Тишина, с которой я живу. Часть 3

– Да пошёл ты, Дикий! – он толкает и его. – Все вы тут придурки. Придурки из первой комнаты! Что Пустой ваш… Что этот… Толстый, – он будто выплёвывает моё имя, как невкусную конфету.

Мне всё равно, если Пустой ему как-то насолил. Но я не хочу, чтобы хоть кто-то сравнивал меня с ним. Меня постоянно пытаются сравнить с кем-то.

Тёмный опускается на колени рядом со мной, подтягивает меня к себе за футболку и шепчет так, что только я могу его услышать:

– После отбоя буду ждать тебя в туалете, придурок.

Он встаёт и носком пинает песок. Песок попадает мне на лицо и остаётся на зубах.

Дикий и Тёмный уходят вместе.

– Да ну нафиг этот футбол! – отмахивается Тощий.

Я подскакиваю и бегу к нему, попутно сплёвывая песок и вытирая лицо потными от страха или футбола ладонями.

– Тощий! – я дёргаю его за рукав, пока он надевает очки. – Что значит «жду тебя в туалете»?

На секунду в его глазах мелькает страх. А может, это просто солнце блеснуло в очках. Он усмехается и говорит так, будто это совсем пустяковое дело:

– Он тебя побьёт.

– А тебя?

Тощий пожимает левым плечом:

– А меня нет.

– Но я ведь не виноват!

– У него плохое настроение, кому-то должно достаться.

– Но, Тощий! – я почти перехожу на плач. – Ты же старше! Пойдём со мной вместе.

Он смотрит на меня совершенно безучастно, будто я – пустота.

– Мне очень жаль, – он неестественно опускает свою руку мне на плечо, словно его кто-то научил так делать, но он пока ещё не научился. По крайней мере, его жесту я не верю. – Но нам ведь не удалось подружиться.

Он убирает руку и спокойно уходит. Кажется, даже немного счастливый. Я стою, вросший в землю, вкопанный в неё по самую шею, и не могу пошевелиться. Ноги мои не слушаются. А руки мои налиты свинцом. По щекам начинают ползти слёзы, но я не рыдаю, нет. Слёзы тянутся бесшумно, как змеи по траве. Я просто не могу с ними совладать.

Я маленький.

Я беззащитный.

И никто не хочет со мной дружить.

Ужин, полдник… Кажется, я всё делаю на автомате, не переставая думать о том, что случится после отбоя. Какова вероятность, что Тёмный забудет? Или что он пошутил? Или он передумает? Или у него изменится настроение на более позитивное?.. Шанс крошечный, размером с божью коровку, окроплённую четырьмя маленькими чёрными пятнышками, и она улетает, как только я тяну к ней руку.

Я не иду в ванную даже умываться, потому что боюсь, что он уже там и ждёт меня, и не даст мне выйти. Напротив меня сидит Пустой. Он почему-то тоже не идёт умываться. Может, Тёмный попросил его присмотреть за мной? Вдруг я решу сбежать куда-то… Будто тут есть куда бежать. Мы так и сидим, тупо пялясь друг на друга. Только я смотрю как бы сквозь него.

Что делать, когда он начнёт меня бить? Отбиваться? Может, стоит напасать первым? А если я распла́чусь, обмякну, и он забьёт меня до смерти? А что говорить Ведьме? Как он ей это всё объяснит?

Вряд ли Тёмный – дурак и вообще будет ей что-либо рассказывать. Просто ничего не скажет, типа не при делах. И мне рот заткнёт. Потому что, если я заикнусь про него, то…

Ком в горле.

Я не хочу плакать при Пустом. Да и при ком-нибудь другом тоже.

Пустой поднимается со скрипучей кровати и не спеша подходит ко мне. Я слежу за каждым его шагом.

– Это я тебя сдал, – говорит он мне.

