В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле

Так, Борис Сущенко в своем дневнике (октябрь 1931 г.) описывает случай массовой продажи пайщикам ЦРК Барнаула керосина: «Где то на станции ж/д прямо из цистерн выдает ЦРК керосин по 20 литров на пайщика. По всему городу вонь керосинная – тащат ведрами и бутылями – запасается народишка!» [6, 1921, 6 октября].

Не стоит также слишком серьезно воспринимать все эти слова – «кооператив», «правление», «пайщики» и т. п. По факту власть распоряжалась кооперативными торговыми структурами, их сотрудниками, ресурсами и собственностью столь же свободно, как и тем, что находилось в секторе госторговли.

Например, на наседании президиума Барнаульского окрисполкома 29 июля 1930 г.20 у барнаульского ЦРК изъяли несколько вагонов муки для передачи ее в систему сельских лавок. «Учитывая тяжелое продовольственное положение колхозов и батрацко-бедняцкого населения округа позаимствовать у Барнаульского ЦРК из фондов на рабочее снабжение 10.000 пудов муки. Обязать правление ЦРК обеспечить отгрузку муки» [26, л.7].

Мирных барнаульских советских торговцев в любой момент могли «мобилизовать» и заставить, например, не продавать пролетариям селедку, а отправить помогать местным чекистам в выселении объявленных кулаками алтайских крестьян – причем, оплачивалось все это из кассы торговой сети.

Так, 2 апреля 1930 г. председатель Барокрисполкома Григорий Барышков направил управляющему барнаульским отделением торгсети Акорт с пометкой «Совершенно секретно. Только лично» следующее послание: «В ОИК поступили сведения, что ряд руководителей государственных, торговых учреждений и предприятий отказываются в принятии расходов по командировкам, связанным с проведением кампании по выселению кулака как класса, произведенных лицами, мобилизованными и переданными в распоряжение Окротдела ОГПУ. …Суточные деньги этим лицам выплачиваются из расчета… не менее 2 р. 50 копеек…» [46. л.91].

По рассказу Бориса Сущенко, центральный склад ЦРК в Барнауле, где он работал, распределял поступившие туда товары (по госценам) по следующей иерархии – и члены кооператива в ней стояли не на первом месте. Сначала товарами обеспечивались два специальных распределителя – для ответработников и для сотрудников Органов. И лишь затем товары шли в закрытые распределителя для рабочих – членов кооператива. Оставшиеся товары могли направляться в обычную торговую сеть ЦРК (но таких товаров практически никогда не оставалось).

4.3 Катастрофа со скотом. К концу 1929 – началу 1930 гг. положение в стране продолжало ухудшаться (особенно с хлебом, мясом и жирами). Куда делось мясо? По данным секретной правительственной сводки на февраль 1930 г. государственная статистика оценивала вызванное массовым изъятием зерна у крестьян сокращение стада (всего лишь с осени 1929 г.) в доминировавшем на тот момент индивидуальном секторе: по лошадям – на 2,5%, по КРС – на 17,6%, по свиньям – на 24,7%, по овцам и козам – на 26,3% [19, л.33].

Коллективизированных лошадей кормят запаренной соломой. Артель «Звезда Алтая», Бийский округ [266, 1930, №9, с.15].

Власти в Сибири вполне сознавали и эти результаты и их связь с проводимой политикой. «В округах Сибири за последнее время наблюдается массовое истребление крупного рогатого скота и свиней, вызываемое соображением нехозяйственного порядка и угрожающее состоянию и развитию животноводства», – так стыдливо начинается посвященное этому вопросу постановление Сибкрайисполкома (№8 от 7.1.1930)21, фактически признающее собственную ответственность за возникший кризис. О цифрах потерь скота в Сибири в это время говорилось в отчете члена Запсибкрайкома ВКП (б) М. Т. Зуева на партконференции в Барнауле в июне 1931 г. По его данным, в 1930 г. поголовье крупного рогатого скота в крае уменьшилось с 5867 тыс. до 3396 тыс., количество лошадей снизилось с 3522 тыс. до 2691 тыс., овец – с 11.064 тыс. до 6448 тыс. [73, с. 61].

