Песня жаворонка

– Ach, бедняжка! Его ведут, как корову, – стонала миссис Колер. – Ах, хорошо хоть, что у него жены нет!

Она уже раскаивалась, что пилила Фрица, когда тому случалось выпить и прийти в глупо-благодушное или, наоборот, мрачно-обидчивое настроение. Миссис Колер поняла, что не ценила своего счастья.

* * *

Вунш пролежал в постели десять дней и все это время служил пищей для городских сплетен и даже для проповедей. Баптистский проповедник не упустил случая пнуть грешника с амвона, и миссис Конюшня Джонсон одобрительно кивала со своей скамьи. Матери учениц отправили Вуншу уведомления, что их дочери больше не будут у него учиться. Старая дева, у которой он арендовал пианино, прислала за опозоренным инструментом городского извозчика, а после даже утверждала, что Вунш расстроил пианино и испортил лакированное покрытие. Колеры оставались неизменно добры к другу. Миссис Колер, не скупясь, варила ему супы и бульоны, а Фриц починил голубятню и водрузил на новый столб, чтобы она не служила печальным напоминанием.

Как только Вунш слегка окреп и кое-как начал ходить по дому в шлепанцах и стеганой куртке, он попросил Фрица принести ему из мастерской крепких ниток. Фриц спросил, что Вунш собрался шить, и тот вытащил потрепанные ноты «Орфея», сказав, что хочет привести их в порядок и сделать небольшой подарок кое-кому. Фриц унес ноты в мастерскую и зашил в картонную обложку, обтянутую темной костюмной тканью. Поверх стежков он наклеил на корешок полоску тонкой красной кожи, полученной от приятеля-шорника. Затем Паулина вычистила страницы мякишем свежего хлеба, и Вунш изумился, какая получилась прекрасная книжка. Она туго открывалась, но это ничего.

Как-то утром Вунш сидел в саду под виноградом со спелыми гроздями и бурыми подсыхающими листьями. Рядом на скамье стояла чернильница с пером, а на коленях лежали ноты Глюка. Вунш долго сидел и думал. Несколько раз он обмакивал перо в чернила и снова откладывал в сигарную коробку, в которой миссис Колер хранила письменные принадлежности. Его мысли блуждали по обширной территории многих стран и многих лет, без особого порядка и логической последовательности. Картины появлялись и исчезали. Лица, горы, реки, осенние дни в других, далеких виноградниках. Он вспомнил Fussreise[63] по Гарцким горам в студенческие дни; хорошенькую дочь хозяина постоялого двора, которая как-то летним вечером дала ему огоньку для трубки; леса над Висбаденом; сенокос на острове посреди реки. От забытья его пробудил гудок в депо. Ах да, он же в городе Мунстоуне, в штате Колорадо. Вунш мимолетно нахмурился и поглядел на ноты, лежащие на коленях. Он успел придумать множество уместных посвящений, но вдруг отмел их все, раскрыл книгу и в верхней части страницы, украшенной затейливой гравировкой, быстро написал фиолетовыми чернилами:

Einst, O Wunder![64]

А. Вунш

Мунстоун, Колорадо

30 сентября 18…

Ни один из жителей Мунстоуна так и не узнал, как же звали Вунша. Это «А.» могло означать «Адам», или «Август», или даже «Амадей»; если Вунша спрашивали, он ужасно сердился.

Он так и остался А. Вуншем до конца своего пребывания в городе. Преподнося ноты Тее, он сказал, что через десять лет она либо будет знать, что означает эта надпись, либо не будет иметь ни малейшего понятия, в каковом случае можно не беспокоиться.

Когда Вунш начал укладывать сундук, супруги Колеры очень огорчились. Он обещал, что когда-нибудь вернется, но пока что, раз уж он потерял всех учеников, ему лучше начать заново где-нибудь в другом городе. Миссис Колер заштопала и починила всю одежду Вунша и подарила ему две новые рубашки, сшитые для Фрица. Фриц преподнес другу новую пару штанов и подарил бы ему даже пальто, да вот только пальто очень легко заложить.

