Тот самый район моей страны

Тот самый район моей страны

Алексей Гротов

© Алексей Гротов, 2026

ISBN 978-5-0069-8308-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРОЛОГ

«Треснул мир пополам. И пускай тонут все».

Я никогда не видел моря.

Странно, да? Мы живем на планете, которую называют Голубой, большую часть ее покрывает вода, а я видел только то, что течет из крана — и то, если трубы не прорвало. А еще я видел озеро. Точнее, озера. Их у нас семь. Но купаться можно только в четырех, если, конечно, тебе не нравится светиться в темноте.

Мы называем это место «зоной». Не потому, что здесь водятся мутанты или аномалии, как в сталкерских сказках. Мутанты здесь — это мы. А аномалия — это наша психика, которая умудряется считать нормой всё то, от чего любой нормальный человек покрылся бы трупными пятнами.

Меня зовут Кот. Мне двадцать три. И за последние пять лет я схоронил больше друзей, чем иной военный за всю жизнь. Лейкемия, передоз, петля, вены, тупая отвертка под ребро из-за косого взгляда. У нас богатый выбор способов уйти. Мы, как шведский стол для смерти.

Я пишу эту книгу не для того, чтобы вы нас пожалели. Не для того, чтобы вы захотели нам помочь. Я пишу её, чтобы вы поняли одну простую вещь: нам плевать. Плевать на ваш ужас, на вашу жалость, на ваши стерильные миры, где люди умирают только в больницах от старости.

Мы не мертвецы. Мы — район в тонусе.

И это единственный тонус, который мы знаем.

— —

ОПИСАНИЕ МИРА

Локация: Промышленный район на окраине миллионника. В народе — «Ядерное гетто» или «Семь озер». Когда-то здесь был градообразующий комбинат по обогащению урана. Комбинат давно закрыли, но хвостохранилища и отвалы остались. Вместе с ними осталась и радиация, которая въелась в землю, в стены хрущевок и в костный мозг людей.

Атмосфера:

Здесь всегда серо. Даже летом. Солнце пробивается сквозь смог с трудом, окрашивая всё в болезненно-желтый цвет.

Главная достопримечательность — «пятак». Это площадь перед бывшим ДК, где по вечерам парни «подпирают жопами посаженные ведра». Ведра — это «копейки», «шестерки» и прочий автохлам с сабвуферами, у которых одна задача: сделать так, чтобы у бабушек на пятом этаже выпали вставные челюсти от басов.

Местный юмор — это анекдоты про сортир и смерть. Местная музыка — это вырезки из порно, поставленные на фоне, чтобы было веселее бухать. Местная валюта — это димедрол, метамфетамин и «псих» (психотропные таблетки, которые варят из чего попало).

Правила выживания:

1. Не светись. В прямом смысле. Местные «урановые дети» светятся на счетчиках Гейгера, но тут это скорее предмет гордости, чем болезнь.

2. Не верь, не бойся, не проси. Старая блатная мудрость тут работает безотказно. Попросишь помощи — получишь пинка. Испугаешься — тебя сожрут.

3. Люки должны быть закрыты. Потому что, если люк открыт, завтра найдут тело. Или не найдут.

4. Не отсвечивай тачкой. Если у тебя есть что-то круче «ведра», ты либо авторитет, либо труп. Автомагнитола — тоже повод для смертоубийства.

— —

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ

1. Руслан «Рыжий» (26 лет)

Рассказчик, он же «Кот».

Парень, который слишком много думает для этого места. Работает на шиномонтаже, потому что это единственное место, где не спрашивают диплом и не светят рентгеном. Рыжим его зовут не за цвет волос (они русые), а за конопатую рожу и въедливый характер. Он как летописец ада: запоминает всех, кто ушел, помнит, от чего именно, и старается не сойти с ума, записывая это в тетрадку. Верит, что если он всё это зафиксирует, то кошмар обретет форму и перестанет быть таким всеобъемлющим. Не пьет «Ягу» (потому что ее тут правда не пьют), предпочитает «самопал на димедроле» — так дешевле и вырубает быстрее.