Зачем? Его даже не было на футбольном поле. Если это месть за то, что я не взял его в игру, то это глупо. Он даже не изъявил желания. Он, наверное, просто меня ненавидит. Он с первых минут меня ненавидит.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Потому что я знаю, кто ты, – он смотрит мне прямо в глаза, словно его слова должны произвести на меня какое-то немыслимое впечатление. Но кто я? Такой же мальчишка, как и он сам.

– Кто я?

– Ты призрак, – отвечает он, а потом наклоняется ко мне и шепчет прямо в лицо: – Ты Водоросля.

От злости отталкиваю его от себя:

– Я Толстый! – почти кричу. – Хватит называть меня этим дурацким именем!

В комнату начинают возвращаться мальчишки. Они тоже считают, что я Водоросля? Что я призрак? Все так считают или только этот полоумный Пустой?

Водоросля умер. Рыжая сказала, что это навсегда. И призраков не существует. А я Толстый. Я никогда не был Водорослей.

Пока мальчишки галдят, переодеваясь в пижамы и устраивая шуточную драку на подушках, Пустой хватает меня за руку и говорит:

– Но это же твоя кровать.

– Моя, – соглашаюсь я.

– И ты всегда на ней спал.

– Всегда.

– А помнишь, как мы лазали на крышу? Как ходили на стройку? Только ты и я? Помнишь? Помнишь?

– Да отстань ты от меня!

Пустой больно вцепляется, сжимая мою кисть, так что мне приходится приложить усилие, чтобы высвободиться из его цепкой клешни.

Мне хочется сбежать от него. Краем глаза замечаю в двери Тёмного. Он стоит и безжалостно сверлит меня взглядом. Он знает, что я его боюсь.

Я опять чувствую оцепенение. Пустой стоит рядом, и он снова хватает меня за кисть руки и, глядя в сторону двери, произносит:

– Я больше не дам тебя в обиду… Водоросля.

– Заткнись, Пустой! – я спокойно высвобождаю свою руку. Если он хочет мне помочь, то делает это по-дурацки. – Сколько раз повторять: я – Толстый. А ты придурок!

Путь до ванной комнаты кажется липким. Пол пытается приклеить к себе мои босые ступни, и мне стоит немалых усилий, чтобы сделать очередной шаг. Я не могу показаться слабаком. Нет. Могу. Но не хочу. Потому что я не виноват. Они сами меня выбрали капитаном. Это их вина, а не моя. Так и скажу Тёмному. Он выслушает и поймёт меня. И мы потом ещё над этим посмеёмся.

Вру. Не поймёт. Он даже слушать не станет и будет смеяться один.

Дверь в ванную приоткрыта сантиметра на два. Полоска света разрезает темноту коридора. Моя рука заметно дрожит, пока я тянусь к ручке.

Я сам побью его.

Дверь со скрипом открывается, и я вхожу. Тёмный сидит на подоконнике, высоко. Я даже не знаю, как он туда взобрался. Наверное, Дикому пришлось подставить своё плечо. Дикий стоит как раз под окном.

Тёмный, смотревший до этого в пол, медленно поднимает голову и как-то дружелюбно улыбается мне правым краешком губ.

– Я думал, не придёшь, – он спрыгивает вниз, едва не задевая Дикого. – Закрой дверь, – обращается он к нему.

Дикий послушно обходит меня и закрывает дверь, после чего прислоняется к дверному косяку спиной, явно преграждая мне единственно доступный путь отступления.

Я готов драться.

– Я кое-что о тебе знаю, – продолжает Тёмный, и его тон мне совсем не нравится, хотя, впрочем, в нём нет ничего такого. Но словно все вокруг знают обо мне больше, чем я сам. Как такое, вообще, возможно? Эта секретность меня раздражает. – Но ни я, ни Дикий никому не скажем. Нам и так влетело за то, что было… Слушай, мы виноваты, но ты не злись. Мы не хотели. Так что, мир?

Он протягивает мне руку. У меня отвисает челюсть. Невольно оборачиваюсь на Дикого, а он тоже стоит с уже протянутой мне для рукопожатия рукой.

Я готовлюсь драться. Слишком всё хорошо.

Пожимаю руку Тёмному. Пожимаю руку Дикому.

