Тишина, с которой я живу. Часть 3

Тишина, с которой я живу

Часть 3

Ксения Сабельникова

© Ксения Сабельникова, 2026

ISBN 978-5-0069-8280-2 (т. 2)

ISBN 978-5-0069-8275-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Под колючим зелёным одеялом неудобно. Холодно. Мне страшно, и я не открываю глаз. Вокруг меня монстры: они сопят, храпят и переступают с лапы на лапу. Почему они меня не едят?

Боюсь пошевелиться. Наверное, они не едят меня, потому что я не двигаюсь. Они думают, что я не живой. А я живой?

Открываю один глаз. Открыть один глаз – это же не пошевелиться. Утро. Я лежу у окна, оттого так дует холодом. Лежу у самой стенки. Дальше глаз не видит. Открываю второй.

Краем глаза – голову-то я повернуть не могу – вижу, что монстров нет. Есть кровати, и в них кто-то спит. Или, как и я, притворяется, что спит.

Поворачиваю голову. Напротив меня кровать, на ней сидит мальчик. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Я как будто его знаю, но не помню его.

Он не похож на монстра.

Он начинает вставать с кровати, и от страха я резко натягиваю одеяло на голову. Слышу, как его босые ноги шлёпают по полу. Он идёт ко мне. Он хочет меня съесть.

Резко сдёргивает с меня одеяло:

– Ты кто?

Я вдруг вскакиваю и отталкиваю его от своей кровати:

– Я Толстый.

Он толкает меня в ответ, и я падаю на кровать.

– А ты кто? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Он вдруг бросается на меня и пытается побить, но я оказываюсь сильнее. Сдерживаю его руки. Мы падаем с кровати и будим остальных. Какой-то мальчик с чёрными волосами оттягивает меня. Напавший распихивает толпу и быстро уходит.

Мне неприятно, что все на меня смотрят.

В дверях появляется взрослый.

Взрослые странные. Он не делает ничего. Просто гонит всех умываться, а я забираюсь обратно на кровать. И только тогда он замечает меня и спрашивает:

– А где Водоросля?

– Что? – не понимаю я. Наверное, это какая-то проверка. Надо быть умным. – В море.

Он сначала хмуро смотрит на меня, потом отмахивается и, уходя, бубнит себе под нос:

– Ведьма разберётся.

Кажется, я ответил неправильно. Это меня расстраивает.

– В океане? – спешу исправиться, но он на меня уже не обращает внимания. Мне становится грустно. Я слышу, как эти мальчики включают воду и разговаривают. Потом они начинают постепенно возвращаться в комнату, переодеваются. Они все поглядывают на меня, я вижу и чувствую их взгляды, но они не подходят ко мне, не спрашивают ничего. Они шепчутся между собой, обсуждая меня.

Мне это всё неприятно, и я ложусь в кровать, отвернувшись лицом к стенке изучать цветочный рисунок на обоях. Если представить, что меня нет, то и их тоже нет.

Они уходят и не зовут меня с собой.

Как только всё в комнате затихает, я сажусь. Мне совсем не хочется уходить с этой кровати, будто это единственное, что у меня есть. Мне неловко.

Вокруг много на скорую руку заправленных кроватей. И я тоже заправляю свою, чтобы показаться прилежным. И снова сижу. Наверное, они позовут меня тоже. Просто немного попозже. Или нужно идти самому? Но куда мне идти?

Она стоит в дверях и смотрит на меня. Не люблю, когда на меня смотрят.

– Здравствуй, – говорит старушка и идёт ко мне. Она не выглядит страшной, но я всё равно напрягаюсь. Если она захочет мне сделать больно, я ударю её подушкой. Мне больше нечем защищаться. Вцепляюсь правой рукой в наволочку. – Как ты здесь оказался?

Я бы тоже хотел знать. Пожимаю плечами. Почему она не знает? Старые должны всё знать.

– Ясно… Кто тебя впустил в комнату?

Оглядываюсь.