2. Тоха «Батя» (34 года)

Местный авторитет средней руки. Ему тридцать четыре, но выглядит на все пятьдесят. В девяностых был мелким шестеркой, в нулевых отсидел за грабеж, в десятых вернулся и понял, что времена изменились. Теперь он не «крышует» бизнес, потому что бизнеса нет. Он держит «пятак». Следит, чтобы пацаны не поубивали друг друга раньше времени, и решает споры «по понятиям», которые уже никто не помнит, кроме него. Тоскует по старым временам, когда вор должен был сидеть, а не варить мет в съемной хате. Пьет только чистый спирт — брезгует «химозой». Цитата: «Ягу тут не пьют вообще! Попутали вы что ли?!»

3. Вика «Выхухоль» (19 лет)

Девчонка с окраины, которая пытается вырваться. Учится заочно на бухгалтера, мечтает уехать в город, где нет «звенячих» озер. Работает уборщицей в той же общаге, где варят мет. Она видит всё, но молчит, потому что язык — враг. Периодически становится объектом насмешек со стороны «отморов» за то, что читает книжки. Её единственный друг — Руслан (Кот), потому что он тоже «странный». Символ надежды, которая, скорее всего, умрет первой, потому что в этом мире надежда — это роскошь. Отсылка к строчке: «Девчушку изнасиловали отморы с окраины» — это ее постоянный страх.

4. Колян «Малой» (16 лет)

Местный гопник-стажер. Ходит за старшими, пытается косить под «бандита», но на деле просто глупый переросток, который насмотрелся криминальных хроник. Именно такие, как он, через год станут теми самыми «отмороженными тварями», что режут девчонок из-за тачки. Пока что он просто пугает прохожих и нюхает клей на заднем дворе. В нем еще теплится что-то человеческое, но район выжигает это быстрее радиации.

5. Химик (Имя неизвестно, возраст около 40)

Легенда района. Тот самый человек, который превратил съемную хату в цех по варке мета в масштабах, достойных сериала. Местные пацаны зовут его просто «Химик». Он не общается с жителями, ходит в засаленном халате поверх спортивного костюма и пахнет так, что собаки обходят его за версту. Говорят, у него два высших образования, которые он получил еще до того, как Союз развалился. Сейчас он кормит район «дурью» и живет в полной паранойе, но пока его не взяли. Символ того, как разум деградирует, обслуживая пороки. Отсылка к строке: «В таких масштабах варево, что Breaking Bad, девчата».

6. Сатана (Мифический персонаж)

Он не появляется в книге как действующее лицо. О нем говорят. Местные бабки на лавочках клянутся, что видели его, что это он сбивает молодежь с пути. Но главный герой в итоге приходит к выводу, что дьявол здесь просто не нужен. Люди справляются сами. Финальный вердикт района: «Сатана оставил нас! Не вынес конкуренции!»

Глава 1. Утро в тонусе

Просыпаться я не люблю.

Не потому, что с утра болит голова или сушняк во рту такой, будто я всю ночь лизал асфальт. Это как раз лечится. Сушняк лечится рассолом от помидоров, которые бабка Надя с третьего этажа закатывает в такие трехлитровые банки, что ими можно убить человека. И убивают, кстати. Рассол у нее — ядреный, с хреном и какой-то перченой дурью. После него либо отпускает, либо ты отрубаешься снова. Третьего не дано.

Я не люблю просыпаться, потому что во сне у меня есть другой город.

Там нет запаха серы по утрам. Там из крана течет вода, после которой не выпадают волосы. Там мои друзья не умирают, а просто… ну, расходятся по домам после тусовки. И я их вижу назавтра. Живых.

А потом я открываю глаза и вижу это.

Потолок. Облупившаяся побелка. Пятно плесени в углу похоже на карту Австралии, если смотреть долго и если уже принял. Труба отопления дребезжит, будто у нее трясучка. За стеной орет магнитофон — сосед с нижнего этажа, дядя Гоша, с похмелья всегда ставит одно и то же. Не, не Высоцкого. Даже не Трофима. Он ставит кассету с записью того, как его жена орет. Говорит, помогает ему вспомнить, что он живой.

