В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле

Документами «переходного» типа здесь являются фонды местных правительств – исполкомов. Здесь ожидаемо превалируют документы имитационного, «внешнего» характера. Так, например, мы можем видеть, что в объемных протоколах проходивших в мае 1930 г. едва ли не еженедельно заседаний президиума Барнаульского окрисполкома важнейшая и злободневная для города и округа тема голода полностью игнорируется. Хотя едва ли не в самый день заседания требующая хлеба толпа голодающих горожан могла осаждать квартиру председателя исполкома и угрожала чиновникам побросать их в Обь, в протоколах мы находим лишь мелкую «социалку» и бесконечные неуклюжие попытки регулирования и управления экономикой, еще совсем недавно рыночной и эффективно саморегулируемой.

Однако, «на полях» этих (далеко не идеально сохранившихся) фондов все же возможно найти многочисленные важные для понимания ситуации с голодом цифры и факты. В особенности здесь ценны оказалось второстепенные экспертные документы, подготовленные для советских вождей специалистами неидеологизированных властных ведомств (Окрплана, Госбанка и Окрфина, ведомствами по торговле, статистике и труду). Особняком здесь стоят крайне профессиональные и объективные обзоры экономики округа, подготовленные Конъюнктурным бюро Барнаульского Окрплана (секретарь бюро Николай Шерстобоев7, пред. Окрплана Масленников).

В целом этот тип источников выглядит весьма ценным, однако уровень альтернативного изображения реальности в нем часто запредельно велик. Например, объемные материалы проходившей как раз в мае 1930 г. в разгар голодных волнений на улицах Барнаула окружной партконференции описывают столь далекую от реальности картину, что как-то связать ее с тем, что в действительности происходило тогда на площадях и заводах, мне не представляется возможным – такое, ощущение, что описываемый партактивистами Барнаул был расположен на другой планете.

В то же время, в закрытых информационных материалах компартии – например, в секретных информационных сводках и закрытых протоколах Барнаульского окружкома ВКП (б) – архивы сохранили многочисленные примеры того, что и в ходе даже столь парадных публичных мероприятий тогда еще могли вестись жесткие споры, выступали недовольные. Однако, их голосов мы не найдем ни на страницах советских газет, ни в текстах «парадных» отчетных документов. Сегодня они слышны лишь во фрагментарно сохранившихся внутренних документах режима. Например, советская тайная полиция прямо пишет о том, что реальная картина выступлений на упомянутой партконференции была совершенно другой – активисты ожидаемо больше говорили о голоде в Барнауле, а не о мировой революции. «На районной партийной конференции в Барнауле наряду с здоровым обсуждением вопросов продовольственного снабжения имел место ряд выступлений, сводящихся к тому, что «политика партии на данный отрезок времени должна исходить из голодного состояния рабочего желудка, т.е. сначала изжить продовольственные затруднения, накормить рабочего, а потом строить социализм» – пишет в сводке 31 мая 1930 г. ИНФО ОГПУ [72, с. 944].

2.4 Периодика. Карты и иллюстрации. В работе использованы источники из коллекций раннесоветской периодики Алтайской краевой универсальной научной библиотеки им. Шишкова, Новосибирской государственной областной научной библиотеки, научной библиотеки Томского госуниверситета.

Вопреки расхожему мнению, местная пресса (прежде всего официальное издание властей Барнаульского округа – газета «Красный Алтай») является ценным источником не только о жизни того времени, но и по теме протестов, а также голода в Барнауле и на Алтае. Несмотря на то, что и сами факты террора властей, массового голода, и вызванных этим волнений в ней полностью замалчиваются, ценность издания довольно велика. Это единственный канал общения власти и населения – как информационного, так и пропагандистского. И если первое (объявления властей, публикация документов) ценно само по себе, то и пропагандистские материалы могут дать многое – при их сопоставлении с фактами тех дней из других, более приближенных к реальной обстановке источников.