– Я тут проснулся.

Замечаю в дверях мальчика, что пытался меня побить ни за что. Он прячется за стеной, чуть выглядывая. Старушка обращается к нему, и мне становится легче. Она знает, что мы подрались? Наверное, нет. Взрослые не одобряют драк и ругательств.

– Мальчик, который спал на этой кровати, – где он? – она снова говорит со мной.

Какой-то странный вопрос.

– Я тут спал. Я тот мальчик?

– Так, сиди тут и никуда не уходи, ясно?

Киваю. Я даже не знаю, куда тут можно уйти.

– Я Ведьма. Я тут главная. Запирать не буду, но чтоб без шуточек. К тебе сейчас придёт Рыбак.

Кажется, это дом Ведьмы. Может, она крадёт детей? Но мальчики не выглядели несчастными, значит, тут хорошо. Я покорно жду, когда ко мне придёт Рыбак. Он приносит сладкое какао и кашу с маслом. Масло немного подтаяло, образовав лужицу. А что, если она всех хочет тут откормить, чтобы съесть потом самой?

Почти не ем.

Мне становится скучно. Я встаю и начинаю ходить мимо кроватей, рассматривая предметы на тумбочках. Я знаю, что чужое трогать нехорошо, но я же ничего не краду, просто знакомлюсь.

Со мной же никто не знакомится.

У меня есть стойкое ощущение, что за мной придут. Я ведь не тень какая-то. Я человек, не пустое место. Мне страшно выходить из комнаты, потому что я боюсь, что меня потеряют.

Ложусь вздремнуть.

Это всё очень странный день. Долгий, липкий. Из приятного – велосипед. Из неприятного – остывший суп на обед с двумя кусочками чёрного хлеба. В супе плавают порезанный на четыре части картофель, невкусная мягкая морковка и кусок мяса с жилами. Хлеб пахнет вкусно.

Вечером ребята возвращаюсь в комнату. И вот теперь я становлюсь объектом для их изучения. Не очень приятное чувство. Они обступают меня со всех сторон и глядят, глядят, глядят… Они задают вопросы, скорее, друг другу, чем мне, потому что я не успеваю на них ответить.

– Как тебя зовут?

– А как он сюда попал?

– Ты знаешь что-то про Водорослю?

– Сколько тебе лет?

– А ты теперь насовсем с нами?

– А если он опасен? Ты опасен?

– Почему ты не выходишь? Ты чего-то боишься?

– Что с Водорослей?

– Он знает, чья это кровать?

– Ты знаешь, чья это кровать?

– Я Огненный, а ты?

– Ты умеешь играть в футбол?

– А ты лазаешь по деревьям?

– Что ты делал весь день?

– Он что, трогал мои вещи?

– Кажется, у меня пропала зубная щётка.

– Ты вор?

– Он ворует…

Голоса сливаются в гул. Я кричу. Они все затихают. Молча хлопают глазами.

– Псих какой-то.

– Я Толстый! – мне отчаянно хочется плакать, голос, срываясь, взлетает вверх.

– Слышь, Толстый, а кто тебя привёл?

Ещё один вопрос, на который я не знаю ответ, и от этого я готов расплакаться прямо на глазах у всех этих мальчишек.

– Я его привёл, – раздаётся за их спинами. Все оборачиваются, а я невольно встаю. Тот самый мальчик, что с утра пытался побить меня, вдруг защищает.

– Ты? – раздаётся из толпы, пока мальчик подходит ко мне и берёт за кисть. Он тянет на себя, и я, подчиняясь, иду следом, подальше от кровати.

– Откуда же ты его привёл?

– Да, Пустой, откуда?

Он останавливается:

– Это наш с ним секрет, – говорит, глядя мне прямо в глаза, словно я должен понимать, что это значит.

– Ты обменял его на Водорослю? Где Водоросля?

Меня начинает раздражать этот Водоросля, о котором все говорят. Всем куда важнее он, чем я. Но я-то тут, а он чёрт знает где.