Вунш не показывался в городке до самого отъезда. В день отъезда он пошел на станцию, чтобы отправиться утренним поездом в Денвер. Он сказал, что, приехав туда, «осмотрится». Он покинул Мунстоун солнечным октябрьским утром, ни с кем не попрощавшись. Купил билет и сразу пошел и сел в вагон для курящих. Когда поезд тронулся, Вунш услышал, что кто-то отчаянно выкрикивает его имя, выглянул в окно и увидел Тею Кронборг, простоволосую и запыхавшуюся. Какие-то мальчишки рассказали в школе, что видели, как сундук Вунша везут на станцию, и Тея сбежала из школы. Она стояла в конце перрона: волосы заплетены в две косички, сарпинковое платье вымокло до колен – она бежала наискосок через пустующие участки, на которых вымахали сорняки. Ночью прошел дождь, и высокие подсолнухи у нее за спиной сверкали на солнце.

– До свидания, герр Вунш, до свидания! – кричала она и махала ему.

Он высунул голову в окно вагона и закричал в ответ:

– Leben sie wohl, leben sie wohl, mein Kind![65]

Он смотрел на нее, пока поезд не завернул за угол, за депо, и лишь тогда опустился на сиденье, бормоча:

– Она бежала! Ах, она далеко побежит! Ее не остановят!

Что такое было в этой девочке, отчего люди в нее верили? Может быть, упорное трудолюбие, такое необычное в этих краях, где люди живут, не задумываясь и не напрягаясь особенно? Может быть, сила воображения? Скорее всего, и то и другое: воображение и упрямая воля, удивительным образом уравновешивающие и укрепляющие друг друга. В ней было что-то подсознательное, не пробудившееся, искушаемое любопытство. Особая серьезность, какой Вунш никогда еще не встречал у учеников. Она не любила трудные задачи и все же не могла спокойно пройти мимо. Они будто бросали ей вызов; она не будет знать покоя, пока не укротит их. У нее было достаточно сил, чтобы совершить великий труд, поднять груз тяжелее себя самой. Вунш надеялся, что на всю жизнь запомнит, как она стояла у путей, глядя на него снизу вверх: широкое, полное чувства лицо с высокими скулами, с такой светлой кожей, желтыми бровями и зеленовато-светло-карими глазами. Это лицо налито светом и энергией, уверенными надеждами ранней юности. Да, она как цветок, полный солнца, но не трепетный немецкий цветочек его детства. Вунш наконец нашел сравнение, которое до сих пор бессознательно искал: она как желтые цветы опунции, что распускаются в пустыне, – жесткие, колючие, не сравнить с нежными цветами его родины; цветок не такой ароматный, но полный чуда.

* * *

Тем вечером миссис Колер смахнула не одну слезу, пока готовила ужин и накрывала стол на двоих. За трапезой Фриц был молчаливей обычного. Когда люди так долго живут вместе, за столом им нужен третий: каждый из них уже знает, что думает другой, и говорить им не о чем. Миссис Колер все помешивала и помешивала кофе, звякая ложкой, но аппетита у нее не было. Впервые за много лет она почувствовала, что ей приелась собственная стряпня. Миссис Колер глядела на мужа сквозь стекло керосиновой лампы и спрашивала, остался ли мясник доволен новым пальто и удалось ли Фрицу правильно сделать плечи в готовом костюме, который он подгонял для Рэя Кеннеди. После ужина Фриц предложил вытереть вымытую посуду, но жена велела ему отправляться по своим делам и не кудахтать над ней, как будто она больная или беспомощная.

Переделав всю работу в кухне, миссис Колер вышла прикрыть олеандры от заморозков и в последний раз поглядеть на кур. Возвращаясь из курятника, она остановилась у липы и оперлась рукой на ствол. Бедняга Вунш никогда не вернется – миссис Колер знала точно. Он будет дрейфовать куда ветер несет, из одного нового города в другой, от катастрофы к катастрофе. Наверняка он больше не найдет себе достойного жилища. И в конце концов умрет в каком-нибудь притоне, и его зароют в пустыне или в дикой прерии, где никаких лип и в помине нет!

Фриц курил трубку на кухонном крыльце, смотрел на свою Паулину и догадывался, о чем она думает. Ему тоже было жаль лишиться друга. Но Фриц уже много лет прожил на свете и научился смиренно принимать потери.

XIV

– Мать, – сказал Питер Кронборг жене как-то утром, недели через две после отъезда Вунша, – не хочешь ли ты сегодня прокатиться со мной в Медную Яму?

Миссис Кронборг ответила, что прокатиться не прочь. Она облачилась в серое кашемировое платье с золотыми часами и золотой цепочкой, как приличествует жене священника, и, пока муж одевался, уложила в черную клеенчатую сумку все одежки, которые могли понадобиться ей и Тору для ночевки.