– Ты ведь никому не скажешь? – спрашивает Дикий немного взволнованно.

– Но ведь все видели, – растерянно потираю я вспотевшие ладони о штаны пижамы.

– В смысле? Ты о чём?

– А ты?

– Про стройку, – отвечает за него Тёмный.

Какую ещё стройку?

– А я про футбол, – отвечаю ему я.

– Какой нафиг футбол?!

Я смотрю на Тёмного, потом на Дикого, снова на Тёмного. Они оба смотрят на меня и ждут объяснений. Я жду того же от них.

Все молчат.

– Он не помнит, – в комнату входит Пустой. – Наверное, призраки не помнят, что было в прошлой жизни.

– Пустой, ну, ты и придурок! Я почти поверил тебе! – злится Тёмный.

– Нет, правда, он Водоросля, клянусь вам! Всё, что я рассказал вам, – правда! То, что я видел, когда вернулся в кровать, было на самом деле! Я видел это, видел!

Тёмный наступает на него. Пустой пятится назад и выходит в коридор. Дверь кабинки туалета распахивается, мелькает знакомая рыжая. Девчонкаа вылетает оттуда, запрыгивая на спину Тёмного, и кусает его за ухо. Тот вопит и сбрасывает её на пол. Она больно ударяется.

– Да пошли вы к чёрту, ублюдки! – мне кажется, он вот-вот зарыдает. – Призрак-призрак! – прижав ладонь к уху, он подходит к Пустому и плюёт ему в лицо.

Рыжая вскакивает и бросается на него. Тёмный замахивается, но Дикий закрывает её собой:

– Тёмный, не надо!

– А тебе что, плевать, Дикий? Мы все тут замешаны, – он шмыгает носом. Он больше не такой серьёзный и страшный, как раньше, хотя я всё ещё его боюсь. – И ты, и я, и этот придурок Пустой. Мы все его убили.

– Тёмный, пойдём отсюда, – он хватает его за локоть.

– Нет! – он вырывается и говорит почти навзрыд: – Скажи, что тебе не плевать! Скажи!

– Мне не плевать, Тёмный, – спокойно произносит Дикий. – Но мы уже ничего не можем сделать.

– А призрак? Ты веришь? – он уже почти плачет.

Дикий смотрит на меня, словно изучает.

– Не знаю, – он вздыхает. – Я не знаю.

Он снова берёт его за локоть и уводит дальше по коридору.

Рыжая стоит у стены, ладонями и спиной прижавшись к ней.

Мы долго переводим дух.

– Что ты делала в туалете мальчиков? – нарушаю я тишину.

Она смотрит на Пустого:

– Что значит «вы все виноваты»? Пустой, что это значит? – она не кричит, но явно злится, хоть и говорит негромко.

Пустой робко заходит внутрь и прикрывает за собой дверь.

– Что ты делала в туалете мальчиков? – повторяю я свой вопрос, но она успешно меня игнорирует.

– Нас было четверо. Мы сбежали на стройку втроём, а Водоросля пошёл с нами.

Они общаются так, будто я тут пустое место. Мне хочется знать про этого Водорослю всё меньше и меньше. Я не хочу слышать ничего о нём.

– Опять Водоросля? – вырывается у меня.

Рыжая вдруг резко отвечает мне:

– Я в туалете мальчиков, потому что Водоросля – мой друг. Я всё слышала. Мы все слышали там, на поле. И я пришла тебя защитить. Потому что Водоросля – мой друг, а значит, и ты мой друг тоже. Хоть ты этого и не помнишь. Вот, – она засовывает руку в карман и достаёт оттуда какой-то гладкий камешек малинового цвета в мерцающую крапинку. Она кладёт его мне в ладонь. – Мы хотели с тобой найти волшебные кристаллы. Я нашла.

Она смотрит на меня так, будто я должен что-то сказать, как-то отреагировать. Но чего она ждёт? Я её не понимаю.

– Откуда ты знаешь, что он Водоросля? – Пустой делает шаг вперёд.

