эти магазинные сети в Барнауле по-прежнему оценивались как совершенно недостаточные. «Есть ли в наших барнаульских условиях необходимость строительства магазинов и приспособления существующих к требованиям рабочего? Ведь торговали же целые годы в тех помещениях, которые главным образом остались от частников?» – задается вопросом «Красный Алтай» [4, 1930, 22 января]. Местный официоз приходит к выводу о том, что многие старые магазины в Барнауле убоги18 и в городе нужно много новых. Однако, кроме маниловских планов собрать с людей деньги и создать потом еще один фонд для строительства новых магазинов, решения проблемы не предлагается.

Характерной чертой советской торговли (помимо очередей, обсчета/обвеса/пересортицы) стала ее предельная бесхозяйственность. Нельзя сказать, что такие подходы не были присущи в России и частным торговцам (когда они еще были) – эта сфера всегда отличалась высоким уровнем мелкого мошенничества. Однако, в те времена конкуренция и надзор стоявшего в стороне от торговли государства ограничивали аппетиты торговых мошенников, заставляли их искать «креативные» схемы. Так, в 1926 г., уже в финале существования частной торговли, у барнаульских торговцев Плисковского и Тумановой милиция изъяла пакеты для завертывания покупок, во дно которых был аккуратно вклеен слой смешанного с клейстером песка [4, 1926, 24 февраля]. Подобные мошеннические таланты (хотя и в более простом исполнении) вскоре оказались массово востребованы десятилетиями уже в советской торговле и пышно расцвели в ней.

На фоне тотального дефицита востребованных у населения товаров, госторговля закупала странные товары, не пользующиеся спросом, омертвляя на многие сезоны невеликие оборотные средства. Это показала проведенная в начале 1930 г. проверка крупнейшей торговой сети ЦРК в Барнауле. Проверка выявила, что на складах ЦРК зависло закупленного на 700 тыс. рублей не востребованного потребителем «готового платья» (из-за этого ЦРК находился в предбанкротном состоянии) – меха и меховые изделия, галантерейные товары (расчески, пуговицы и пр.), чулки [4, 1930, 5 марта].

Заинтересованные лишь в «самоснабжении» (так в те годы называли махинации с дефицитными товарами по госценам) совторговцы массово гноили товар, равнодушно глядя на миллионы голодающих соотечественников. Масштаб этой проблемы был описан в отчете по итогам массовой проверки гос/кооп магазинов Барнаула уже в феврале 1930 г. Внезапной проверке («налете») 176 контролеров тогда подверглись 56 магазинов сетей ЦРК, Акорт и Новсибтпо. В условиях уже неотвратимо надвигавшегося тогда на алтайскую столицу голодного кризиса, в мае вылившегося в массовый уличный бунт горожан, проверка выявила картину объемного уничтожения продуктов в торговле.

«В магазине №2 ЦРК комиссией обнаружены в продаже совершенно негодные к употреблению мандарины и перловая крупа. Крупа находилась открытой, в ней масса крысиного помета.

В магазине №6 ЦРК соль и сахар хранятся вместе на сыром полу. Через худую крышу в запас магазина наносится снег и портит товары.

В магазине №19 комиссия нашла лук, сложенный в мешках на голую землю. Гнилые огурцы хранятся вместе с хорошими. Свежая рыба сложена вместе с соленой и покрыта грязным, кровавым покрывалом от мяса. Вместе с хлебом – грязные тряпки и солома.

В маг. №20 ЦРК из-за плохого хранения целую бочку испорченных помидоров вывезли на отвал.

В маг. №29 хранение товаров самое антисанитарное. Под прилавком найдено много булок хлеба, изъеденных крысами. Много испорченных конфект. Кругом пыль и грязь…

В магазинах Акорта и Новсибтпо также обнаружены факты безответственного отношения к хранению продуктов» [4, 1930, 2 марта].

Большой резонанс в Барнауле имел скандал, когда сотрудники ЦРК (рыбной лавки на базаре) испортили сданные туда рыбаками 4 июня 1930 г. 160 кг обской стерляди. Несколько дней ЦРК отказывался передать рыбу столовым, а когда, наконец, согласился, выяснилось, что она полностью протухла и «была выброшена в яму, как совершенно непригодная к употреблению» [4, 1930, 18 июня]. А в августе разразился скандал с магазином №98 Акорт – в подвале комиссия там обнаружили 300 пудов мяса, которое заведующий «никому не выдавал, в результате все мясо протухло и начинает гнить» [4, 1930, 2 августа].