В итоге посевная кампания 1930 г. в Советской России проводилась с массовым использованием коров (вместо лошадей). Данных об этом на Алтае нет, однако в целом эти факты власти в СССР не замалчивали, видимо, не осознавая их чудовищности22.

Отобранные у крестьян коровы на колхозном дворе (коммуна «Красный партизан», с. Карасево) [266, 1930, №4, с.26].

Положение усугубляла всеобщая бесхозяйственность, вороватость и низкая компетентность всего советского аппарата власти. Обобщественный скот (и прежде всего лошади) на Алтае массово гибли от бескормицы и болезней.

Вот как описывал эту ситуацию (на конец марта 1930 г.) на совещании в Барокружкоме ВКП (б) секретарь Алейского райкома (положение в районе было признано типичным):

«Положение со скотом в районе, в особенности с лошадьми, чрезвычайно скверное. Имеется масса случаев падежа скота. Были дни, когда до 50 голов скота погибали от голода и ящура. Если не будут приняты решительные меры к заброске в район фуража, мы будем вынуждены свести на-нет молочный скот и передать фураж тяговой силе. В районе начали вскрывать все крыши, организуя массовый поход на проведение этого мероприятия,» – излагает доклад партчиновника «Красный Алтай в передовице «Положение угрожающее. Надо использовать все кормовые запасы, вплоть до соломенных крыш» [4, 1930, 26 марта].

Однако, кроме репрессий и новых бессмысленных и неисполнимых приказов (прекратить резать скот и т.п.) вожди Сибкрая и Алтая не могли предложить ничего – ни попавшему под их власть народу, ни своему аппарату управления.

Впоследствии именно это катастрофическое сокращение стада оценивалось советскими правительственными экспертами как тот переломный момент, который затем на несколько десятилетий оставил страну без достаточного количества белковых продуктов. Такая оценка была дана четверть века спустя – в сов. секретном докладе 1955 г. ЦСУ СССР, Института экономики АН СССР и Института питания Академии меднаук СССР предсовмина СССР Николаю Булганину об уровне потребления основных продовольственных и промышленных товаров в СССР на душу населения.

«Неблагополучное положение с потреблением продуктов животноводства объясняется тем, что по ряду продуктов питания производство на душу населения еще не достигло уровня 1928 года. В 1954 году производство мяса и сала находилось почти на уровне 1928 года, а производство молока ниже 1928 года на 5 процентов. Обеспеченность населения продуктивным скотом на 1 января 1954 года была ниже, чем на 1 января 1928 года. На 1 января 1928 года в расчете на 100 душ населения СССР было крупного рогатого скота 40 голов, в том числе коров – 20 голов, овец и коз – 71 голова, свиней – 15 голов, а на 1 января 1954 года было крупного рогатого скота – 28 голов, в том числе коров – 13 голов, овец и коз – 59 голов и свиней – 17 голов,» – так оценивает доклад последствия катастрофы в животноводстве рубежа 1929—1930 г. [68].

4.4 Развал рынка продолжается – голод на пороге. Вскоре после введения выдача пайков стала запаздывать, а нормы выдачи по-тихому снижались, отмечало Экономическое управление ОГПУ. В ряде регионов с пайкового снабжения были сняты рабочие предприятий, связанных с сельским хозяйством [13, с.69]. С октября 1929 г. были введены нормы снабжения столиц, а, забегая вперед, с лета 1930 г. – Кузбасса – уже не только хлебом, но всеми основными продуктами. А к началу 1931 г., в ситуации угрозы массового голода, руководство СССР установило нормы снабжения для всех городов страны.

Тем временем по всей стране цены на свободном рынке, все более становившимся «черным рынком», продолжали расти, причем рост был обеспечен почти исключительно лишь продуктами питания. «Индекс розничных цен указывает на подорожание как сельхозпродуктов, так и промышленных товаров,» – утверждали в мае 1930 г. алтайские экономисты. Однако, в Барнауле, по состоянию на 1 мая 1930 г. цены на сельхозпродукты выросли втрое (к ценам годичной давности). При этом цены на промтовары тоже показали рост – но лишь на скромные 9,6% [27, л.30].

Особо критическим положение с ценами стало в апреле 1930 г. – они практически вышли из-под контроля. Только за апрель цены на сельхозпродукты в Барнаульском округе поднялись на 27,2%. Рост цен на промтовары составил 4,8%. Так, например хлебные товары подорожали за месяц на 24%, овощные – на 33,9%, мясные – на 31,2%, молочные – на 13,2%. Падение цен (на 18%) показал только сахар.