Пустой выводит меня из комнаты. Мы проходим лестничный пролёт и останавливаемся.

– Тебе бы по-хорошему уйти отсюда, – говорит он, опустив мою руку.

– Куда? – недоумеваю я.

– Не знаю. Но это не твой дом.

– А чей?

– Мой. Наш.

– А мой где?

– Не знаю.

– Но я не знаю, куда мне идти.

В комнату я возвращаюсь совсем поздно, когда все там уже спят. Швея – так она представляется – отводит меня к моей кровати, заверяя, что это и мой дом тоже. Но я уже чувствую себя чужим. Дома не чувствуешь себя чужим. Значит, это и правда не мой дом.

А где он?

Следующий день я тоже провожу в комнате, а на третий Рыбак говорит мне, что не собирается тут цацкаться и таскать еду, как принцу, так что я ем в столовой. Со всеми.

То есть я даже сижу не за пустым столом, но чувствую, что меня тут нет. Они болтают, смеются, обсуждают, чем займутся сегодня… Я старательно напрягаю мозги, пытаясь придумать, как подключиться к их разговору. Но никак.

И тогда, пока все убегают играть на улицу, я возвращаюсь в комнату. На кровать. Вот моё место. Здесь я чувствую себя хорошо, в безопасности. А то, что там дальше, за пределами этой комнаты… Оно и неважно. И мальчишки эти тоже неважны.

Разве что хотелось бы снова покататься на велосипеде.

Я сижу на кровати и рассматриваю свои ботинки. Ботинки созданы для того, чтобы ходить в них по улице. Если я никогда не пройдусь в них по улице, значит ли это, что они были созданы зря? А если они были созданы не для меня? И это не я должен в них пройтись? А если они созданы для чего-то другого? Или созданы без причины, просто чтобы быть? Вот я, например, почему создан?

Дверь в комнату бесшумно открывается. Я пугаюсь. Вдруг это призрак.

В дверях стоит девчонка, худая, как спичка, с очень короткой стрижкой под мальчика. Её волосы самое-самое яркое, что есть в этой комнате. Я не могу оторвать от них взгляда. Она стоит в шортах по колено и футболке, которая ей немного велика. На ногах – ботинки. Со шнурками. Похожи на мои.

– Это не твоя кровать. Уходи!

Нет, это моя кровать, Моя кровать. Моя кровать! Это то немногое, что действительно принадлежит мне. И я её не отдам. Вцеплюсь ногами, руками, зубами, но не отдам. И если надо будет подраться с девчонкой… Бить девочек нехорошо. Бить мальчиков тоже. Но если нужно…

– Я сплю на этой кровати несколько дней, – мой голос ровный.

– Неправда, – она входит в комнату уверенно. – Эта кровать принадлежит другому мальчику!

– Кому? – тут же спрашиваю я, не готовый делить её ещё с кем-то.

– Его тут нет, – она отвечает нерешительно. Её ответ меня радует.

– Если его тут нет, значит, я могу на ней спать. И сидеть. И лежать.

В дикой природе животные по-разному помечают свою территорию. Например, медведи оставляют метки на деревьях, царапая кору своими страшными когтями. Некоторые животные оставляют свой запах. И мне вот тоже надо показать, что это теперь моя территория. Но я ведь не животное. Я тут же ложусь на кровать прямо в ботинках и закидываю руки за голову.

Девчонка быстро приближается ко мне и резко сбрасывает мои ноги. Я не ожидаю такой злости. Девочки не должны быть злыми.

– Кто ты такая? – я снова сажусь и спрашиваю с осторожностью, мало ли что ещё она может выкинуть.

– Твой ночной кошмар! Вставай, – она хватает меня за руку и изо всех своих девчачьих сил тянет на себя, но я не поддаюсь, изо всех своих мальчишеских. – Ну же, вставай!

– Я Толстый, – наверное, надо познакомиться, и тогда она поймёт, что я тоже имею право тут быть. – А ты давно здесь?