– Я тебя ненавижу! – бросает она ему. – Но я слышала, как ты рассказывал Тёмному и Дикому. Я тебе верю, но я тебя ненавижу!

– Пожалуйста, хватит! – я не кричу, я почти умоляю. – Я не призрак, и я не Водоросля! Я очень рад, что вы его все так любили, но я не он. Я Толстый. И я человек. Я живой, и со мной можно дружить!

– Нет, послушай, – Рыжая тянется ко мне, но я отшагиваю.

– Я не Водоросля! И со мной можно дружить. Я не Водоросля! И со мной можно дружить! Я не Водоросля! И со мной можно дружить!

Лицо Рыжей становится серьёзным и серым. Оно вдруг теряет все свои краски уверенности, превращается в грустное. Словно она видит перед собой что-то непоколебимое, неизбежное. Губы её предательски, но едва заметно дрожат:

– Ты просто не помнишь, – она плачет. Вытирает слёзы рукавом. – А мы помним.

Я всё ещё продолжаю твердить: «я не Водоросля» и «со мной можно дружить».

Рыжая уходит. Пустой недолго смотрит на меня и тоже скрывается за дверью. А я… Я твержу и твержу, убеждая в этом, скорее, себя, чем кого-то ещё. Ведь тут теперь, кроме меня, никого и нет. Твержу всё тише и тише. И чем тише мои слова, тем мягче становится моё тело. Я уже не в силах держать себя на ногах, сажусь на колени и почти шепчу. Я пла́чу. Я пла́чу.

– Я живой. И со мной можно дружить. Я живой. И со мной можно дружить. Я живой… И со мной можно дружить. Я живой. И со мной можно дружить.

Они держатся за мальчика, которого уже нет. Который не будет играть с ними в футбол. Или травить байки ночью. Не будет делить с ними сдобную булку, усыпанную сахарной пудрой, в полдник. Не поделится рубашкой. Не будет играть в снежки. Не будет прятать сокровища в тумбочке или под подушкой, какими бы они ни были. Не будет лазать с ними по деревьям. Не возьмёт их за руку. Не посмотрит в их глаза. Потому что он мёртв. Водоросля мёртв. А я Толстый. И я живой. И со мной можно дружить.

• Дайте танк (!) – Маленький1

Я не Водоросля. Он мёртв. А я Толстый. Я живой. И со мной можно дружить. Он мёртв. Я Толстый, а не Водоросля. Я живой. И со мной можно дружить. Я Толстый. Я не Водоросля. Я жив, а он мёртв. И со мной можно дружить. Со мной можно дружить, потому что я живой, а он мёртвый. Я не Водоросля. Я Толстый. Он мёртв, а я жив. И со мной можно дружить. Со мной можно дружить. Со мной можно дружить…

Я не знаю, продолжаю ли я проговаривать слова вслух, или они вертятся в моей голове, пока я засыпаю на холодном полу ванной комнаты.

У этой истории нет начала. И моё чутьё подсказывает мне, что нет и конца. Будто всё не совсем так, как должно быть. Но как тогда всё должно быть, если не так?

Каждая ищейка набирает свой отряд по-своему. Календула, например, берёт в основном парней. Ей нужна опора, это понятно. Паук выбирает тех, чьи особенности могут ему пригодиться, а Жаба – тех, кто умеет самовыражаться. У моего отряда ничего общего, кроме одного. У меня есть правило: я не предлагаю дважды. Лётчик, Пламя, Ёлка, Пепел и Хрусталь согласились, как только я им предложил.

Я ничего не знаю про их особенности, пока они сами мне не расскажут. Но все они, кроме одного, доверяются мне и рассказывают всё как есть. Моя особенность смешная. Моя кожа, ногти, зрачки или волосы могут приобретать аквамариновые оттенки. Безопасно, но и не особо полезно.