Психи, короче, кругом.

Я нащупываю ногами тапки. Тапки — это громко сказано. Это две стоптанные подошвы от старых кроссовок, примотанные скотчем к войлоку. Но тепло. В нашем районе тепло — это валюта покруче доллара.

Окно запотело. Я провожу рукой по стеклу и смотрю наружу.

Серо. Обычно серо. Трубы комбината дымят всегда, даже когда комбинат уже десять лет как не работает. Старики говорят, это души умерших поднимаются к небу, но не долетают, потому что их тоже отягощает грехами. Я говорю, это просто бардак.

На детской площадке напротив качели качаются сами по себе. Ветра нет. Просто местные пацаны прикрутили их так, что они могут качаться вечно. Как наш район. Качаемся между жизнью и смертью, а остановиться не можем.

— Руслан, подъем! — орет мать из кухни. — На работу опоздаешь, тудыт твою!

Мать у меня ничего. Работает в прачечной при больнице. Стирает простыни, на которых люди умирают. Она говорит, что привыкла. Что кровь отстирывается обычным порошком, если сразу замочить. А если не сразу — то уже никак.

Как и многое в этом районе.

— Иду, — мычу я в подушку.

Подушке лет двадцать. Она плоская, как мой жизненный оптимизм. Но своя.

— —

Шиномонтажка «У дяди Зураба» — это даже не гараж, а натянутый на каркас профнастил с вывеской, на которой Зураб собственной персоной намалевал баллончиком: «ШИНЫ. ДИСКИ. РЕЗИНА. НЕ ДОРОГО». Три раза переписывал слово «резина», потому что то буква выпадет, то соседние гопники за ночь зарисуют.

Зураб — чел с Кавказа, но местные его за своего держат. Лет двадцать уже здесь. Женился на нашей, Настьке с пятого дома. Настька была ничего, пока не запила. Теперь она такая же серая, как весь наш район. Зураб ее не бьет, что странно. Наоборот, таскает домой с улицы, когда она замерзает в сугробе. Говорит: «Она мать моих детей, хоть и скотина». Уважаю.

— Кот, привет! — Зураб кидает мне связку ключей. — Там семерка приедет, резину переобуть. И «копейка» та, с пробитым колесом, доделай. Вчера начали, не доделали.

Киваю

Работа у меня простая. Я меняю одно железо на другое железо. Иногда резину. Иногда людей. Сегодня, например, приезжает «семерка». Та самая.

За рулем Серега по кличке «Лысый». Лысый он не потому, что лысый. У него шевелюра, как у хиппи из девяностых. Просто фамилия у него Лысенко. А в нашем районе, если есть фамилия, будет кличка. Или наоборот.

Серега работает в такси, но тачка у него своя. Старая, битая, но для района — люкс. Главное в машине у нас — не движок, а музыка. Вернее, сабвуфер. Чем громче бумкает, тем ты круче. У Сереги сабвуфер размером с холодильник. Он в багажнике занимает все место. Запаски нет, домкрата нет. Зато есть четыреста ватт китайского баса, от которого у бабуль в соседних домах иконы падают.

— Руслан, здоров! — Серега вылезает из тачки, потягивается. Вид у него заспанный, но довольный. — Как жизнь?

— Тону потихоньку, — отвечаю я стандартно.

— Ну, мы все тут тонем, — смеется он. — Главное, чтоб музыка играла.

Пока я меняю ему колеса, он стоит рядом, курит и травит байки.

— Слышь, а у нас во дворе вчера опять менты были. Химика палили. Но он, говорят, слился через чердак. Шустрый, гад.

Про Химика я слышал. Легенда района. Варит мет в съемной хате. Говорят, у него там лаборатория, как в том сериале, что бабы смотрят. Только у нас это не сериал, а документалка. Про него байки ходят, что он из бывших ученых. Что у него диплом где-то есть, но он его на самокрутки пустил.

— Ну и хрен с ним, — пожимаю плечами. — Лишь бы не взорвал ничего. А то мы тут все ляжем.