Символической точкой окончания старых, рыночных времен стало переименование в это время Наркомата торговли в Наркомат снабжения.

Однако, худшее еще было впереди…

4.5 Смерть рынка. В 1930 г. также прошла новая волна репрессий и запретов против частной торговли, в итоге ее объем (в целом по стране) в розничном товарообороте сократился до 5,6% (а в 1931 г. она была полностью запрещена).

Примерно на такие же параметры удушения частной торговли первоначально ориентировались и гражданские власти Барнаульского округа. Окрисполком, обсуждая в ноябре 1929 г. планы на следующий год, констатировал необходимость «дальнейшего сокращения частной торговли» с доведением «удельного веса частника до 5,1%" (с оборотом в 4.05 млн руб.) [39, л.4об]. Однако, в процесс тогда вмешались местные партийные власти и эти планы были перевыполнены.

В результате в Барнауле и на Алтае конец местного купечества произошел ранее – не в 1931 г., а уже в феврале 1930 г. Именно в этом месяце здесь были вынуждены закрыться последние частные торговые фирмы. «Частная торговля. К началу февраля в районах 5 предприятий и в городе 27. Но в начале февраля все они ликвидировались по причине отсутствия товаров и значительного налогового обложения,» – отмечает Конъюнктурное бюро Барокрплана. Закрыв свой бизнес, многие из последних алтайских купцов предпочли покинуть Барнаул (решение, выглядящее вполне дальновидным). «Частник разъезжается на Телебес23, в Алтай, Ачинский и другие округа», – утверждает автор обзора экономики Николай Шерстобоев [30, л.41]. Уехали не все, но оставшиеся, наверное, об этом пожалели. Как афористично высказался по этому поводу исследователь купечества проф. Валерий Скубневский, их ожидало лишь три варианта судьбы: эмиграция, репрессии, адаптация [227, с.88].

Оставшиеся в городе торговцы подвергались травле: их шельмовали в советской печати, требовали увольнять с тех мест, куда они смогли устроиться. Типичным для того времени является такой призыв «Красного Алтая»: «Выбросить торгаша. Правление Новсибтпо держит на службе бывшего торгаша Баклейн. 2-го февраля Окрфо описал все вещи Баклейн за неплатеж налога. Новсибтпо нужно выбросить из аппарата бывшего торгаша» [4, 1930, 7 февраля].

Репрессии коснулись не только местных торговцев, но даже отдельно живущих членов их семей. Так, Барнаульский окружком ВКП (б), получив в январе 1930 г. данные о том, что сын одного из бывших городских торговцев служит красноармейцем, требовал в рамках «антикупеческой» кампании от Окрвоенкомата разыскать молодого человека «на предмет изъятия его из Красной Армии» [33, л.5].

Автор Конъюнктурного обзора скромно, но твердо констатирует, что полноценно заместить в Барнауле закрытые торговые точки и сети не удалось. «Замещение частника частично проведено общественными и кооперативными организациями,» – такой вывод делает Шерстобоев [30, л.41].

Террор местных властей против частной торговли и закрытие ее последних точек привел в феврале 1930 г. к появлению в Барнауле волны панических слухов. Жители города активно обсуждали, что то ли 15, то ли 20 февраля власти закроют в городе базар и барахолку, ставшие для большинства последним источником экстренной покупки еды и дефицитных промтоваров. «Эти слухи носились особенно 13 февраля. В этот день крестьяне, привезшие на базар продукты, разъехались с рынка, не закончив продажи,» – заявил ст. инспектор Барокрторготдела П. Литухин. В появлении паники и слухов, дестабилизирующих и так крайне неритмичный рынок снабжения города продуктами, власти, конечно, обвинили не себя, а «классовых врагов и их агентов». «Они хотят, чтобы крестьянин вез свои продукты не на легальный рынок, а сбывал их где-нибудь в укромном уголке или на дороге спекулянтам, которые потом будут драть в три дорого с рабочего» [4, 1930, 15 февраля].