Так, например, собравший пол-Барнаула показательный процесс в июле 1930 г. над убившим жену «отличавшимся большой половой распущенностью» советским активистом-«двадцатипятитысячником», неожиданно иллюстрирует нам – почему именно Ребрихинский район, где подвизался этот коллективизатор, стал тогда одним из центров протестов против коммунизма на Алтае.

Значимые факты, касающиеся как ранних реалий жизни Барнаула, так и взаимоотношения образованного класса и советского режима, мы можем найти в газете «Жизнь Алтая».

Любопытные штрихи к ситуации и позиции властей дают издания Сибкрайкома ВКП (б) – газета «Советская Сибирь», журнал «На ленинском пути», издававшийся в 1928—1930 гг. в Новосибирске близкий к крайкому авангардистский литературно-политический журнал «Настоящее», многочисленные отраслевые издания того времени.

Географические объекты Барнаульского округа определены преимущественно с использованием комплекта топографических карт прошлого века из коллекции библиотеки Университета штата Техас. Карты были изданы The Army Map Service, Corps of Engineers, US Army (Washington, D.C.) в 1955 г. со ссылкой на использованную информацию обработанных карт Генштаба Красной Армии 1934—1938 гг. Однако, особенности съемки их алтайских листов позволяют обоснованно предположить, что в них отражены реальности более раннего периода – 1925—1930 гг.

Ряд локаций Барнаула и Усть-Пристани были существенно уточнены с помощью данных уникальных крупномасштабных карт лоции Оби 1933 г.8 [230].

Также использованы планы города Барнаула 1923 и 1925 г. (последний план – в двух версиях), Административная карта Сибирского края 1930 г., карта Барнаульского района Западно-Сибирского края 1930 г., картографические сборники Барнаульского округа 1929 г. [228] и округов Сибкрая (б.г., предположительно 1928—29 г.) [229].

Иллюстрации в книге преимущественно представлены фотографиями и гравюрами из раннесоветских газет и журналов. Должен извиниться за иногда их откровенно невысокое качество – я думаю, вы понимаете, каков был реальный уровень полиграции в отдаленной русской провинции столетней давности (да и век хранения на дальних полках архивов и библиотек не добавил старым газетам качества). Я постарался сделать здесь то, что было можно – но иногда не очень-то преуспел. Надеюсь, что невысокое качество изображений здесь компенсируется чувством подлинности и «ароматом времени» – ведь это именно те самые фото и картинки, которые видели, раскрывая по утрам газету, столетие назад наши предки.

Можно также отметить, что ряд портретов героев книги (партизаны Кожин и Захаров, эсеры Кривчиков и Зимачев и др.) ранее не были известны и введены в научный оборот. Хотя сами эти люди часто упоминаются в раннесоветской истории, мне в этих многочисленных публикациях так и не удалось найти их лица – и я рад, что вы здесь сможете их увидеть. Отдельно стоит упомянуть немногочисленные фото героев книги, сохранившиеся в архивно-следственных делах (например, такого выдающегося человека как главы заговора «Охотников» Андрея Мальцева).

2.5 Материалы личных архивов, устные записи современников событий. Первое место среди них по значимости занимают воспоминания молодого барнаульца Бориса Сущенко (12.02.1909 – 80-е годы), с 2020 г. хранящиеся в архиве проекта Прожито [6] при Европейском университете в СПБ. Дневник содержит 318 записей за период 1930—1936 гг. и в полном объеме не публиковался и до последнего времени не был доступен исследователям. Сущенко – достаточно благополучный по тем временам молодой человек, получивший в Барнауле среднее образование и мечтающий о вузе. Его отец – бывший торговый служащий, его семья имеет дом в центре Барнаула, корову и, по-видимому, огород. В 1930—32 г. молодой человек работал в Барнауле техническим сотрудником в системе распределения продовольствия, работником мельничного предприятия. Помимо уникальных заметок на эту тему, его дневник сохранил также важные оценки жизни Барнаула того времени (зарплаты, цены, система торговли, безработица, отношение к советскому начальству и т.п.).

