Демоны Олимпа: Мой дорогой враг

Я продолжала сверлить его взглядом, пока медленно подходила к стакану. Подняла его с земли, демонстративно подчёркивая каждый жест.

— Свинья.

Он лишь засунул руки в карманы и равнодушно пожал плечами. Пока я расстилала огромную защитную плёнку вдоль стены, он небрежно покопался в ящике, выудил скребки для старой краски и просто бросил их на плёнку.

Я снова картинно подняла один из них и замерла, выжидая. Ни за что на свете я не позволю ему просто стоять и смотреть, как я вкалываю за двоих.

Он уставился куда-то вдаль с упрямым, перекошенным от злости лицом. Резкий порыв ветра откинул волосы с его лба, и он замер в этой позе, пока они снова не упали на глаза, взлохмаченные и раздражающие. С тяжелым, прерывистым вздохом Даниил наконец подошёл и выхватил скребок. Даже несмотря на то, что он держал его совершенно неправильно — как какой-нибудь маньяк из триллера, подкрадывающийся к жертве с ножом, — я сочла это достаточным, чтобы начать.

Мой скребок со скрипом вгрызался в слои старой краски и засохшей грязи, налипшей после последних ливней. Минут пять в воздухе не было слышно ничего, кроме противного скрежета металла о бетон и шума ветра в пожухлой траве.

Внезапно Даниил вскрикнул от боли.

— Что случилось? — спросила я, не оборачиваясь.

Он рявкнул в ответ: — Ничего!

Я всё же подняла голову. Я сидела на корточках, сдирая краску с нижней части буквы «О» в названии академии, и увидела, как по его пальцу стекает струйка крови. Это его не остановило, хотя стоило бы. Он был абсолютно безнадёжен в обращении с инструментом: продолжал держать его зажатым в кулаке, из-за чего его костяшки раз за разом сдирались о шершавый бетон. Я потратила две долгие, мучительные минуты, взвешивая все «за» и «против» того, чтобы дать ему совет.

Но прежде чем я успела принять решение, он заорал снова.

— Да чёрт возьми! Эта хрень не работает!

Он со всей дури пнул стену, а потом швырнул скребок через полпарковки. На этом его истерика не закончилась. Он бросился к ящику, поднял его над головой и с грохотом обрушил на тротуар. Инструменты и банки с грохотом разлетелись во все стороны.

— Эй! — крикнула я. — Ты что, реально маленький ребёнок? Ты что творишь?

Валики весело покатились по склону вниз к стоянке, а крышка с банки скипидара отлетела, и едкая жидкость хлынула на землю. Даниил, само собой, даже пальцем не пошевелил, чтобы это остановить. Он просто продолжал сыпать проклятиями и снова пнул стену. Я бросилась к разлитой химии, чтобы хоть как-то минимизировать экологическую катастрофу местного масштаба.

— Помощь бы не помешала! — огрызнулась я, пытаясь собрать скипидар какими-то тряпками. Он же просто баюкал свой палец, глядя на него с таким напряжённым выражением лица, что я всерьёз опасалась за судьбу своего собственного инструмента. Я пробурчала под нос: — Или нет. Плевать. Сама справлюсь, ты, дитя неразумное.

Я сделала всё, что могла, вытирая лужу, но тряпок катастрофически не хватало, а мои руки теперь невыносимо воняли химией. Я покачала головой, глядя на него снизу вверх.

— Серьёзно, Волков, ты хоть раз в жизни занимался чем-то сложнее перелистывания меню? Неужели эти семь минут «каторжного» труда тебя так подкосили?

Весь его бешеный взгляд мгновенно переключился с пальца на меня.

— Я работал побольше твоего, Адамова. Два года назад мне пришлось отмывать отцовскую яхту сверху донизу после того, как мы с Глебом устроили там вечеринку.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Давай проясним. Твой единственный великий подвиг на ниве физического труда — это уборка яхты? Вместе с Глебом Вилковым?