Однако, понимание того, что ставшие приметой советского образа жизни очереди и дефицит товаров связаны с разгромом режимом частной торговли, не было чуждо в Советской России и простым людям. Вот, например, как излагает этот вопрос появившаяся 2 марта 1930 г. в Сталинграде листовка (в сводке ИНФО ОГПУ). «Товарищи! Вы видите, как народ страдает в настоящее время. Разве мы боролись за то, чтобы строить очереди и стоять в них до поздней ночи голодными? Нет, мы боролись за свободу, но ее нет. Это, товарищи, лишь потому, что уничтожают частную торговлю… Отбирают имущество у невинных, бедных граждан. Насильно толкают в колхозы. Товарищи, возьмем оружие в руки и очистим страну от этих тварей. Долой колхозы! Руки прочь от частной собственности! Долой коммунизм! Долой социализм!» [71, с.186].

4.6 Погром «бывших» в Барнауле. В своем обзоре Николай Шерстобоев не имел возможности осветить реальные обстоятельства вокруг «значительного налогового обложения», на фоне которого прошел разгром фирм последних алтайских купцов. Хотя масштаб организованных Барнаульским окружкомом ВКП (б) под руководством Федора Истомина погромов, прокатившихся в первые дни 1930 г. в Барнауле, напоминавших недоброй памяти месяцы первой Советской власти (конец 1917 – июнь 1918), был столь объемен, что, несомненно, коснулся если не самой семьи «бывших» – барнаульских старожилов Шерстобоевых, то многих их знакомых.

В начале января партийные власти провели в Барнауле массовую «операцию» по изъятию личного имущества и ценностей у семей «бывших торговцев и городской буржуазии». Формально реквизиторы ссылались на то, что эти люди имеют долг по произвольно начисленным на них и неуплаченным огромным суммам налогов. Как отмечается в протоколе №31-б закрытого заседания Бюро Барнаульского окружкома ВКП (б) 12 января 1930 г., в ходе операции было изъято разных ценностей и денег на 95.100 рублей (при тогдашней среднемесячной зарплате в Барнауле около 50 рублей).

Для проведения массовых обысков и реквизиций партийными вождями Барнаула было решено широко привлечь городских рабочих: вместо становящегося все более дефицитным хлеба им решили дать возможность показать свою власть над «бывшими». Всего для проведения операции было привлечено 450 рабочих (это практически десятая часть от всей их численности в Барнауле). Количество подвергнутых разгрому домов горожан не указано, однако численность привлеченных для обысков и конфискаций людей свидетельствует о том, что речь идет как минимум о нескольких сотнях подвергнутых экзекуции семей барнаульцев.

Вопреки ожиданиям местных коммунистических вождей, «операция» встретила не взрыв энтузиазма, а волну возмущения рабочих – в том числе, со стороны группы членов компартии. «Отдельные рабочие, в частности имеющие собственность, рассматривают эту операцию как незаконные действия, внося в рабочую среду различные кривотолки,» – говорится в протоколе окружкома. При этом группа коммунистов демонстративно сбежала с предваряющего погромы совещания «в целях уклонения от операции». По-видимому, речь идет о довольно значительной группе рабочих-коммунистов – поскольку Барокружком ВКП (б) не сумел сразу составить список их имен и требует установить их и привлечь к ответственности вплоть до исключения из партии.

Организаторы погрома «сквозь зубы» признают, что массовое недовольство было вызвано и тем, что в ходе «операции» были допущены ошибки – «отдельные факты описи у служащих, благодаря путанице в адресах и фамилиях».

А спустя несколько дней после «операции» Барокрфинотдел начал проводить в городе аукционы по продаже конфискованного у барнаульцев добра. Первые торги прошли 30 января (затем – 12 февраля), во дворе учреждения (Гоголя, 50). На продажу сначала было предложено имущество 11-ти семей горожан, представленных как «неисправные налогоплательшики» (на вторых торгах – 18 семей). Всем желающим предлагалось поторговаться за право приобрести у организаторов погрома его «плоды» – лошадей, коз, комодов, столов, швейных машинок, тумбочек, зеркал, кроватей, мясорубок, примусов, самоваров, седел, хомутов, лопат, колес, лодки, телег, саней, сельхозинвентаря, картин, мягких кресел, часов стенных и карманных [4, 1930, 28 января, 10 февраля]. С конца марта распродажа конфиската стала производиться без торгов прямо со склада Окрфо. «Имеется колоссальный выбор мебели, швейных машин и других вещей. В первую очередь будет продаваться рабочим, имеющим ордера и профбилеты,» – прельщали власти желающих приобщиться к зримым плодам организованного ими грабежа барнаульцев [4, 1930, 27 марта].