Автором использованы документы из личного и семейного архивов. Наиболее значимыми являются записи воспоминаний учителя и художника из Усть-Пристани Георгия Волкова, в 20-е годы прошлого века – низового работника советской властной системы на Алтае. Важные материалы о повстанческом движении в Алтайских горах содержатся в записи воспоминаний местного партработника и краеведа Петра Антонова (в свои последние годы Антонов, с которым меня познакомил краевед Борис Кадиков, жил в Горно-Алтайске).

2.6 Литература. В книге использованы дореволюционные и раннесоветские издания из фондов научной библиотеки Томского госуниверситета, Национальных библиотек Республик Алтай и Хакасия, Омской государственной областной научной библиотеки.

Крайне важны сборники документов советской эпохи и справочники, публикация которых преимущественно связана с 90-ми годами – началом нулевых, затем этот процесс постепенно затухает. Здесь прежде всего можно упомянуть сборники документов – российско-финский 10-томник «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922—1934 гг.)» и российско-французский 5-томник «Советская деревня глазами ОГПУ – НКВД» – колоссальные по объему и значимости. Для уточнения архивных материалов по личностям людей, руководивших Барнаулом, крайне полезен был подготовленный проф. Сергеем Папковым (Институт истории СО РАН) научный справочник «Руководящие кадры Сибири» (2020), и другие работы этого автора.

В процессе написания книги были использованы и материалы публикаций историков, изучавших близкие темы.

Говоря о классиках, стоит отметить Питирима Сорокина, в особенности его профильный труд об управляемом голоде «Голод как фактор», написанный еще в его «советский» период.

Для понимания социальной антропологии вырастающего из крестьянской традиции повстанчества и бандитизма много ценного я взял в классических трудах Эрика Хобсбаума, прежде всего – в его давней (хотя и актуализированной автором на закате своей долгой жизни, в 2000 г.) работе «Бандиты» (равно как в исследованиях его школы – учеников и оппонентов). Старый марксист, возможно, бывал излишне прямолинеен в использовании политэкономии своих кумиров, и явно избегал упоминать что-либо на темы бандитизма советского периода русской истории. Однако, это не делает собранный им по всему миру материал менее богатым и уникальным, а выводы и наблюдения – удивительно тонкими и глубокими.

Среди авторов, которые значительным образом повлияли на данную работу, стоит особо назвать проф. Елену Осокину (Университет Южной Каролины), и прежде всего ее фундаментальный труд «За фасадом «сталинского изобилия» (1999). Чрезвычайно значимы работы проф. Евгения Добренко (Венецианский университет), в особенности его книга по культуре и мышлению людей сталинского периода «Поздний сталинизм: эстетика политики» (2020).

Нельзя не упомянуть труды многолетнего ведущего исследователя темы народного сопротивления коммунистическому режиму в раннесоветский период проф. Владимира Шишкина (Институт истории СО РАН), равно как и его многочисленных учеников, построенные на огромном количестве архивного материала. Стоит отметить, впрочем, что автор не всегда разделяет концептуальные подходы школы Шишкина, зачастую, по его мнению, неоправданно комлиментарной по отношению к правившей Россией власти. Эта позиция, к сожалению, иногда приводит представителей этой школы к оценкам и выводам, недостаточно обоснованным фактически.

Много уникальных фактов и глубоких оценок, в особенности по советской тайной полиции в Сибири, можно найти в работах ведущего сегодня в исследовании этой темы историка Алексея Теплякова (Новосибирский госуниверситет).

На Алтае ряд трудов по раннесоветской истории и репрессивной системе был опубликован проф. Виктором Разгоном и его ученицей, б. директором ГААК Галиной Ждановой. Правда, в последнее десятилетие, после изменения политического климата вокруг этой темы, их интерес к ней, похоже, был утрачен.

