Тот самый район моей страны

— Угу, — буркнул он. — Там резина. Разгрузи.

Я пошел разгружать. Резины было много. Целый КамАЗ накидал покрышек под завязку. Я таскал, складывал, таскал, складывал. Спина ныла, ноги все еще были мокрые, но это было нормально. Это была работа. Работа отключала голову.

Часа через три прибежал пацан. Мелкий, лет десяти. Весь чумазый, глаза дикие.

— Дядя Зураб! Дядя Зураб! — заорал он еще с порога.

Зураб вылез из-под машины.

— Чего орешь?

— Там Черепа нашли! В подвале!

У меня внутри все оборвалось.

— Какого Черепа? — переспросил Зураб.

— Нашего! Черепа! Который семечки продает!

Я уже бежал.

Подвал был в соседнем доме. Обычный подвал, с трубами и мусором. Туда лазили бомжи и пацаны, когда хотели спрятаться или выпить втихую.

У входа уже стояла толпа. Бабки, мужики, несколько пацанов. Все смотрели в одну точку, но никто не заходил внутрь. Менты еще не приехали.

Я протиснулся сквозь толпу. Спустился по лестнице.

Череп висел.

Он висел на трубе, привязанный за шею собственным ремнем. Глаза открыты, лицо синее. Руки висят, как плети. В кармане все еще торчал кулек с семечками — они сыпались на пол, смешиваясь с пылью.

Рядом стоял мужик в телогрейке. Бомж местный, по кличке Шнырь. Смотрел на Черепа и крестился.

— Ты нашел? — спросил я.

— Я, — кивнул Шнырь. — Я тут ночую иногда. Пришел, а он… вот.

— Когда?

— Да только что. Минут десять назад.

Я подошел ближе. В нос ударил запах. Не трупный еще, но уже. И еще какой-то сладковатый, приторный. Череп был мертв недавно. Часа три-четыре, не больше.

На полу валялась пустая бутылка из-под портвейна. Рядом — окурок. И следы. Много следов.

— Сам? — спросил я вслух.

— Не, — Шнырь покачал головой. — Не сам. Он же добрый. Добрые сами не вешаются. Их вешают.

Я посмотрел на трубу. Ремень был завязан узлом, но узел был какой-то странный. Не петля, а так, на скорую руку. И сам ремень — тонкий, дырявый. Он бы Черепа не выдержал, если бы тот реально прыгнул. А Череп был тяжелый. Значит, его сначала…

Я не стал додумывать.

Вышел на улицу. Закурил. Руки тряслись.

Подошла Вика. Откуда она узнала — не знаю. Может, тоже бежала, как я. Стояла, смотрела на меня.

— Череп? — спросила тихо.

— Да.

— Как?

— Повесили.

— Господи…

Она закрыла лицо руками. Я обнял ее. Она дрожала.

— Почему? — шептала она. — За что? Он же никому не мешал. Он добрый был. Самый добрый.

— Не знаю, — сказал я. — Может, за то, что видел. Может, за то, что рассказал мне про кресты.

— Это Химик?

— Не знаю. Может, Химик. Может, пацаны. Может, просто бомжи. У нас же не расследуют. У нас хоронят.

Подъехала скорая. За ней — ментовский УАЗик. Менты вылезли ленивые, сонные. Посмотрели на толпу, на подвал, на меня.

— Кто нашел?

— Бомж какой-то, — сказал я.

— Где он?

— Внизу.

Менты ушли в подвал. Через минуту вышли. Одному стало плохо — он отошел в сторону, дышал.

— Ну и вонища, — сказал второй. — Ладно, оформляем.

Они начали оформлять. Это у них быстро. Труп — не квартира, возиться не будут. Запишут как суицид или несчастный случай. Скажут: парень был с придурью, сам и повесился. А Череп был с придурью, это да. Значит, поверят.

Я подошел к ментам.

— Можно его?..

— Чего?

— Забрать. Матери отдать. Он же не чужой.

Мент посмотрел на меня. Усталые глаза, щетина, сигарета в зубах.

— Ты кто?

— Кот. Руслан. Я с ним дружил.

— Дружил, — мент усмехнулся. — Ладно. Как оформят, забирайте. Мне не жалко.