Медной Ямой назывался поселок в пятнадцати милях к северо-западу от Мунстоуна, где мистер Кронборг произносил проповедь каждую пятницу вечером. Там был большой родник, ручей и несколько оросительных каналов. В тех местах жили разочарованные своим делом фермеры, которые экспериментировали в области неполивного земледелия (с катастрофическими результатами). Мистер Кронборг, как правило, ехал туда накануне, ночевал у кого-нибудь из прихожан и возвращался на следующий день. Жена часто сопровождала его, если погода была хорошая. Сегодня они пообедали в полдень и отправились в путь, оставив дом на Тилли. Материнские чувства миссис Кронборг всегда сосредотачивались на младенце, то есть на том из детей, кто в данный момент был младенцем. Если она заберет его, остальные дети сами о себе позаботятся. Конечно, Тор, строго говоря, вышел из младенческого возраста. В вопросах питания он был уже полностью независим от матери, хотя эта независимость далась с боем. Тор был консерватором во всех отношениях, и, когда его отлучали от груди, вместе с ним мучилась вся семья. Но, как младший ребенок, он до сих пор оставался младенцем в глазах миссис Кронборг, хоть ему и исполнилось почти четыре года. Сейчас он смело сидел у нее на коленях, держался за концы вожжей и покрикивал:

«Но-о-о, но-о-о, лошадка!» Отец любовно поглядывал на него и жизнерадостно мычал себе под нос гимны – именно эта его привычка порой так раздражала Тею.

Миссис Кронборг наслаждалась солнечным светом, сияющим небом и всеми едва заметными деталями ослепительно сверкающего монотонного пейзажа. Она, как никто, умела воспринимать своеобычное очарование мест и людей. Она с головой уходила в заботы, но вдали от семьи бывала безмятежна. Для матери семи детей у нее был удивительно непредвзятый взгляд на вещи. Более того, будучи фаталисткой, она не пыталась контролировать то, что ей не подчинялось, а потому у нее оставалось много времени, чтобы насладиться путями человека и природы.

Они уже проехали значительную часть дороги и достигли того места, где начинались первые тощие пастбища и меж кустов полыни робко пробивалась трава. Священник перестал напевать и обратился к жене:

– Мать, я тут подумал кое о чем.

– Я догадалась. Что такое?

Она пересадила Тора на левое колено, чтобы он меньше мешал разговору.

– Это по поводу Теи. На днях ко мне в церковный кабинет пришел мистер Фоллансби и сказал, что они с женой хотят отдать своих девочек учиться музыке у Теи. Тогда я прозондировал мисс Майерс. – Мисс Майерс играла на органе в церкви мистера Кронборга. – И она сказала, что в городе ходят разговоры, не возьмет ли Тея учеников Вунша. Мисс Майерс сказала, что если Тея перестанет ходить в школу, то, по всей вероятности, сможет заполучить всех его учеников. В городе считают, что Тея научилась у Вунша всему, чему он вообще мог научить.

Миссис Кронборг задумалась:

– Ты думаешь, стоит забирать ее из школы так рано?

– Она, конечно, молода, но на следующий год ей так или иначе школу заканчивать. Она опережает своих ровесников. К тому же у нынешнего директора она все равно многому не научится, ведь так?

– Боюсь, что так, – признала миссис Кронборг. – Она часто жалуется и говорит, что ему приходится подсматривать ответы на задачи в конце учебника. Она терпеть не может рисовать все эти графики, да я и сама думаю, что это напрасная трата времени.

Мистер Кронборг устроился поудобнее на сиденье и перевел кобылу на шаг:

– Видишь ли, мне пришло в голову, что можно поднять почасовую ставку Теи, чтобы она не зря проводила время. Семьдесят пять центов за часовой урок, пятьдесят за получасовой. Если она возьмет, скажем, две трети учеников Вунша, то будет зарабатывать свыше десяти долларов в неделю. Это лучше, чем платят учительнице в деревенской школе, и работы больше в каникулы, чем зимой. Стабильный заработок круглый год – значительное преимущество. К тому же она будет жить дома, а значит, расходов никаких.

– Если ты поднимешь ее расценки, в городе начнутся разговоры, – с сомнением сказала миссис Кронборг.