— А что не так? — спросил он с таким видом, будто в этой фразе не было ничего абсурдного.

— У тебя действительно отрицательный уровень самопознания, ты в курсе?

Его губы скривились в презрительной усмешке.

— А ты-то у нас что великого совершила?

— Ну, для начала, у меня дома у каждого есть свои обязанности. Так бывает, когда в семье много детей и нет штата прислуги…

— Враньё! — в его глазах вспыхнул торжествующий блеск. — Я знаю, что у вас есть няня. Я видел её.

Я прищурилась. Он что, следил за мной? Откуда он знает про Дашу?

— Я и не отрицаю. Мои родители оба работают, у них пятеро детей. Конечно, им нужна помощь. Но это не значит, что за нами ходит толпа горничных.

— О, так ты сама сортируешь свои носочки? Какой героизм! — он картинно повернулся к воображаемой публике. — Посмотрите на эту Мать Терезу! Она, вероятно, даже вилку один раз сама помыла!

— Два года назад, — начала я, скрежеща зубами, — пока ты устраивал попойки на своей яхте, вся моя семья поехала в гуманитарную миссию в пострадавший от наводнения регион. — Я с силой швырнула мокрые тряпки в ящик и принялась собирать разбросанные инструменты. — Мы помогали восстанавливать школу в посёлке, который буквально смыло водой. Мы привезли медикаменты и книги для детей.

Он замер на мгновение, глядя на меня тяжелым, нечитаемым взглядом. Черты его лица в этот миг казались странным сочетанием грубости и красоты. Настоящее дьявольское искушение. Его длинные ресницы дрогнули, когда он картинно закатил глаза.

— Вот за это тебя все и ненавидят, ты же в курсе?

— Что? — я опешила от такой наглости. — Почему это?

— Да из-за этого дерьма! — он неопределенно взмахнул рукой в воздухе. — Это всё не делает тебя лучше других.

— Я никогда этого не говорила!

Он лишь пожал плечами.

— Зато ведёшь себя именно так.

— Ничего подобного! — настаивала я, скрестив руки на груди. — Помогать другим — это просто то, как нас воспитали. Это нормально.

— Очевидно, — сухо бросил он.

Кожа на шее начала покалывать от ярости.

— И что это должно значить?

— Это значит, что вся твоя семейка — один большой благотворительный проект. И вы вечно ищете новые «жалкие случаи», чтобы взвалить их себе на плечи и с гордым видом карабкаться на гору под названием «Святое Мученичество».

— Во-первых, это просто смешно. А во-вторых… — Я раздражённо сдвинула повязку с ушей, чувствуя, как они внезапно вспыхнули. И вовсе не от холодного ветра. — Ты говоришь так, будто помогать людям — это что-то постыдное. Преступление против человечества, не иначе.

Даниил посмотрел на меня с таким искренним недоумением, будто я только что заявила, что земля плоская и держится на трёх китах. В его глазах читалось: «Ты серьёзно не понимаешь или просто прикидываешься?»

Но я не собиралась отступать.

— В этом нет ничего плохого, Волков. Мои родители решили использовать своё состояние и положение не только для того, чтобы ещё выше вскарабкаться по социальной лестнице и мериться яхтами с твоим отцом. Они увидели тех, кому нужна помощь, и решили действовать. Что в этом ужасного? Ты правда считаешь, что люди — и дети в особенности — не заслуживают шанса на лучшую жизнь? Шанса вырваться из той нищеты, в которой они родились не по своей воле?

— Знаешь, во что верю я? Я верю в личный успех. Я, чёрт возьми, капиталист до мозга костей и верю в меритократию, где каждый получает по заслугам, — отчеканил он без тени иронии. В этот момент он выглядел как истинный наследник империи, холодный и непробиваемый. — Если кому-то в кайф тратить своё драгоценное время и честно заработанные деньги, вытаскивая неудачников из сточных канав, — флаг им в руки. У меня нет с этим проблем, пока…

Он внезапно замолчал, плотно сжав губы, словно едва не сболтнул лишнего.