Она резко отпускает мою руку и смотрит на меня как-то жалостливо. Мне это неприятно, но не обидно. По крайней мере, теперь она не пытается меня согнать с кровати. Уже хорошо.

– Так ты встанешь или нет?

– Нет.

– Иди на улицу! Погуляй! Познакомишься с ребятами. Я не видела тебя в столовой.

Меня это задевает. Впервые девочка проявляет ко мне хоть какой-то интерес, а потом оказывается, что на самом-то деле она меня не замечает.

– А почему ты не на улице? – я стараюсь держаться, не злиться и не плакать. Вдруг мы с ней подружимся.

– Потому что я хочу быть здесь, – она всё ещё резка со мной.

– Чтобы повидаться с тем, другим мальчиком?

Я бы тоже хотел его увидеть и попросить оставить эту кровать мне. Он ведь сам её оставил. А я занял. И она теперь моя.

– Чтобы повидать его кровать! – почти выкрикивает девчонка.

Я не понимаю, шутит она или нет. Кто в здравом уме захочет смотреть на кровать, если есть человек? Девочки странные…

– Я ничего не понимаю.

Она вдруг меняется в лице, перестаёт быть грубой и садится ко мне. Я даже сначала хочу возразить ей, но тут же одёргиваю себя. Если она станет моим другом, то пусть сидит. Что в этом такого?

– Тот мальчик умер, – говорит она.

– Умер?

– Ну, да. Знаешь, что это такое?

Я пожимаю плечами. Конечно, я знаю, что это такое. Но я никогда с этим не сталкивался.

– Умер, – говорит она, – это значит, что ушёл навсегда, значит, что не вернётся.

– А если всё-таки вернётся?

Мальчики не умирают, умирают старики. Я не хочу, чтобы он возвращался. Но если он и правда мёртв, а я жив, то пусть дружат со мной, со мной можно играть и разговаривать.

– Не вернётся.

– Значит, эта кровать теперь моя?

Она злобно смотрит на меня. Но я не хочу её обидеть. Но почему все они так много говорят о мёртвом мальчике и совсем ничего обо мне, живом?

Я смотрю на неё. Она такая маленькая, нескладная. И волосы её такие короткие и яркие, как солнце. Во мне возникает непреодолимое желание их потрогать, и я касаюсь её головы.

Она вдруг вскакивает.

– Я просто хотел потрогать.

– Ты дурак!

– У них такой необычный цвет. Как у огня.

Она выбегает из комнаты, а понимаю, что подружиться с ней не получилось. Может, вообще, с девочками нельзя дружить. Они какие-то странные…

На следующий день я впервые выхожу на улицу. Немного пыльно и ветрено. Оглядываюсь. Слева – девочки играют в песочнице, кто-то раскачивается на качелях. Я пытаюсь отыскать знакомый рыжий волос, но её с ними нет. Спускаюсь по ступенькам и заворачиваю за угол. Голоса мальчишек, играющих с мячом, сливаются со свистом и улюлюканьем ребят, сидящих на шведской стенке. Кажется, идёт какая-то ожесточённая игра. Крики не утихают ни на секунду. Я решаю присоединиться к болельщикам. Взбираюсь на стену. Потные руки скользят по перекладинам, но я цепляюсь изо всех сил, стараясь не соскользнуть, и мне удаётся взобраться высоко-высоко. Откуда я смотрю на поле. Мальчишки бегают, играя в футбол, поднимая пыль и пачкаясь.

– Ты ведь Толстый?

Чуть вытянутая голова с очками на носу появляется из ниоткуда. Нет, конечно, она появляется снизу, и у неё есть полноценное тело. Но тело решает не залезать так высоко, как я, а остаётся на уровне моих коленей. Держится тело, по-моему, немного странно: одной рукой в локте за перекладину, а вторая просто болтается как бесполезный отросток. Ноги его стоят на перекладине ещё ниже. Этот мальчик выше меня и точно старше.