– Поначалу да. Но Тея на голову выше остальных музыкантов города, так что поропщут и успокоятся. Многие горожане в последнее время разбогатели и купили новые инструменты. Только за прошлый год в Мунстоун из Денвера привезли десять новых пианино. И владельцы не дадут им простаивать, ведь в них вложены средства. Я думаю, если мы немножко оборудуем Тею, она сможет брать столько учеников, сколько в ее силах.

– В каком смысле «оборудуем»? – Миссис Кронборг как-то не хотелось соглашаться на этот план, хотя причин она еще не придумала.

– Ну, я уже давно решил, что нам не помешает еще одна комната. Мы не можем все время уступать Тее гостиную. Если мы пристроим еще один флигель и поставим там пианино, она сможет давать уроки хоть целый день и нас не беспокоить. Можно сделать там стенной шкаф для белья, поставить диван-кровать и комод, и пускай Анна там спит. Она уже заневестилась, и ей нужна своя комната.

– Мне сдается, что эту комнату следует сначала предложить Тее, – сказала миссис Кронборг.

– Но, дорогая, она не хочет. Слышать об этом не желает. Я прозондировал почву в воскресенье по дороге домой из церкви – спросил Тею, если мы сделаем новую пристройку, не захочет ли она там спать. Она вскинулась, как дикая кошка, и сказала, что построила свою собственную комнату своими руками и никто не имеет права у нее эту комнату отбирать.

– Отец, она не хотела тебе дерзить. Она просто решительная в этом плане, как мой папаша. – В голосе миссис Кронборг слышалось тепло. – У меня никогда не было с ней забот. Я помню повадки своего отца и поступаю с ней соответственно. Тея хорошая девочка.

Мистер Кронборг снисходительно засмеялся и ущипнул Тора за толстую щеку:

– Не тревожься, мать, я не браню твою дочку! Она хорошая девочка, но все равно дикая кошка. Боюсь, Рэй Кеннеди нацелился на прирожденную старую деву.

– Ха! Ей суждено кое-что получше Рэя Кеннеди, вот увидишь! Тея ужасно умная. Я в свое время перевидала много девочек, что брали уроки музыки, но ни одной не видела, которой бы они так давались. И Вунш то же самое говорил. В ней есть задатки.

– Я этого не отрицаю, и чем скорее она займется ими по-деловому, тем лучше. Она из тех, кто берет на себя ответственность, и это пойдет ей на пользу.

Миссис Кронборг смотрела задумчиво:

– В каком-то смысле, может, и да. Но учить детей все же нелегко, и она всегда столько сил вкладывает в учеников. Я часто слушаю, как она вбивает в них ученье. Я не хочу, чтобы она слишком тяжело работала. Она такая серьезная, что у нее, можно сказать, и детства-то настоящего не было. Мне кажется, следующие несколько лет ей стоит пожить привольно в каком-то смысле. Слишком скоро на нее ляжет настоящая ответственность.

Мистер Кронборг похлопал жену по руке:

– Даже не думай, мать. Тея не из тех, кто выходит замуж. Я наблюдал. Анна скоро выйдет замуж, и из нее получится хорошая жена, но Тею я не вижу в роли матери семейства. В ней много от ее собственной матери, но не все. Она слишком ершиста и слишком привыкла добиваться своего. И ей всегда нужно быть первой во всем. Из таких женщин выходят активные прихожанки, хорошие миссионерши и учительницы, но не жены.

Миссис Кронборг засмеялась:

– Дай-ка мне печенье, которое я положила тебе в карман для Тора. Он проголодался. Странный ты человек, Питер. Послушать тебя со стороны, так ни за что не догадаться, что ты говоришь о собственных дочерях. Но я верю, что ты их насквозь видишь. И все же, даже если у Теи не будет своих детей, это не значит, что она должна убиваться с чужими.

– Вот и я про то, мать. Девочку, в которой столько сил, обязательно надо приставить к делу, равно как и мальчика, чтобы эти силы тратились на доброе дело, а не на легкомыслие. Если ты не хочешь, чтобы она вышла за Рэя, пусть занимается чем-нибудь таким, что даст ей независимость.

– Что ж, я не против. Может, это для нее лучше. Хотела бы я думать, что она не будет тревожиться. Она очень всерьез ко всему относится. Когда Вунш уехал, она так плакала, что чуть не заболела. Она умнее всех остальных наших детей, Питер, намного умнее.

Питер Кронборг улыбнулся:

– Вот видишь, Анна. Ты вся в этом. Вот у меня нет любимчиков среди детей: у них у всех есть свои хорошие стороны. А вот ты… – Тут его глаза шутливо заблестели. – …ты всегда была неравнодушна к мозговитым.