— Да не, он аккуратный, — Серега сплевывает. — Профессионал.

Вечером, когда я уже смываю с рук черноту соляркой (вода у Зураба только холодная, и та из шланга), заходит Тоха. Батя.

— Кот, вечером на пятаке будь, — говорит он, не здороваясь. — Разговор есть.

— О чем?

— О жизни. О смерти. Обычно.

Батя у нас человек-легенда. Сидел, не сидел — никто точно не знает. Но уважают все. Даже менты с ним здороваются, когда видят. Он в районе как регулятор напряжения. Чтобы пацаны совсем не слетали с катушек. Хотя, куда уж больше.

— Буду, — киваю.

Домой идти не хочется. Мать на смене, в хате холодно и пусто. Я иду через дворы, срезая путь.

У помойки сидят пацаны. Мелкие, лет по четырнадцать. Один нюхает клей из пакета. Двое других просто смотрят в стену. У них уже глаза как у щенков, которых переехали. Пустые, но еще живые.

— Здорово, Кот, — лениво цедит тот, что с клеем. Это Малой. Колян. Я его знаю. Он постоянно крутится у Бати, пытается быть своим.

— Здорово, если не шутишь, — отвечаю. — Ты бы хоть не при людях, что ли. Батя увидит — всыплет.

— А Батя не узнает, — ухмыляется Малой. Но пакет убирает.

Иду дальше. У подъезда сидит Вика. Выхухоль. Курит, замерзла, но домой не идет. На ней тонкое пальтишко, но она его стягивает поясом так туго, будто это корсет. Модная, блин.

— Че не дома? — спрашиваю, присаживаясь рядом на корточки.

— Там батя бухой. Орет, — она пожимает плечами. — Пусть проспится.

Вика — одна из немногих в нашем районе, кто еще пытается. Учится на бухгалтера. Книжки читает. Дурь не нюхает. Пацаны над ней смеются, конечно. Но за нее заступается Батя. А против Бати никто не идет.

— Кот, — она смотрит на меня серьезно. — А тебе не страшно?

— Чего именно?

— Ну… всего этого. Что мы тут все… ну, того. Сдохнем молодыми. Или просто сгнием.

Я смотрю на трубы комбината. Они все так же дымят. Серый дым смешивается с серым небом. И не поймешь, где заканчивается земля и начинается небо. Все одно.

— Знаешь, — говорю я. — Я как-то слышал фразу. Не помню где. «Если ты живешь в аду, не обязательно становиться дьяволом». Можно просто жить. И смотреть, как остальные горят.

— Глупо, — она тушит сигарету о перила. — Смотреть, как горят, тоже больно.

— Привыкнуть можно ко всему, Выхухоль. Даже к аду.

Она уходит в подъезд. Батя у нее, видать, уснул. А я остаюсь курить. Сигарета тлеет в темноте, как одинокий огонек среди серости.

Завтра снова вставать. Снова менять резину. Снова смотреть, как Малой нюхает клей. Снова слушать байки про Химика. Снова хоронить кого-то, кто не дожил до утра.

Но сегодня вечером будет пятак. Будет музыка из вырезок порно. Будут ведра с сабвуферами. Будет Батя, который скажет что-то умное, хотя сам уже давно часть этого всего.

Треснул мир пополам.

И пускай тонут все.

А нам плевать.

Мы в тонусе.

— —

Ночью мне снится море.

Я стою на берегу, и вода чистая. Прозрачная. Я зачерпываю ее ладонями и пью. И не боюсь, что завтра выпадут зубы.

А потом я просыпаюсь от воя сирены. Где-то на районе опять кого-то нашли. Или скорая, или мусора, или просто соседская собака воет на луну.

Я смотрю в потолок.

Австралия из плесени все так же висит надо мной.

Завтра будет новый день.

Такой же серый, как все остальные.

Но я все еще жив.

А значит, район сегодня снова в тонусе.

Глава 2. Ночной дозор

Пятак — это не место. Это состояние души.