Финальной точкой, расставляющей акценты в этой нечистоплотной истории стало закрытое решение Бюро Окружкома ВКП (б) о «нецелесообразности» сдавать в Госбанк СССР изъятые у барнаульцев золотые и серебряные вещи (золотые часы, серебряные сервизы и т.п.). Было предложено «реализовать их на заграничных рынках», а при невозможности выполнить замечательную рекомендацию – было дано разрешение «реализовать» их уже и на внутреннем рынке [33, л.4,5].

4.7 Отчаянный поиск денег: все продать за границу. Понятно, что ни золотые часы, ни серебряные ложечки, отнятые у барнаульцев подручными правившего тогда этой территорией зловещего чекиста-алкоголика Истомина, не дошли ни до «заграничных рынков», ни до «торгов» во дворе финотдела. Но вот собранный на Алтае и по России хлеб при этом активно вывозился за границу, оставляя в стране ширящиеся очаги уже часто становящегося смертельным голода. Во внутренних документах вожди СССР не скрывали цели вывоза хлеба – подготовку к глобальной войне, вырученные деньги шли на военные или военно-промышленные проекты.

В одном из писем Молотову в августе 1930 г. Сталин требовал: «Микоян сообщает, что заготовки растут и каждый день вывозим хлеба 1—1,5 млн. пудов. Я думаю, что этого мало. Надо бы поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3—4 мил пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов… Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба» [14, с.203—204]. Суммарно в течение лишь августа 1930 г. Сталин требовал обеспечить срочную продажу за границу 2—2,4 млн тонн зерна. «Если за эти 1 ½ месяца не вывезем 130—150 мил пудов хлеба, наше валютное положение может стать потом прямо отчаянным. Еще раз: надо форсировать вывоз хлеба изо всех сил» [14, с.198]. В сентябре 1930 г. Политбюро потребовало от Наркомторга отгрузить для продажи за границу 1,6 млн тонн зерновых, в октябре – еще 2,16 млн тонн [108, с. 342, 347].

Всего же по совсекретному Постановлению коллегии наркомата внешней и внутренней торговли СССР (6 августа) на 1930/31 г. было решено продать за границу 4,68 млн тонн зерновых (+0,56 млн тонн бобовых, семян, жмыхов и пр.) [108, с.341].

Хотя эти документы имели секретный характер, нельзя сказать, что простые люди не понимали стремление руководства СССР выжать из них все, чтобы продать за границу. ИНФО ОГПУ в этой связи направило Сталину характерную листовку, появившуюся 6 марта 1930 г. в Поволжье: «Все съестное, жировое ест наш враг буржуазия, а рабочим, что гнилое, процветай наша Россия. За границу икру, овощ, лимон и апельсин, а оттуда, будто в помощь, шлют изломанных машин» [71, с.146]. А вот как довольно прозорливо отреагировали на вывоз продовольствия за границу рабочие Владивостока (ИНФО ОГПУ приводит текст распространенной там в конце апреля 1930 г. листовки): «Беглецы из других стран – коминтерновцы, одурачили нас, темных рабочих. Создали послушную партию из умственно ненормальных людей, создали принудительный аппарат и вывозят теперь за границу все: кур, гусей, яйца, сахар, кожи, мануфактуру, рыбу, лес, масло и керосин, и даже тряпье и старые галоши, а мы, как дураки, стоим в очередях за нищенским пайком, дети наши бледнеют от малокровия, и мы сами с больными желудками выходим на работу, где от нас требуют фанатики производительности труда, соревнования и т. д. А дальше – голод и нищета, болезни и смерть… Группа рабочих» [71, с.218].

Тем не менее, практически одновременно, 5 марта, Политбюро решает «произвести дополнительный вывоз 5 млн пуд. пшеницы из государственного резервного фонда» (Протокол №119 заседания политбюро ЦК ВКП (б) об экспортно-импортном плане на март 1930 г.) [108, с.339]

Голодный кризис стимулировало также то, что Политбюро в 1930 г. приняло решение увеличить неприкосновенный запас зерна на случай войны до 120 млн пудов (почти 2 млн тонн).