Миссис Кронборг захихикала и стерла крошки от печенья с подбородка и кулачков Тора:

– Питер, ты от скромности не умрешь! Но не скажу, чтобы я об этом пожалела хоть раз. Только я предпочитаю иметь свою семью, чем возиться с чужими детьми, это правда.

Кронборги еще не успели доехать до Медной Ямы, а судьба Теи уже была решена и разложена по полочкам. Отец радовался любому предлогу, чтобы расширить дом.

Миссис Кронборг была совершенно права, когда предвидела, что повышение расценок на уроки Теи вызовет пересуды в городе. Кое-кто говорил, что Тея невыносимо задирает нос. Миссис Конюшня Джонсон нацепила новый капор и вернула все визиты, которые задолжала, исключительно для того, чтобы объявить в каждой гостиной: ее дочери, во всяком случае, никогда не будут платить Тее Кронборг по ставке профессионала.

Тея не стала возражать, когда ей предложили уйти из школы. Она уже была в «высокой классной комнате», как это называли в школе, в предпоследнем классе, изучала геометрию и приступила к трудам Цезаря. Уроки она отвечала уже не любимой учительнице, а директору, который, подобно миссис Конюшне Джонсон, принадлежал к лагерю заклятых врагов Теи. Он преподавал в школе, потому что был слишком ленив, чтобы работать со взрослыми, и не слишком утруждал себя. Он увиливал от настоящей работы учителя, изобретая для учеников бесполезные занятия, например построение так называемых древовидных диаграмм. Тее приходилось целыми часами рисовать древовидные структуры «Танатопсиса»[66], монолога Гамлета или рассуждений Катона о бессмертии. Потеря времени была для нее мучительна, и она ухватилась за предложенную отцом свободу.

Итак, первого ноября Тея ушла из школы. К первому января она уже набрала восемь часовых учениц и десять получасовых, а летом их должно было стать еще больше. Она щедро тратила свои заработки. Купила новый брюссельский ковер для гостиной, винтовку для Гуннара и Акселя и шубку с шапочкой из меха, раскрашенного под тигровый, для Тора. Она радовалась возможности укрепить благополучие семьи, и ей казалось, что Тор в обновках выглядит не хуже богатых детишек, виденных ею в Денвере. Тор же был совершенно безмятежен в броском облачении. К этому времени он уже прекрасно ходил, но всегда предпочитал сидеть или ехать в тележке. Он рос безмятежным лентяем и игры придумывал себе длинные и скучные, например, строил гнездо для игрушечной утки и ждал, чтобы она снесла ему яйцо. Тея считала брата очень умным и гордилась, что он такой крупный и крепкий. Она отдыхала душой в его присутствии, радовалась, когда он называл ее «сестлица», и наслаждалась его обществом, особенно если была уставшая. Например, по субботам, когда она преподавала с девяти утра до пяти вечера, она любила после ужина устроиться с Тором в уголке, подальше от всяческих купаний, одеваний, шуток и разговоров, происходящих в доме, и спрашивать, как поживает его уточка, или слушать его длинные невнятные рассказы.

XV

К пятнадцати годам Тея стала настоящей учительницей музыки в Мунстоуне. Ранней весной к дому пристроили новую комнату, и в середине мая Тея уже давала уроки там. Ей нравилась личная независимость, которую дарили самостоятельные заработки. Семья почти не контролировала, куда и с кем Тея уходит и когда придет. Например, она могла поехать кататься с Рэем Кеннеди, не беря с собой Гуннара и Акселя. Она могла пойти к Испанцу Джонни и петь песни с мексиканцами на несколько голосов, и никто не возражал.