— Пока что? — подначила я, глядя ему прямо в глаза. Это был вызов, и мы оба это понимали.

Его лицо исказилось, и на него вновь легла та самая маска, которая превращала его в «Принца Олимпа» — жестокого, расчетливого и бесконечно далекого от обычных смертных.

— Пока это не происходит на моем заднем дворе, в моей академии или в моем кругу. Оставь своё милосердие для Заречья или где вы там ещё привыкли отираться. Не тащи этот мусор сюда.

Из моей груди вырвался резкий смешок. Я просто не смогла его сдержать. Смех закипел где-то внутри и взорвался горьким, лающим звуком, который эхом отразился от бетонной стены стадиона. Даниил высокомерно вскинул бровь: — И что тут смешного?

— Ты, Волков. Ты. Ты даже не представляешь, насколько нелепо и карикатурно ты сейчас звучишь. Просто посмотри на себя со стороны. — Я пренебрежительно обвела его рукой с ног до головы. — Вся твоя жизнь — это один сплошной проект по самолюбованию. Пустая витрина. Спорим, у тебя даже мысли картонные, а внутри — абсолютная пустота?

— Ошибаешься, Адамова. Я в полном рассудке. И я звучу в точности как любой из Волковых, что были до меня. Разумно. Рационально. — Он вскинул подбородок, глядя на меня свысока. — Послушай, ты выросла в своём хиппи-заповеднике, где все держатся за ручки и верят в «силу общины». А я вырос там, где нас учат защищать свой образ жизни и свято беречь чистоту крови и наследие рода. — В его глазах на мгновение промелькнуло что-то тёмное, почти пугающее. — Я на собственном опыте усвоил: когда ты пытаешься идти против правил своего круга, наступают последствия. Я говорю о поступках и выборе, которые уже невозможно отменить. Никогда.

Он дышал тяжело, рвано, явно на взводе. Волков всегда казался мне человеком, стоящим на самом краю бездны. Один неверный шаг — и он сорвётся в неконтролируемую ярость или очередную истерику. Но сейчас в том, как он стоял, в этом тусклом, лихорадочном блеске его глаз, было что-то ещё. Я почувствовала — хоть и не смогла бы объяснить, откуда взялась эта уверенность, — что Даниилу Волкову когда-то причинили очень сильную, невыносимую боль.

За его высокомерием скрывалась тьма, и я невольно задалась вопросом: насколько она глубока? Что сделало его таким монстром? Не успев подумать, я спросила: — Что с тобой не так, Даниил? Кто тебя так сильно ранил?

Он моргнул, и на долю секунды мне показалось, что он наконец-то увидел во мне человека, а не просто досадную помеху. Но проблеск человечности исчез быстрее, чем я успела его осознать. Верхняя губа снова искривилась в презрительной усмешке.

— Дай-ка угадаю: сейчас начнётся та самая часть субботней отработки, когда мы забиваемся в угол и изливаем друг другу душу? Рассказываем, почему наши жизни на самом деле — отстой, и обнаруживаем, что, несмотря на все разногласия, мы «родственные души»? — Он издевательски нахмурился, пародируя сочувствие. — Прости, это не дешёвое кино для подростков, а ты точно не героиня романтической комедии. Я не позволю тебе затащить меня в это болото «взаимного понимания», как ты пыталась сделать той ночью в раздевалке.

У меня буквально челюсть отвисла от такой наглости.

— Когда я — что?!

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Ты сама этого хотела.

— Вау. — Я нервно рассмеялась, отбрасывая прядь волос с лица. — Ты сейчас серьёзно меня в чём-то обвиняешь? Потому что, если мне не изменяет память, это ты на меня напал.