– Да, – отвечаю я, едва отвлекаясь на него, и возвращаюсь к игре.

– А я Тощий, – через долгую паузу, за которую я уже успеваю забыть, что он тут, произносит мальчик. – Хочешь дружить? – он протягивает мне свою свободную руку.

– Я?

Смотрю на руку. Потом в его глаза через его очки.

– Ну, да, – руку он таки не отпускает.

– А сколько тебе лет?

– Четырнадцать. Дружить со старшим – это круто. Будут уважать.

Он прав. Не скажу, что ребята мне тут как-то по особому рады. Я тяну к нему руку и чуть не срываюсь вниз, успеваю схватиться за перекладину и висну.

– Спускайся! – говорит он мне, тут же начиная движение вниз.

Мне не хочется спускаться. Мне хочется досмотреть игру. И наверху мне очень нравится. Отсюда видно почти всё. И всех. А Тощего я совсем не знаю, но он старше, и мы теперь с ним друзья.

Я слезаю следом. Он спокойно дожидается меня и потом ведёт меня мимо девчонок к кустам. Между Домом и кустами, за которыми забор, маленький проход, ведущий к какой-то двери.

– Эта дверь ведёт в подвал, – говорит мне Тощий, пока поднявшийся ветер шелестит листвой. – Буйный говорит. Знаешь Буйного?

Я молча мотаю головой. Рядом с дверью растёт крапива, и, похоже, сюда давно никто не ходил. Я оглядываюсь назад. Будто я в ловушке.

– Буйный говорит, что в подвале кто-то живёт. Но нельзя верить Буйному на слово. Знаешь, почему?

– Почему?

Тощий усмехается:

– Он верит во всякую чушь. В призраков там и всё такое. Ты ведь не веришь в призраков? Ты ведь не дурак?

Ну, конечно, я не дурак, но я никогда не думал, верю ли я в призраков.

– Нет, – отвечаю я.

– Молодец! – мне приятна его похвала. – Но вот ты веришь, что в подвале кто-то живёт?

Не знаю. Я и Тощему пока не очень-то доверяю. Он привёл меня чёрт знает куда. Но он взрослее, а значит, умнее меня, и знает больше. А сколько лет этому Буйному, я понятия и не имею.

– Нет? – отвечаю я совсем неуверенно. Какой ответ правильный?

– Вот и я нет, – он улыбается. – Постучи!

Тощий чуть подталкивает меня вперёд, но я сопротивляюсь.

– Ты что, боишься?

Я молча мотаю головой. Но я, конечно, боюсь. Тощий вдруг начинает смеяться, и это так противно и неприятно, что мне хочется заплакать и убежать к своей кровати.

– Я просто не хочу, – говорю я, стараясь изо всех сил сдерживать ком в горле.

– Я думал, что с тобой будет весело, что ты не такой, как все эти мальчишки, которые сами себе на уме… – он вздыхает. – Да ладно. Я сам постучу. Тоже мне, подвиг!

Он делает шаг вперёд, но я машинально хватаю его за руку:

– Не надо…

Кто-то забивает гол. Крики радости и досады смешиваются со скрипом качелей и шумом ветра в кустах.

– Я же тебя не заставляю, – он спокойно вынимает свою руку и потирает запястье, будто я слишком сильно его сжал. – Стой здесь. Я сам постучу.

Я снова оглядываюсь. Вот бы сейчас нас кто-нибудь увидел и прогнал отсюда. Эта дверь в подвал, старая, страшная, мне совсем не нравится. Пусть придёт Ведьма. Пусть нас даже накажет. Я просто хочу уйти.

Но взрослые имеют уникальную способность появляться тогда, когда этого совсем не нужно, и не приходить тогда, когда это жизненно необходимо.

Ещё несколько шагов, и Тощий оказывается у двери. Он оглядывается на меня и, глядя мне прямо в глаза, стучит раза три.

Каждый удар как кувалдой по голове.

– Вот видишь – ничего. Потому что Буйный не прав. Иди сюда!