Стоит отметить также сложившуюся на Алтае группу «полицейских историков», возникшую вокруг Барнаульского юридического института МВД РФ и Алтайского государственного технического университета (например, проф. Евгений Суверов и его ученики). Сюда же можно отнести исторические книги бывшего сотрудника МВД Алексея Кобелева, труды «полицейских историков» Новосибирска, других регионов. В многочисленных публикациях и диссертациях этих людей можно найти много материала о раннесоветском периоде, об истории Органов на Алтае. Однако, достаточно слабое владение общей исторической проблематикой, а иногда – и ведомственная ограниченность – регулярно приводит многих из этих авторов как к частным фактическим ошибкам, так и к сомнительным выводам.

Из алтайских исследователей нужно особо упомянуть архивиста Василия Гришаева. Серия исследований по истории Алтая сталинского периода ставшего историком храброго артиллерийского полковника, основана на огромном количестве архивных источников, экспедиций автора и устных рассказов – записей участников событий. К сожалению, Гришаев в своих трудах часто отходил от академического стандарта подачи собранного им материала, а большая часть его архива, даже спустя два десятилетия после его смерти, недоступна.

Незадолго до своего конца, в 2006 г., 80-летний историк горько посетовал на то, что тема исследования советского периода, преступлений режима против народа и документы об этом, вновь закрываются и обрастают запретами, а неизданным книгам по истории Алтая, похоже, так и не увидеть свет [41, 2006, 27 ноября].

Хотелось бы верить, что мой старший коллега тогда ошибся…

ЧАСТЬ I. НАКАНУНЕ

Прежде чем приступить к описанию картины последнего массового восстания против коммунизма в России, нам необходимо увидеть – что, как и когда привело к этому? Тем более, что сопровождавшие становление тоталитарной диктатуры в России действия власти существенно различались в столицах и провинции, на территории городов и на сельских просторах.

Краткий очерк того, как это происходило после нескольких коротких лет «нормальной жизни» нэпа, когда обретшее нового авторитарного вождя большевистское государство взяло курс на построение в России готовящегося к глобальной войне милитаризованного лагеря, будет представлен в этой части. И фундаментом всего этого на десятилетия станет голод, ставший в Советской России основной управляющей обществом технологией режима.

Сияющий коммунистический «град на холме»: гравюра из «Красного Алтая» (июль 1930 г.) Реальность оказалась куда хуже: голод, нищета, бараки, бесправие, аресты и концлагеря.

В полной мере этот курс затронул и Алтай, породив здесь последнюю в нашей истории массовую волну открытого народного сопротивления.

3. Накануне. 1927—1928 гг.

«Жертвам голодным, погибшим от сытой власти».

Надпись на венке рабочим, убитых большевиками в голодном бунте в 1918 г.

3.1 Управляемый голод Ленина. Едва ли стоит подробно освещать здесь тему «управляемого голода» – политики советского режима по манипуляции продовольствием, как о способе управления враждебным обществом. Это отдельная большая и значимая тема. Стоит лишь сказать, что ее автор – это, безусловно, первый советский вождь Владимир Ленин, многократно развивавший ее в своих работах. Вождь большевиков не скрывал, что он скопировал эту идею из германской практики времен WWI, что он с ноткой восхищенной зависти характеризовал как «гениально организованный голод» [15, с.15]. «Хлебная монополия и хлебные карточки созданы не нами, а воюющим капиталистическим государством,» – признавался Ленин.

Манипуляции продовольствием, «управляемый голод» – по его задумке – должны были стать основой основ террористической политики Советского режима по отношению к нелояльному обществу. «Хлебная монополия, хлебная карточка… это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины. Гильотина только запугивала, только сламывала активное сопротивление. Нам этого мало. Нам надо не только „запугать“ капиталистов в том смысле, чтобы они чувствовали всесилие пролетарского государства и забыли думать об активном сопротивлении ему. Нам надо сломать и пассивное, несомненно, еще более опасное и вредное сопротивление», – так набрасывал он контуры системы управляемого голода осенью 1917 г. – еще до Октябрьского переворота [16, с.310].