У нее еще не прошел восторг первых дней преподавания, и она ужасно серьезно относилась к своим обязанностям. Если ученица плохо усваивала урок, Тея сердилась и не находила себе места. Она отсчитывала ритм до хрипоты. Она даже во сне выслушивала гаммы. Вунш только одной ученице преподавал всерьез, а Тея – двадцати. Чем меньше способностей было у ученицы, тем яростнее подталкивала и понукала ее Тея. С маленькими девочками она всегда была терпелива, но с ученицами старше себя иногда теряла терпение. Однажды она неосторожно нарвалась на выговор со стороны миссис Конюшни Джонсон. Эта дама как-то утром заявилась в дом Кронборгов и провозгласила, что не позволит никакой девице топать ногой на ее дочь Грейс. И добавила, что о дурных манерах Теи в обращении с девочками постарше говорит весь город, и если она не исправит свой характер немедленно, то потеряет всех учениц, кроме начинающих. Тея испугалась. Она решила, что не перенесет позора, если это случится. Кроме того, что скажет отец, ведь он потратил деньги на пристройку? Миссис Джонсон потребовала, чтобы Тея извинилась перед Грейс. Тея согласилась. Миссис Джонсон далее сказала, что поскольку сама брала уроки у лучшего учителя фортепиано в городе Гриннел, штат Айова, то и сама будет решать, какие именно произведения Грейс должна разучивать. Тея с готовностью согласилась и на это, и миссис Джонсон ушелестела прочь – рассказывать соседкам, что Тею Кронборг можно приструнить, если подойти к ней умеючи.

В следующее воскресенье, когда Тея с Рэем поехали кататься в сторону песчаных холмов, она рассказала ему о неприятном разговоре.

– Она тебе просто наврала, Тэ, уж будь уверена, – утешил ее Рэй. – Это неправда, что все ученицы тобой недовольны. Она просто хотела тебя лягнуть. Я говорил с настройщиком пианино, когда он приезжал в последний раз, и он сказал: все, кому он настраивал инструменты, очень хорошо отзываются о твоих уроках. А мне кажется, что ты уж слишком много сил на них тратишь.

– Рэй, но иначе никак нельзя. Они все такие тупые. Ни к чему не стремятся! – раздраженно воскликнула Тея. – Одна Дженни Смайли хоть что-то соображает. Она хорошо читает ноты с листа, и у нее отличные руки. Но ей совершенно плевать на музыку. Никакой гордости.

Рэй покосился на Тею самодовольно и удовлетворенно, но она в это время пристально вглядывалась в мираж, где, как обычно, маячила очередная корова размером с мамонта.

– Ну как, тебе удобней учить в новой комнате? – спросил Рэй.

– Да, нас гораздо реже перебивают. Конечно, если мне вдруг нужно самой позаниматься подольше, Анна обязательно именно в этот вечер решает пораньше лечь спать.

– Я тебе вот что скажу, Тэ, это безобразие, что новая комната не досталась тебе. Я ужасно сердит на падре[67]. Он мог бы и отдать ее тебе. Ты бы ее так красиво обставила.

– Она мне не нужна, честно. Отец предлагал мне ее занять. Но в моей мне нравится больше. Там как-то лучше думается. Кроме того, моя комната на отшибе, я могу читать допоздна, и никто меня за это не ругает.

– Девушкам, которые еще растут, нужно много сна, – мудро заметил Рэй.

Тея беспокойно поерзала на подушках сиденья.

– Еще больше им нужно кое-что другое, – пробормотала она. – О, я забыла. Я хотела тебе показать. Смотри, это пришло на мой день рождения. Правда, очень мило, что он вспомнил?

Она вытащила из кармана открытку, сложенную пополам, и протянула Рэю. На открытке была изображена белая голубка, сидящая на венке из очень голубых незабудок, а под ней золотыми буквами начертано: «С днем рождения». Ниже было приписано: «А. Вунш».

Рэй перевернул открытку, разглядел почтовый штемпель и расхохотался:

– Конкорд, Канзас. Бедняга!

– Почему? Это плохой город?

– Это вообще не город, просто полустанок. Кучка домов посреди кукурузных полей. Того и гляди заблудишься в кукурузе. Там даже салуна нет, чтобы хоть как-то оживить обстановку: виски продают без лицензии в мясной лавке, пиво лежит на льду рядом с печенкой и бифштексом. Я бы там не остался на воскресенье даже за десять долларов.

– Вот горюшко! Как ты думаешь, что он там делает? Может, просто остановился на несколько дней настроить пианино? – с надеждой предположила Тея.

Рэй вернул ей открытку:

– Он не в ту сторону движется. Что его вдруг понесло в прерии? Вокруг Санта-Фе куча отличных городков, где жизнь кипит и где все жители музыкальны. Там он всегда мог бы найти себе работу, хотя бы играть в салуне, если он совсем на мели. Я для себя решил, что жизнь коротка и нечего ее терять в тех краях, где живут методисты и выращивают свиней.

– Надо на обратном пути заехать к миссис Колер и показать ей открытку. Она ужасно по нему скучает.