• Baby Lasagna – Rim Tim Tagi Dim

Я люблю командный спорт, мой самый любимый – баскетбол. Я даже селюсь рядом с баскетбольной площадкой. Много свободного времени провожу там, просто бросая мяч в кольцо. Получается по-разному. Иногда ко мне присоединяются Пепел или Хрусталь. Они немного выше меня, это их преимущество. Но больше всего мне нравится играть с Лётчиком. Не знаю, как это объяснить. Лётчик – парень простой, скромный. Хрусталь, например, когда забросит мяч, начинает носиться по всей площадке, пару может даже разорвать на себе дешёвую майку, высовывает язык, кричит что-то, как ненормальный. Пепел начинает бить невидимую грушу, отрабатывая на ней какие-то удары. А Лётчик просто улыбается. У нас с ним даже выработалась привычка: неважно, кто из нас забивает, даже если мы играем против друг друга, мы даём друг другу пять.

Стоит жаркий летний день. Давно позади полдень. Я беру перерыв и иду к трибуне, внизу которой сидит Ёлка и загорает, подставив лицо к солнцу. Она в коротких джинсовых шортах и белой майке. Беру бутылку с водой и сажусь рядом с ней, случайно задевая её плечо.

– Фу, ты весь потный, – она отодвигается.

Пламя, тоже в шортах и майке, вскакивает со скамейки и бежит к Лётчику играть. Она легка на подъём. Лётчик защищает кольцо. Сам он, как и я, уже давно снял футболку от такой жары.

– Я твой брат, – говорю я Ёлке, отпив и выливая немного на себя. – У нас с тобой один пот на двоих.

– Ну, уж нет, – она берёт белое махровое полотенце и протягивает его мне. – Лучше вытрись.

Пламя забивает гол.

– Он ей поддаётся? – спрашивает Ёлка.

– Не знаю, – говорю я, вытираясь, – может быть. Эй, Лётчик! Давай, на сегодня всё?

Лётчик одобрительно поднимает палец вверх и тоже подходит к скамье пить воду и вытираться.

– Своими голыми телесами трясите перед кем-нибудь другим, – Ёлка перекидывает через плечо сумочку, надевает солнцезащитные очки и уходит.

Лётчик и Пламя остаются на площадке. Пламя дорвалась до игры, теперь её очередь. Лётчик выглядит вымотанным, но счастливым. Наверное. Когда-нибудь…

Я плетусь домой. Жарко. Асфальт дышит теплом. Мне кажется, я буду таять вместе с ним. Несу футболку в руках, изредка вытирая ею пот. В горле пересыхает. Делаю живительный глоток из бутылки. Ощущаю вялость. Меня начинает шатать из стороны в сторону, перед глазами начинают бегать точки. Подхожу к стене многоэтажного серого дома. Упираюсь левой рукой. Медленно сажусь, бутылку с водой ставлю справа. Упираюсь лбом в колени.

– Эй! Ты в порядке?

Я будто провалился в темноту, пробыл там долго-долго, а этот голос выдёргивает меня обратно, туда, куда совсем не хочется. Поднимаю голову. Передо мной на корточках сидит знакомое лицо.

– Временные трудности, – отвечаю я. В горле сухо. Стараюсь улыбнуться. – Но разве бывало когда-то без них.

Парень берёт мою бутылку и, открутив крышку, протягивает её мне.

– Живой – уже хорошо. А если серьёзно?

Жадно пью.

– Солнечный удар.

– Ясно, – он встаёт. – Надо тебя привести в порядок.

Он помогает мне подняться, и мы тащимся куда-то. Точнее, я иду за ним, потому что плохо соображаю. Мы идём почти рядом. Кажется, он не хочет, чтобы я упал в обморок.

– Ты ведь Кислород, да?

– Кислый. Ага. А ты Аквамарин. Я помню тебя. Я из жабьих, если что.

Мы останавливаемся у какого-то гаража. Дверь в гараж приоткрыта. Изнутри доносятся звуки музыки и стук. Кислород приоткрывает горячую железную дверь.

– Здорóво! – обращается он к кому-то внутри. – Тут у человека солнечный удар. Поможешь?