Пайки времен «военного коммунизма» успели затронуть и Алтай. Вот такой была выдача по карточкам в Барнауле в марте 1920 г. (226, 1920, 2 марта).

Эти людоедские задумки симбирского дворянина показали свою эффективность. Анализируя последствия управления голодом, П. Сорокин с горечью признавал, что «колебание кривой количества и качества пищи, в частности голодание, самым радикальным образом деформирует все поведение человека… Голод… стремится видоизменить „речевые рефлексы“, „идеологию“ и душевные переживания людей, удалить из них мешающие ему, насадить и укрепить благоприятствующие. Поведение массы людей свидетельствует о том, что эта цель голодом чаще всего достигается» [258, с.195—196].

Будучи успешно опробованной во времена «военного коммунизма» преимущественно в городах центральной России, и, казалось бы, ушедшая в прошлое с наступлением нэпа, с конца 20-х годов эта система вновь вошла в повестку власти.

3.2 Сытые годы нэпа. Окончание короткого «сытого» периода, когда советские вожди боролись между собой за место «царя горы», интересен для нас прежде всего в получении ответа на вопросы – когда именно в России начались новые голодные времена, как это проходило, куда исчезло продовольствие и как было организована карточная система?

Многочисленные мемуарные источники описывают изобилие в Советской России рынков и еды в период примерно с осени 1921 до 1927 г. (которое затем на десятилетия сменяется скудным питанием, карточками и периодическими голодовками). Крестьянские хозяйства, составлявшие в 20-е годы более 80% населения страны, активно выращивали тогда зерно и скот, частично потребляя их сами, частично вывозя на свободный рынок. К этой же модели относилось «старое» население традиционных городов, как правило, имевшее собственный дом, огород, домашний скот (алтайские газеты того времени регулярно публикуют морализаторские статьи с осуждением такой категории горожан, именуемых «садоогородниками»).

Вот как описывал ситуацию тех лет на Алтае Георгий Волков, работавший с 1922 г. делопроизводителем и секретарем волостного (затем – районного) исполкома в богатом приобском торговом городке (формально селе) Усть-Чарышской Пристани9. Входя на тот момент в Бийский округ, логистически Усть-Пристань довольно близка и хорошо связана и с Барнаулом и с Бийском, находясь практически посередине, на основной тогда для Алтая грузовой и транспортной магистрали – обском пути Бийск – Барнаул – Камень-на-Оби – Новосибирск.

Воспоминания о продовольственном изобилии, пришедшем в 1922 г. с началом нэпа, явно запали в душу Волкова: «Продразверстка проходила при мне – никакой борьбы, никакого шума [в Усть-Пристани] не было, все было нормально. Потом это быстро прошло… денежную реформу провели, червонцы появились. Все это удивительно быстро, удивительно гладко. Помню, где сейчас райсад, вскоре, как объявили нэп, на этом месте на всей площади появился базар. И чего только не появилось! Помню, кучами мороженные караси, сенной ряд, мясной ряд, различные магазины – торговцы появились. Откуда что появилось? Просто было удивительно… А деньги были величиной огромной – скажем, 10 коп. – это была величина. Скажем, я, как делопроизводитель получал 12 рублей червонцами… А тогда мясо стоило 10 коп. фунт. Все удивлялись – откуда что взялось? Наши учпристанские торговцы – построили моментально свои ларьки, магазинчики – появилась мануфактура, красный товар10. Удивительно все это! Был магазин деревянный на площади – в нем появилось все, вина всякие, не представляете – церковное в том числе, продукты, конфеты всех сортов, сахар комовой и головками, знаете, таким белым конусом, Все, что угодно. Пожалуйста, только деньги давай. А деньги были дорогие…» [67].