Кончики его ушей предательски покраснели, а челюсть заходила желваками. Он будто стал больше, массивнее, нависая надо мной всей своей мощью. По моей спине пробежал холодок — инстинктивное напоминание о том, насколько опасен этот парень и сколько вреда он может причинить, если сорвётся. Он смотрел на меня сверху вниз с такой концентрированной ненавистью, что я почти физически ощущала её горький, металлический привкус на языке. И в то же время я слишком остро почувствовала, как его взгляд переместился на мои губы. Мой язык непроизвольно высунулся, чтобы облизать их — чистый инстинкт, который я не смогла подавить. На мгновение мне стало по-настоящему страшно: вдруг он сейчас что-то сделает?

И, что гораздо хуже… в глубине души я этого очень хотела.

— Забудь. — Он резко отпрянул, словно от удара током. — Я не собираюсь участвовать в этом бреде. Просто разберусь с последствиями позже. Можешь передать Коменданту, что я свалил.

Я стояла как громом поражённая, глядя, как он размашисто шагает прочь через кампус. Его плечи были напряжены, вся фигура так и сочилась яростью. Я не пошла за ним. Мне было плевать, что он проработал от силы семь минут, а напоследок умудрился подкинуть мне ещё больше дел, разбросав инструменты и разлив химикаты. Даниил Волков — просто избалованный, капризный мажор, и без него мне будет гораздо спокойнее. Наверное.

Глава 8

Даниил

«Кто тебя ранил?»

Этот вопрос пульсирует в мозгу, как затянувшаяся мигрень. И что самое бесячее — даже не сама суть вопроса, а то, что у этой девчонки хватило наглости его задать.

Ответ жёг горло чем-то кислым и горячим. Моё нутро, дикое и первобытное, требовало ударить в ответ. Растоптать её. Заставить заплатить за то, что она посмела увидеть во мне слабого, изломанного мальчишку. Мне хотелось сорваться, рявкнуть, припугнуть её так, чтобы она до конца жизни боялась даже смотреть в мою сторону. Да как она, чёрт возьми, смеет глядеть на меня как на равного? Или, того хуже…

Как на один из своих благотворительных проектов.

Но была и другая часть меня — крошечная, неуправляемая, — которая до боли хотела признаться: да, мне больно. Что все мои пафосные речи о важности семьи и чистоте наследия — это лишь попытка удержаться на канате, натянутом над пропастью. Тонком и остром, как лезвие бритвы. Мне хотелось сказать ей, что всё это — глупость, и я сам это знаю, но это моя глупость. Что я уже видел, как моя сестра, Алина, сорвалась с этого каната. Я видел, как она отчаянно цеплялась ногтями за воздух, и как её в итоге перемололо. И после этого она смеет спрашивать, почему я так боюсь оступиться? Весь груз будущего рода Волковых лежит на моих плечах, и я иду по этой линии не только из чувства долга, но и от сковывающего ужаса.

Больше всего мне хотелось выжечь всю её мягкость правдой. Рассказать, что вся моя жизнь — это бесконечная череда судорожных попыток достичь какой-то очередной идиотской цели. Потому что я, как последний наивный дурак, верю: когда я это сделаю, станет легче.

Вот сдам экзамены — и полегчает. Закончу год с лучшим аттестатом — и станет лучше. Стану капитаном — и всё точно наладится.

Оно должно стать лучше. Обязано. Но ни хрена не становится. Никогда.

Однако, как бы мне ни хотелось ужалить её этой правдой, Адамова её не заслуживает. Уж точно не от меня.

Проблема в том, что она просто не затыкается. Вечно спорит. Вечно лезет на рожон. У неё напрочь отсутствует инстинкт самосохранения — стоит передо мной со своим лицом, телом и этим задиристым ртом, как порыв шквального ветра, который вот-вот сбросит меня с моей чертовой линии.

Что в ней такого? Почему она раз за разом подставляет мне подножку?