Я делаю уверенный шаг вперёд – ведь ему никто не ответил, – а он вдруг хватается за ручку и тянет дверь на себя. Дверь легко поддаётся и открывается.

– Не надо! – вскрикиваю я.

– Давай зайдём. Это же просто подвал. Как думаешь, что можно хранить в подвале?

– Да что угодно: книги, игрушки…

– Или людей.

За приоткрытой дверью темно. Ступени ведут вниз, кажется, очень глубоко, и ничего не видно. Мелкий дождь неуверенно бьёт меня по лбу.

– Давай быстрей, – говорит Тощий, – пока не полило.

– Там, наверное, ничего нет. Идём отсюда!

– Может быть, – он задумывается. – А может, и нет. Неужели тебе не интересно?

Да, мне не интересно. Мне страшно. Мурашки пробегают по коже, когда дверь от порыва ветра резко хлопает и снова открывается.

– Ну, я пошёл, – он пожимает плечами и исчезает внутри. Темнота быстро съедает его.

Тишина. Пугает. Я нерешительно подхожу к открытой пасти подвала и заглядываю внутрь.

– Тощий! – шепчу я, а потом чуть громче: – Тощий!

Тощий молчит, и мне хочется плакать от страха. Я не хочу спускаться. Но Тощий молчит. Я хочу к себе, в кровать.

Делаю шаг внутрь.

– Что ты делаешь? – раздаётся за моей спиной. Вздрагиваю и оборачиваюсь. У кустов стоит Пустой. Его я уже знаю.

– Там Тощий. Мы играем.

– Ты дурак?

Нет, я не дурак. Но я и не трус.

– Я сейчас взрослых позову.

Это будет прекрасно!

– Это просто подвал, – я пытаюсь выглядеть храбрым и уверенным в том, что делаю. – Хочешь – спустись сам.

– Я не хочу.

– Ты что, боишься?

Конечно, он боится, как и я. Как и я, он не признается.

– Боюсь. Поэтому и не пойду.

– Ты боишься?

Почему он признался?

– А ты нет?

– Ну, ты и придурок, Толстый! – руки Тощего толкают меня в спину, и я падаю на колени в крапиву. Она жжёт мои руки и ноги. Тощий выходит из подвала. – Я думал, с тобой весело, а с тобой вон как скучно.

– Это не я! – слёзы выступают у меня из глаз от обиды или крапивы. Я поднимаюсь. – Это он! – указываю на Пустого.

– Да, водись с этим нюней, с ним о-очень интересно!

Тощий проходит вперёд.

– Но Тощий!.. Я дружу с тобой, – я бегу за ним и останавливаюсь на углу. Только Тощий не обращает на меня никакого внимания. – Что ты наделал, урод? – поворачиваюсь я к Пустому.

Ветер снова поднимается, и дверь начинает неистово хлопать, а качели скрипеть. Вместе с ветром во мне поднимается злость, и я толкаю Пустого в кусты. Он спотыкается, падает, но не кричит.

Мне становится страшно от своей злости. Так странно, я оставляю Пустого одного, хотя только что хотел с ним подраться, и убегаю в Дом.

Но ведь я не трус. Я просто… Я просто…

За обедом подсаживаюсь за стол к Тощему, но он не разговаривает со мной.

Потом я сижу в пустой песочнице, пытаясь хоть как-то развлекать себя. Я беру в руки песок, он ещё мокрый после дождя, и растираю в своей ладони. Ветер дует в шею.

Скрипят пустые качели.

Маленькая девочка залезает в песочницу и располагается как у себя дома, ничуть не стесняясь меня. В руках она держит зелёное пластмассовое ведёрко, внутри которого лопатки и цветные формочки. Она молча вручает мне маленькую лопатку красного цвета и формочку зелёного в виде большого цветка с четырьмя большими лепестками.

– Копай! – приказывает она мне.