Из темноты гаража – а темно ли там на самом деле, или это просто мне так хреново? – выходит Кукольных Дел Мастер. Он измазан в мазуте.

– Заходите!

Мы заходим, и меня обдаёт прохладой. Кукольных Дел Мастер усаживает меня на раскладушку. В гараже пахнет сыростью и чем-то химическим.

– Вам бы лучше до Швеи дойти, – говорит он.

– Через полгорода пилить! Не вариант, – парирует Кислород.

Кукольных Дел Мастер даёт мне вдохнуть аммиак и укладывает меня.

– Схожу за водой, а ты пока полежи.

Я закрываю глаза. Открываю, когда мне дают пить. Вода холодная, но не ледяная. Прикладываю бутылку ко лбу. Как хорошо!

– Как тебя угораздило? – спрашивает Кукольных Дел Мастер.

– Играл в баскетбол.

– Молодёжь! – он возвращается к своей работе, пытается настроить какой-то механизм. – В жару, под солнцем…

– Я не заметил…

Кислый смотрит на часы.

– Если тебе надо, иди, – обращается к нему Кукольных Дел Мастер.

– Да нет, не так уж важно.

Я лежу ещё, наверное, с полчаса. Когда мне становится лучше, встаю.

– Наконец-то! Я думал, ты останешься тут ночевать, – Кислород звучит иронично. – Идём!

– Я сам дойду, – натягиваю на себя футболку.

– Ага, а потом свалишься где-нибудь по дороге.

– Кислый прав, – соглашается Кукольных Дел Мастер. – Лучше подстраховаться.

Благодарю его, и мы с Кислородом выходим наружу.

– Ну, в какую сторону? – спрашивает он.

– Вообще-то, в обратную. Я сидел у своего дома.

– Ты смеёшься? – он звучит незло. – Чего раньше не сказал?

– Я плохо соображал.

– Ну, идём в обратную сторону.

Жара начинает спадать. До темноты ещё далеко. Мы поднимаемся ко мне. Кислород стоит на пороге и осматривает мою квартиру недоверчивым взглядом.

– Ты уверен, что живёшь тут?

– Абсолютно.

– Недавно переехал, что ли?

– Что-то не так?

– Как-то тут не обжито.

– Не люблю лишних вещей.

В моём доме голые стены. Справа – кухня. Там стол и два табурета. Холодильник, маленький, чуть гудящий, с крошечной морозилкой сверху, небольшая старая плита и раковина. Под раковиной железное ведро, на котором лежат три тряпки. Слева – моя комната. В углу под окном матрац с простынёю, одеялом и подушкой. Напротив – небольшой комод.

– Есть где спать, есть где есть. Что ещё надо? – заключает Кислород.

– Могу угостить пивом, если хочешь.

– Грех отказываться.

Достаю из холодильника одну холодную бутылку пива.

– А ты?

– Пока водичка.

Сажусь на пол возле холодильника. Кислый, наверное, хочет сесть на табурет, но тоже садится на пол, под окно, на котором нет занавесок. Замечает в коридоре мой музыкальный инструмент.

– Играешь на укулеле?

– Громко сказано. Скорее, перебираю пальцами струны.

– Продемонстрируешь мастерство?

– Не сегодня. А ты играешь на чём-нибудь?

– Пианино. Ну, ещё пою и танцую. Я, кстати, на репетицию опоздал.

– Это твой выбор. Если она идёт сейчас, то сейчас твой выбор – это пиво.

– А и не жалею, – он улыбается и делает глоток. – Ладно, не буду тебя обременять, – поднимается. – Ты, кажется, уже в порядке.

Я тоже встаю. Он протягивает мне свою свободную руку, держа в другой пиво.

– Рад повторному знакомству, Аквамарин, – он широко улыбается.

– Взаимно, Кислород.

Пожимаем руки.

– Я Кислый. Называй меня так.

Я киваю.

Так я обретаю своего лучшего друга.