Официально это называется «Привокзальная площадь имени Гагарина». Но Гагарин тут никогда не был, а вокзал закрыли еще в девяностые, потому что электрички перестали ходить — рельсы сперли на цветмет. Осталась только бетонная коробка с выбитыми стеклами и надписью на стене: «Кто не скачет, тот москаль». Рядом кто-то приписал маркером: «И лох».

К половине одиннадцатого здесь уже яблоку негде упасть. Машины стоят в два ряда, хотя ряд тут один — просто все паркуются как боги на душу положат. «Копейки», «шестерки», пара «девяток». У одной «Волги» капот подперт палкой, потому что родные амортизаторы сдохли, а новые ставить — себе дороже. Из каждой тачки долбит музыка. Не одна — все сразу. Создается такой звуковой коктейль, что, если закрыть глаза, кажется, будто ты внутри стиральной машины на режиме «отжим».

Пацаны сидят на капотах, на крышах, на багажниках. Кто-то притащил старые кресла от автобуса и поставил их кругом. В центре этого круга — два ведра с углями. Там жарят сосиски. Не шашлык, сосиски. Дешево и сердито.

— Кот, здоров! — орет мне Малой, размахивая руками. Он уже прилично накидался, судя по тому, как его качает. — Иди к нам, тут бабы пришли!

Бабы — это три девицы из ПТУ. Крашеные, тощие, в лосинах с люрексом. Смотрят на всех с одинаковым выражением лица: «Ну и дайте же мне уже повод вас всех презирать». Но повод им не нужен. Они и так нас презирают. Просто здесь единственное место, куда можно выйти вечером, чтобы не сидеть в общаге с алкашами.

Я прохожу мимо них, киваю пацанам. Здороваюсь с Черепом.

Череп — это не кличка, это диагноз. У него реально череп странной формы. Будто его в детстве тисками пережали. Но он добрый. Совсем добрый. Настолько добрый, что его все жалеют и никто не трогает. Череп торгует семечками на базаре. Иногда подрабатывает грузчиком. В свои двадцать пять он ни разу не пил, не курил и даже не целовался. Говорит, мамка не велит.

— Здарова, Череп, — хлопаю его по плечу. — Че скучный такой?

— Да батя мой опять бухой, — вздыхает Череп. — Мамка плачет. Я ушел, чтоб не видеть.

— А, ну это святое. Сиди тут, слушай музыку.

Череп кивает и начинает кидать семечки в рот с невероятной скоростью. Он так делает, когда нервничает. Лузга летит во все стороны, как шрапнель.

Батя сидит на самом почетном месте — на спинке автобусного кресла, ноги на сиденье. Перед ним пластиковый стаканчик с чем-то прозрачным. Пьет он всегда один и никогда не пьянеет. Легенда гласит, что у него внутри имплант — титановый желудок. Батя легенды не подтверждает, но и не опровергает.

— Присаживайся, Кот, — кивает он на свободное место рядом. — Ждал тебя.

Я сажусь. Рядом сразу образуется вакуум — пацаны чуть отодвигаются, чтобы не мешать разговору. На пятаке свои законы. Если Батя с кем-то говорит, это значит, либо человеку скоро помогут, либо скоро закопают. Чаще помогают, но осадочек остается.

— Слышал, ты с Викой моей вчера трепался? — спрашивает Батя, глядя куда-то в сторону костра.

У меня внутри все холодеет. Вика — его… ну, не дочь. Но он за нее заступается. Она как-то назвала его «дядей Тохой», и с тех пор он считает себя ее неофициальным опекуном. Трогать Вику нельзя. Это знают все.

— Трепался, — говорю я спокойно. — Она у подъезда сидела, замерзла. Я спросил, че не дома.

— И че она?

— Сказала, батя бухой.

Батя кивает. Молчит. Пьет.

— Батя у нее козел, — говорит он наконец. — Я ему вчера врезал. Зашел, значит, специально. Он, сука, на нее руку поднял. Я зашел и врезал. Теперь лежит, зубы собирает.

Я молчу. Что тут скажешь.

— Ты это, — Батя поворачивается ко мне. — Ты присматривай за ней. Если меня не будет. Ты парень нормальный. Не чмо, не отморозок. Просто смотри, чтоб никто не обидел.