Проще всего было бы списать всё на гормоны. Да, она красивая — эти светлые волосы, которые всегда пахнут чем-то сладким, полные губы, высокая грудь. Особенность Есении в том, что при всей своей «правильной» красоте и открытом лице, она — ладная. Крепкая. У неё отличная фигура, но она не кажется хрупкой и фарфоровой, как большинство местных «тростинок», которые боятся сломать ноготь.

Я бы мог её разложить на чём угодно. Да я бы мог её пополам сложить. Мог бы вбиваться в неё снова и снова, и она бы выдержала. Нет, она бы наверняка отвечала мне с тем же напором. Она бы скакала на мне до изнеможения, а потом изогнула бы свои горячие, раздражающие губы в дерзкой ухмылке, выжимая из меня всё до капли. Грудь бы вздымалась, волосы разметались по плечам, пока она насаживается на мой…

— Чёрт.

Тёплая жижа стекает по кулаку. Я тяжело дышу и лихорадочно ищу какую-нибудь грязную футболку, чтобы вытереться.

Ну вот опять. Я кончил. Снова. Думая о Есении Адамовой. Снова.

Так нельзя. Это уже какой-то нездоровый фетиш. У меня есть Регина, которая готова на всё, стоит мне только щелкнуть пальцами, но я… просто не хочу её. Нет, мой мозг, моё либидо, мои фантазии и, будь они прокляты, мои ночные кошмары раз за разом возвращаются к Есении. Я не могу выкинуть её из головы.

Если дело не в гормонах, то это просто классический случай: избалованный богатый мальчик хочет то, чего не может получить. Логично же? Она как шоколадный торт на самой верхней полке, до которой не дотянуться. Как коллекционный шотландский виски в отцовском кабинете, который мне запрещено трогать. Как тот «Порше», на котором я устроил ночной заезд ещё до того, как получил права.

Она просто под запретом. Вот и всё. Хотеть запретный плод — это же абсолютно логично. Да?

Вздохнув, я швыряю испачканную футболку в корзину для белья и застегиваю джинсы. Колени не дрожат, когда я копаюсь в шкафу в поисках своей формы, но мне требуется пара минут, чтобы просто прийти в себя. Матч через несколько часов, и отец Марка прислал за нами машину до стадиона. Как раз вовремя. Немного свежего воздуха, азарта и дороги — лучший способ изгнать эту девчонку из моих мыслей.

Повреждённый палец задевает ткань футболки, когда я её надеваю, и я морщусь от резкой боли. Рана — ерунда, обычная ссадина, хоть и кровищи было как на бойне. Но именно эта мелочь взбесила меня больше всего. И дело не в самой работе. Неужели я привык к физическому труду? Да упаси боже. С чего бы мне к нему привыкать? Стыжусь ли я того, что моя семья может позволить себе штат прислуги? Нет, не стыжусь.

Меня выбесило то, что она делала это быстрее. Легче. Лучше.

Я иду в ванную и роюсь в полках в поисках пластыря, чтобы заклеить рану. Как назло, ничего нет. Зато нахожу рулон марли, которой обматываю палец раз десять, заправляя конец под витки. Выглядит криво и наверняка будет мешать весь вечер, но сойдёт.

В холле парни уже вовсю режутся в приставку. Тимур и Глеб должны встретить нас уже на месте. Марк Зверев живет в общежитии академии в основном потому, что его родители вечно в разъездах, но главным образом — из-за той грандиозной вечеринки в их загородном доме прошлым летом. Он до сих пор винит в этом меня. Мой отец тогда наглядно продемонстрировал всем, что ссылка в академию — лучшее наказание для «неуправляемых отпрысков элиты», так что это стало модным трендом среди местных родителей, желающих приструнить детей. Арсений Ветров тоже живет тут, но исключительно из-за своей феноменальной лени — ему тупо в лом вылезать из кровати раньше семи утра. Хотя близость девичьих комнат 24/7 наверняка играет не последнюю роль.