Однажды мы с ним решаем устроить товарищеский матч между двумя отрядами: моим и Жабы. Жаба сам играть отказывается, а вот собрать народ соглашается. Позже я узнаю, что помимо этого Жаба организовывает ставки на победу и, если честно, мне это совсем не нравится. Жабе удаётся прилично на них заработать, но меня беспокоит совсем не это. Он не ставит в известность меня. Может, ребята из его отряда и в курсе, но из моего – точно нет. И ощущение марионетки в чьих-то руках меня совсем не устраивает.

Но это я узнаю позже узнаю́.

День матча пасмурный. Почти осень. Даже немного накрапывает дождь. Из моей команды играют все, кроме Ёлки. У Жабы играют все, кроме него самого. Как раз получается, что и у меня, и у второй команды по одной девушке. Ёлка тоже сначала хочет участвовать, но когда оказывается, что у Жабы на одного человека меньше, отказывается. Судьёй становится Кукольных Дел Мастер. Он, по крайней мере, знаком с основными правилами игры. Запасной в моей команде – Лётчик, он сам так решает. У Жабы – Крот. Играем в четыре четверти по десять минут.

Все мои заряжены на победу. Волнение от игры с соперниками из другого отряда придаёт азарта. Цель теперь не метафорическая, а реальная. Первым нам забивает Кислый. Это чуть снижает градус нашей уверенности, но я, как капитан и лидер, делаю вид, что всё под контролем, всё в порядке, хотя и сам не рад такому началу. Затем в кольцо закидываю я.

Под конец первой четверти Пепел неудачно приземляется в попытке закинуть трёхочковый в кольцо и подворачивает ногу. Во второй четверти в игру вступает Лётчик. Ёлка во время перерыва пытается облегчить боль Пепла и сидит с ним, обложившись аптечкой.

В Пламя действительно есть что-то от огня. За третью четверть она помогает заработать три очка. Она, как огонь, становится только мощнее и будто не видит ничего на своём пути, что могло бы её остановить.

Четыре – один в нашу пользу.

В начале последней четверти Кислый снова закидывает нам в кольцо, но в конце, хоть это уже и не так важно, Лётчику удаётся забросить мяч. Матч заканчивается нашей победой со счётом пять – два.

По завершении матча мы с отрядом отправляемся праздновать в кафе. Ёлка уводит Пепла к Швее, и они присоединяются к нам позже. Обсуждение и смех стоит на всё помещение. Шлюха несколько раз обновляет нам напитки.

– Швея сказала, что ничего серьёзного, – говорит Пепел, – жить буду.

– Уверен, что всё в порядке? – спрашиваю я. – Какие-то рекомендации?

– Ничего особенного, – он нервно потирает ладонь, и я замечаю тёмно-серые пятна на фалангах его пальцев. Значит, он волновался. Пепел понимает, что я замечаю, и прячет руку под стол, бросая взгляд в сторону Ёлки. Я отпиваю какао. Что-то случилось, он скрывает. Почему? Но сейчас не место для выяснения. Не стоит портить остальным вкус победы.

– Через три дня ходка, – обращаюсь я к нему. – Уверен, что сможешь пойти?

– Ага.

Потом в кафе заваливается Жаба со своим отрядом, и становится очень шумно. Его ребята не из тихих. Они горланят песни, и Жаба, по-моему, находится в более прекрасном расположении духа, чем мы. Уже потом я смогу это связать с тем, сколько он заработал на этой игре.

Когда мы расходимся, меня в сторону отводит Ёлка.

– Слушай, это, может быть, не моё дело, – её серьёзный тон и то, как она начинает разговор, во мне вызывают волнение, – но, по-моему, Пепел во что-то вляпался.

Она ждёт моей реакции, но я молчу: слишком мало вводных данных.

– По пути в кафе мы пересеклись с Пауком. Они не стали разговаривать при мне, отошли в сторону, но, как я поняла, Паук говорил про какую-то дату. Слушай, – она убирает прядь своих волос за ухо, – когда Пепел неудачно приземлился, Паук… Он… Его мухи заржали, а он… На нём лица не было. Он, когда подошёл к нам, спросил у Пепла, как нога.