— А ты куда собрался? — спрашиваю осторожно.

Батя усмехается. У него лицо в шрамах, но улыбка почему-то добрая. Как у бультерьера, который только что загрыз кость, но уже хочет, чтоб его погладили.

— Никуда я не собрался. Но мало ли. Война, она всегда рядом.

В этот момент музыка резко обрывается. Не вся, одна колонка. И в тишине слышно, как кто-то орет:

— ЧЕ ЗА ХУЙНЯ?! ТЫ МОЮ ТАЧКУ ПОЦАРАПАЛ, ПАДАЛЬ?!

Оборачиваемся. У крайней «девятки» трутся двое. Один — здоровый лось в спортивном костюме, местный авторитет средней руки по кличке Шкаф. Второй — мелкий пацан, даже не с нашего района. Приезжий, видимо. Стоит, трясется.

— Я н-не трогал, — заикается пацан. — Я просто проходил мимо…

— Ты мне тут не пизди! — Шкаф замахивается.

Я смотрю на Батю. Батя даже не шевелится. Только головой качает.

— Смотреть надо, — говорит он тихо. — Учись, Кот.

Шкаф бьет пацана. Тот падает. Из носа кровь. Никто не вмешивается. На пятаке свои законы: если ты чужой и вляпался, ты сам виноват. Пацан встает, пытается уйти. Шкаф бьет снова.

— Эй, — вдруг говорит Череп.

Все замирают. Череп вообще никогда не говорит. Он сидит тихо, лузгает семечки. А тут встает. Идет к Шкафу.

— Эй, — повторяет он. — Отстань от него.

Шкаф оборачивается. Он выше Черепа на голову и шире в плечах раза в два.

— Ты че, долбанутый? — лениво спрашивает Шкаф. — Иди семечки жуй.

— Отстань, — упрямо повторяет Череп. — Он же маленький. Он не трогал. Я видел. Он просто проходил.

Шкаф смотрит на Черепа. На пацана. На нас. Оценивает ситуацию. Трогать Черепа — себе дороже. Не потому что Череп сильный. А потому что Черепа все любят. Тронешь Черепа — весь район встанет. Даже те, кто с тобой дружит.

— Иди ты, — Шкаф сплевывает и отворачивается. — Понаехали тут.

Пацан поднимается и бегом исчезает в темноте. Череп возвращается на свое место и продолжает лузгать семечки. Будто ничего не было.

Батя смотрит на меня.

— Понял? — спрашивает он.

— Чего?

— Сила не в кулаках. Сила в том, что о тебе думают люди. Черепа никто не тронет, потому что все знают: он добрый. И если тронут — в ответ получат не от Черепа, а от всех сразу. Понял?

— Понял, — киваю.

— Ни хера ты не понял, — Батя допивает стакан. — Ладно. Живи пока.

Он встает и уходит в темноту. Как всегда — резко и без прощания.

Я остаюсь сидеть у костра. Смотрю на огонь. Рядом пристраивается Малой. Он уже совсем пьяный, глаза красные, но пытается строить из себя бывалого.

— Слышь, Кот, — шепчет он. — А я знаю, где Химик хату держит.

— И что?

— А то. Можно замутить дело. Зайти, когда он свалит. Там товара — вагон. Перепродать — и все дела.

Я смотрю на Малого. Ему шестнадцать. Он нюхает клей. Он думает, что обокрасть наркодилера — это круто. Он не понимает, что Химик — это не просто дядька с варкой. Химик — это легенда. И легенды не прощают.

— Дурак ты, Малой, — говорю я. — Химика трогать нельзя. И сам знаешь.

— А че он сделает? — хорохорится Малой. — У него охраны нет. Он один.

— У него есть башка, — отвечаю я. — И у него есть связи, о которых ты не знаешь. Химик варит не для себя. Он варит для людей, которые сидят выше. Тронешь его — эти люди придут и спросят: где наш товар? И тебе не помогут ни твои пацаны, ни Батя. Потому что против них Батя — никто.