Крестьянский и «садоогороднический» базар был залогом продовольственного благополучия раннесоветского города. Торговали на нем как сами крестьяне и жители городов, так и частные торговцы, контролирующие в эти годы до 75% из более чем полумиллиона существовавших тогда в СССР точек розничной торговли (лавки, ларьки, палатки, торговля вразнос и т.п.). «Частник был очень мобилен – забирался в глухие уголки, скупая продукцию, перебрасывал ее на рынки отдаленных районов, перепродавал мелким рыночным торговцам, владельцам ларьков, палаток, ресторанов, чайных, кафе, снабжал кустарей, занимавшихся промыслами, делал запасы, дожидаясь более выгодных условий продажи,» – так описывает ситуацию тех лет в своем фундаментальном труде проф. Елена Осокина. Кроме того, в городах процветала выросшая из опыта «мешочников»11 времен Гражданской войны практика поездок горожан в деревню для мелкооптовой закупки продовольствия. Они (иногда создавая для таких негоций неформальные – на советском новоязе «дикие» – закупочные товарищества) скупали зерно/крупы/муку небольшими партиями, переправляя запасы затем в города сами или отправляя ящики с ними как посылки по почте «под видом вещей» [13, с.38, 53].

3.3 Приход голода: 1927—1928. Традиционно новый (и уже окончательный, с небольшими перерывами – фактически почти на полвека12) приход «управляемого голода» связывается с 1927 г. К этому времени, пережив краткий период борьбы вождей и кланов внутри большевистской верхушки, Советская Россия вернулась к авторитаризму («сталинизму»). Новый лидер и его окружение взяли курс на построение в стране милитаризованного военного лагеря, направив все силы на подготовку к глобальной войне. В этой связи советский режим начинает построение системы тотального контроля над обществом и экономикой. Основной целью усилий становится наращивание военного потенциала, на что и направлена вся политика активного экономического развития («индустриализация», «коллективизация»).

Нельзя сказать, что частная экономика в Советской России в период нэпа совершенно благоденствовала – даже тогда режим постоянно дискриминировал ее. Например, советские власти крайне негативно относились в те годы к уже упомянутым самостоятельно создаваемым крестьянами и горожанами кооперативам (а ведь именно такое движение недавно – в начале 20 века – стало основным драйвером развития экономики на Алтае). Действовавшие с помощью разных схем и моделей самостоятельности кооперативы, пытавшиеся выйти из-под опеки и контроля властей, именовались «дикими» и ставились тогда под наблюдение советской тайной полиции. По данным Всероссийского кооперативно-промыслового союза, на август 1925 г. 450 тыс. кустарей и ремесленников состояли в 11 тыс. промкооперативов, из которых почти половина – 4 тыс., и были «дикими» [164, 2016, 23 мая].

Сводка №34 информотдела ОГПУ (28.11.1925) описывает три случая создания таких «диких» кооперативов в Барнаульском округе, явно не скрывая своих опасений этим процессом.

«Член правления Сорочинского потребобщества и зажиточный Слугин говорил группе крестьян: «Ну их, партийных, к черту! Сдаю лавку и больше не хочу работать в кооперативе. Какого черта работать, когда нет нисколько мужицкой инициативы. Мы создадим свои кооперативы, где будет только мужик участвовать, установим паи, хотя бы в 50 руб., но тогда кооператив будет всецело наш, у меня уже есть человек 40, разделяющих мою мысль. Главное, выработаем свой устав и членами более никуда вступать не будем, чтобы нами никто не командовал, шушеры (бедноты) разной у нас будет меньше, партийцам тоже труднее будет залезть. Нам нужна мужицкая инициатива, а этого в кооперативе до сих пор нет. Райком РКП что хочет, то и делает». Присутствующие крестьяне поддержали Слугина.

Аналогичный случай имелся в с. Бобровке, где группу крестьян в 30 чел. агитировал быв. кондуктор Малицкий, говоря: «Нужно организоваться группой, сначала человек 10, и открыть свою торговлю, не подчиняющуюся никаким высшим кооперативным органам». Крестьяне поддержали Малицкого. В с. Тальменке быв. торговцы Муранов, Суслов и др. в числе четырех человек создают «дикую» артель. Муранов вносит пай в 500 руб., а остальные для этой цели продают свои имущества» [66, с.364].