4.8 Новые «прибыльщики»: охота на котов и хомяков. Хотя руководство СССР полностью закрепило за собой распоряжение основным ресурсом Алтая – зерном, не стоит думать, что местные власти после этого остановили процесс поиска – что бы еще можно «выжать» из попавших под их владычество территорий и их населения, чтобы продать это за границу? Вопрос о поиске и мобилизации «экспортных ресурсов» в те годы постоянно обсуждается местной гражданской властью, иногда принимая откровенно комические формы.

Вот, например, сбор каких категорий «экспортного сырья» для поставки на мировые рынки контролировал в первом квартале 1930 г. Барнаульский окрисполком: пушнина, мехсырье, мелкое кожсырье, овчина, щетина, конволос, шерсть коровья, кишки говяжьи и бараньи, рога скотские и мелких животных, роговой стержень, копыта скотские и мелких животных, масло коровье, птица домашняя битая, дичь24, пух-перо, яйца, кость полевая, шкурки диких птиц (почему-то прежде всего – сорок), тряпье. Планировалось собрать этого особо ценного сырья на 1,149 млн рублей за квартал (план был выполнен на 90%) [40, л.1].

Невыполнение плана стимулировало алтайских вождей на поиск неучтенных резервов. Так, чтобы пополнить незакрытый план по ценной пушнине, Президиум Барокрисполкома решил развернуть прямо в Барнауле массовую охоту жителей на собак, котиков и почему-то – хомяков. Для этого в Приложении к п.5 (заготовки экспортного сырья) протокола Президиума Окрисполкома от 13.01.1930 было решено: «Предложить Сибторгу шире развернуть деятельность в городе по заготовке шкурок собак, кошек, хомяка путем заключения договоров с ИТД25, с артелями собаколовов, путем изготовления и снабжения населения, учреждений, складов крысоловками и пр.» [39, л.38].

Для повышения доходности добычи экспортных ресурсов в отраслях с наиболее тяжелыми условиями труда, где отказывались работать вольнонаемные рабочие, руководство Сибкрая уже в июле 1930 г. предлагало массово использовать принудительный труд выселенных из своих сел крестьян (включая детей от 16-летнего возраста). Об этом говорится в секретном циркуляре Сибкрайисполкома и Сибкрайадмотдела, разосланном местным властям. В связи с нехваткой рабсилы на экспортных предприятиях (Лестрест, Лесохим, Ж/д строй) документ предлагает им направлять туда трудоспособных «кулаков» и членов их семей от 16 лет [49, л.39].

4.9 Эмиссия и инфляция. Серебряная монета. В попытках покрыть дефицит бюджета советский режим активно прибегал к необеспеченной эмиссии денег, разгоняя потребительскую инфляцию. Председатель правления Госбанка СССР Георгий Пятаков в письме Сталину отмечал, что с конца 1928 по июль 1930 г. в обращение было выпущено 1556 млн рублей, в то время как за всю пятилетку планировалось выпустить 1250 млн [13, с.74]. При недостатке товарной массы и разгроме большей части торговой сети необеспеченные деньги давили на рынок, рождая самые болезненные перекосы цен.

Примером такого можно считать исчезновение из обращения серебряной монеты. Выпускаемая Госбанком серебряная монета с весны 1030 г. стала немедленно исчезать из обращения (с апреля, по оценке Пятакова): люди начали откладывать ее дома – хранить ее «на черный день». Перестали сдавать серебро в Госбанк работники магазинов и транспорта. В конторах Госбанка на местах возник ажиотажный спрос людей на разменное серебро. Пиком стала фактическая отвязка курса серебряной монеты от бумажных денег – в Госбанке отмечали, что оставшиеся частные торговцы и крестьяне на рынках стали продавать товары на серебро дешевле. Так, 16 июня 1930 г. ИНФО ОГПУ отмечало, что «разменной серебряной монеты в достаточном количестве нет, что вызвало резкое повышение цен на частном рынке (на ассигнации продукты стоят в полтора раза дороже, чем на серебро)» [71, с.334].