И контролеры, и возмущенные поведение торговцев простые люди тогда еще не понимали – все, что они увидели за прилавком и в подсобках, это не сбой, это норма поведения для того типа торговли/распределения, которое было создано в стране.

«За эти годы Россия стала сплошь преступной страной, – делал печальный вывод П. Сорокин. – Трудно найти, особенно в местах, охваченных голодом, такого человека, который так или иначе не был бы повинен в том или ином продовольственном преступлении: в мелкой или крупной краже, в мелком или крупном обмане и мошенничестве с пайками, карточками и т.п.» [258, с.273].

Поскольку гос./кооп. магазины не справлялись с потоком покупателей, выдача по карточкам могла частично переноситься на предприятия (то же самое касалось выдачи промтоваров по особым квазикарточкам – талонам и ордерам). Для этого на предприятиях были задействованы специальные структуры.

Помимо общегосударственной карточной системы, предприятия могли выдавать/продавать своим работникам какие-нибудь дефицитные промтовары или продукты «от себя». Часто это могла быть их собственная бракованная или низкосортная продукция – однако даже она, полученная в виде «премиального» бонуса к зарплате (либо с вычетом из нее – но по предельно низкой «госцене») – пользовалась большим спросом. Такую ситуацию описывает Борис Сущенко, устроившийся в ноябре 1931 г. на работу кочегара на Барнаульскую мельницу.

«Подкатчик угля получает жалованье 38 руб (!) плюс бусу19 мучного 10 пудов, который продает по 3—4 рубля пуд. Таким образом из рабочих создаются спекулянты! А кочегар говорят получает 4 цнт. т.е. 24 пуда. Вот буду спекулировать! Эх!» – пишет он в дневнике [6, 1931, 26 ноября]. Нарочито-бодряческий тон молодого человека о «спекуляции» не должен обманывать – газеты тогда пестрели явно знакомыми ему случаями о задержаниях на базарах людей, продававших там что-то, полученное от предприятия либо по карточкам. В концлагерь за это обычно не отправляли, но заработать открепление от карточного снабжения и клеймо «спекулянта», на годы препятствующее карьере и разным соцльготам, было очень просто.

Тем не менее, дважды полученные им выдачи (по 200 кг мучной пыли) оборотистый сын бывшего барнаульского торговца продал (предусмотрительно – через родственников) за 60 и за 74 рубля, а всего эта негоция позволила ему увеличить свой месячный доход до 175 рублей (втрое выше средней зарплаты рабочего в Барнауле).

Также юноша упоминает о выдаче ему мельницей «мануфактуры по 6 м. цена сатин 3.50 бельевое на простыни 5 руб за метр. В общем цены чисто божеские отнюдь не „спекулятивные“!» [6, 1932, 17 января].

Подобные ситуации были характерны для предприятий по всему СССР – голодные рабочие пытались «монетизировать» любые, иногда весьма экзотические бонусы. «В некоторых случаях рабочие пополняют свой бюджет за счет продажи получаемых талонов на топливо, абонементов в театры и т.д.» – отмечало ИНФО ОГПУ в «Докладной записке по вопросам зарплаты на госпредприятиях за январь-август 1930 г.» [71, с.495].

Действовали и крупные распределительные центры (частично работавшие и как сети открытых для всех магазинов). В Барнауле крупнейшая сеть закрытых распределителей действовала при ЦРК, структуры под таким названием действовали тогда также во многих других крупных городах (впоследствии их заменили «Отделы рабочего снабжения», ОРСы).

Система продажи товаров в кооперативной торговле, где для членов кооператива действовали именные членские «заборные книжки» (фактически тоже своего рода локальные карточки, со временем объединившиеся с ними), была довольно сложной. Если товара было достаточно, кооперативы могли продавать его свободно. При недостатке товара (а недостаток был практически повсеместен) вводились ограничения. Прежде всего, ограничивался максимальный размер свободной покупки (например, 1 кг черного хлеба в одни руки). Более жесткой ограничительной мерой являлось возможность покупки товара только членами кооператива (иногда продажа для членов кооператива сочеталась со «свободной» продажей – но «свободные» нормы отпуска были ниже, а цены – выше).