Я копаю. Не потому, что мне это нравится. Мне просто нечего больше делать. Из влажного песка вдоль одной из стен песочницы я выкладываю эти цветы. Ровные, красивые, как на подбор. Один из цветков из-за сухого песка чуть осыпается и получается кривым. Я сбрасываю песок обратно в песочницу и пытаюсь снова сделать такой же ровный, как и остальные. Но и во второй, и в третий раз цветок чуть осыпается.

На противоположной от меня стороне девочка выкладывает песочных бабочек. Они все ровные и аккуратные. Когда она заканчивает, то поворачивается ко мне и говорит:

– Я Тихая. Давай дружить?

Она слишком маленькая, чтобы дружить с ней по-настоящему. К тому же девочка. Во что мне с ней играть? Всё время проводить в песочнице или раскачивать её на качелях, пока она не научиться сама? А мне какой толк? Я знаю, что мне с ней будет скучно.

– Эй, Толстый! – я слышу своё имя. – Идём гонять в футбол!

Я аж перепрыгиваю через песочницу, ботинком задевая свои цветы, и порчу их внешний вид. Бегу на поле, оставляя девочку одну. Со старшими ей дружить, конечно, круто, но мне с ней не погонять в футбол. Девочкам интереснее с девочками, в конце концов.

Мы собираемся на поле, но словно чего-то ждём. Мальчишки не делятся на команды, и я начинаю подозревать, что играть никто не собирается.

– В чём дело? – спрашивает кто-то из ребят.

– Капитанов нет, – отвечают ему.

– И что, нам теперь весь день штаны протирать? Вот ты, – мальчик бесцеремонно указывает на меня, – хочешь быть капитаном?

– Я хочу, – отвечает словно появившийся из ниоткуда Тощий, снимая очки и аккуратно складывая их на скамейку.

– Тощий? – кто-то даже начинает хихикать.

– А что, я хуже Толстого? – он смотрит на меня как-то странно, по-хищному.

– Ну, Тощий так Тощий, какая разница? – раздаётся в толпе. – Толстый, ты как?

– Ну… Да, – пожимаю я плечами.

– Вот и отлично!

Мы делим мальчишек на команды, и игра начинается.

Я первым пинаю мяч и бегу за ним следом, ловко уворачиваясь от мальчишки. Кто-то снова перекрывает мне путь, я мнусь, теряю мяч из виду, и вот он уже катится в сторону моих ворот. Я бегу следом, обгоняю.

Я уже окрылён. Дыхание сбито. Я верю, что мы победим и что победа – это моя заслуга. Ведь я капитан. А капитан звучит гордо! Сейчас я впервые чувствую себя не одиноким, и мне нравится, что я не один. Наверное, это неправильно – чувствовать себя одиноким, когда вокруг столько людей. Но сейчас я знаю, я чувствую, что все мы вместе.

Мяч оказывается рядом со мной, я замахиваюсь ногой, готовясь пнуть его влево, как вдруг чья-то рука хватает меня за шиворот футболки и резко тянет на себя. Я не могу устоять и падаю.

Тёмноволосый, в кепке козырьком назад, он сердито смотрит на меня:

– Чего, ссаный придурок? Попутал?

Я, кажется, не понимаю, что он говорит. То есть я, конечно, понимаю, но почему он так говорит со мной? Я даже не слышал, чтобы так с детьми…

– Тёмный, отстань! – раздаётся голос Тощего.

Ребята перестают играть и подходят чуть ближе ко мне.

– Завали хлебало, очкастый! – Тёмный бросает злобный взгляд на Тощего, и тот, как жалкая псина, сгибается в плечах и делает шаг назад. Странно. Тощий старше и выше его, а боится. Я поднимаюсь, но Тёмный толкает меня в грудь, и я снова падаю. – Что, придурок, думал, твоё футбольное поле? Оно моё!

Мне становится страшно. Тёмный страшный. Я знаю, что он меня сейчас побьёт.

– Перестань, Тёмный! – ещё один темноволосый мальчик появляется рядом с ним. – Мы всё равно сейчас играть в футбол не будем.