Вася Красина и Антология абьюза

— Но я чувствую боль, даже когда наблюдаю.

— Почему нет? Боль — это продукт мозга, а не кожи. Если ты знаешь, как больно, когда обжигает огонь, тебе не нужно испытывать ее. Достаточно посмотреть на то, как огонь обжигает. Мозг сам все достроит как нужно.

— Я щипала себя. Было-было, — согласилась с Михаилом. Логика меня успокаивала.

— В участнике все еще более реально, потому что ты объединяешься с местной версией себя.

— Но это же… — Я сглотнула. — Это не воображение?

— Воображение — это когда ты можешь остановить. А тут ты не можешь. Значит, канал настоящий.

Я опустила взгляд на свои руки. Они слегка дрожали.

— Хорошо. Допустим. А двойник? — я подняла глаза. — Если я там, то здесь есть и другая Я. Куда она девается?

Буров чуть наклонился вперёд, и голос стал тише, увереннее.

— Здесь главное не перепутать слова. «Двойник» звучит так, будто вас две. А вас — одна. Просто с разными линиями выбора.

— Это как?

Михаил улыбнулся и поднялся с кресла. Обошел вокруг стола, сел в кресло рядом. Теперь нас стол не разделял, и это внутри вызывало какую-то непонятную дрожь. Что-то новенькое, чего я раньше не чувствовала.

«А если он ко мне сейчас прикоснется? А если возьмет меня за руку? А у меня ладошки вспотели».

Боже! Ну, причем тут ладошки? Если важнее всего то, что со мной происходит?

Буров чуть наклонился, будто уловил что-то меня беспокоящее.

— Василиса, ты слушаешь? До точки расхождения ты и она — одинаковые. Потом у вас разные решения, разные привычки, разные страхи. Когда ты входишь участником, происходит временное совмещение.

— Подселение? — резко спросила я, и внутри меня почему-то поднялась волна злости. — То есть я… живу вместо неё?

— Не вместо, — спокойно ответил Буров. — Вместе. На короткое время.

Он смотрел прямо, без жалости, но и без жёсткости.

— Реальность не терпит двух активных Василис в одном узле. Это против всех законов системы. Поэтому конфликт решается через слияние. Ты входишь, и вы становитесь одной системой. Отсюда эффект, который можно назвать «внутренними противоречиями».

Ты хоть раз спорила сама с собой с утра?

Я внезапно открыла рот и закрыла. Потому что попал. Эти мысли… Они были моими, но не до конца. Я же помнила разговор с Буровым в той, моей реальности. Там все было очень четко. Не тут. Я с собой разобралась тогда.

— А что же Вася этой реальности? Вот та, кто со мной сейчас? А меня уже целый день нет там. Я здесь. С этим что делать? Меня же потеряли. А у всех людей так?

— Сколько же сразу вопросов! – Буров даже засмеялся. – Ну тогда слушай внимательно. И выпей воды. Ты очень напряжена.

Михаил принес мне стакан, набрал из графина воды. Я перевела взгляд на руки, и увидела с какой силой сжимаю подлокотники кресла. После глотка воды стало легче.

— Прежде всего ты должна понять, что «реальности», «режимы», «совмещения» — это прикладной уровень. В основе всего лежит Дух, а тело как инструмент. Как сосуд. Ты можешь его беречь, можешь над ним издеваться. Это уже вторично. Сам Дух многомерен, ведь он частица Творца. При слиянии его частиц в какой-то определенной реальности появляются варианты. Дальше дело за выбором.

Бракс поднял голову.

— То есть она… — пёс прищурился. — Моя хозяйка — это такой… коллективный орган?

— Ты сейчас очень близок к увольнению, — сказал Буров.

— Меня не уволить, — гордо ответил Бракс. — Я домашний пёс.

— А вы его тоже слышите. Ведь слышите же?

Я повторила вопрос, будто хотела убедиться еще раз, что не поехала крышей.

— Слышу. Точно также, как ты. Не ушами. Это канал восприятия реальности. У меня он давно настроен, а ты к нему подключилась спонтанно.

Я нервно выдохнула, но впервые за утро почувствовала себя намного лучше. Когда-то путешествие в надпространство доставило мне много эмоций. Теперь всё усложнилось. Если можно так сказать.

Начальник и собака шутили, но мир не замкнулся на привычном. Есть что-то больше, чем материя. Есть мир духовный. А там возможно все, что не нарушает вселенских законов.

— Говоря простым языком, — продолжил Буров, — у тебя открылась способность влиять на ветки судьбы изнутри. Видеть их. Выбирать.

— Но я не контролирую это.

— Может быть и не сможешь никогда. Что касается времени. Время – это параметр, и оно относительно. Сутки здесь – один миг там. Никакой синхронизации. Это ничего не ломает.

— И как мне… — я запнулась. — Как мне понять, в каком я режиме?

— Очень просто. Ты практически не влияешь на ход событий, наблюдая. В участнике ты оставляешь следы. Или маркеры.

— А если я не хочу… — Вася сглотнула. — Если я не хочу совмещаться? Если хочу обратно?

— Тогда не будь участником без необходимости. Учись наблюдать. А если входишь, то делай это осознанно, с задачей. Не из паники. Не из любопытства. И никогда из чувства «должна». Что касается возвращения обратно. Задай другой вопрос: зачем ты попадаешь в ситуации, когда вступаешь во внутренний конфликт. Для чего?

«Какой же он всё-таки умный! Красивый…» Мысль всплыла непринужденно, легко. В ней была толика грусти и восхищения. «С ним не страшно…»

И, возможно, не чужую судьбу. Если я, как активный внутренний конфликт, должна на что-то повлиять, то для начала почему бы не решить то, что меня последний час так беспокоит? Почему бы не прислушаться к Браксу, который мне много чего рассказал в приёмной, пока мы ждали.А потом я поняла. Поняла! Если я здесь, значит, должна что-то изменить.

И я решилась.

— Михаил. Извините за вопрос, если он покажется странным, но… Что вы делаете сегодня вечером?

«С ума сошла! Что ты творишь? Стыдно-то как» — что-то взбунтовалось внутри меня.

— Я хотел бы пригласить вас на ужин, — тут же откликнулся Буров с улыбкой.

Нет, начальник всегда что-то знал больше всех остальных. Это было так очевидно. Вероятно, это и оставалось, не важно для какой из реальностей.

«О нет! Он серьезно? А что же отвечать?»

— С удовольствием, — произнесла я. – Расскажете мне чуть больше о развилках, других реальностях?

— А я что же? Останусь без вечернего омлетика? Буду сухим кормом давиться? – обиженно и нарочито громко произнёс Бракс, привлекая внимание. — Я требую омлеты по расписанию. И вообще хочу вернуть прежнюю версию. Она меньше спорила и больше кормила.

Но Буров не стал общаться с собакой.

— Во сколько за тобой заехать, Вася? – спросил он.

Я прислушалась к себе. Внутри тишина с замиранием. Очень хотелось пойти на ужин, но было так страшно.

Ну же, давай отвечай! Потребовала от себя.

«Может в восемь?»

— В восемь часов давайте, — предложила я, и Буров кивнул.

А потом… Потом я внезапно оказалась в кровати.

Бракс сидел напротив меня на коврике и внимательно смотрел на меня. Гавкнул.

— Поняла. Хочешь на улицу, срочно? А потом ко мне на работу?

Я быстро бросила взгляд на будильник. Золотой циферблат и царапины. Кровать на месте. Бракс еще раз гавкнул.

Вернулась! Я вернулась в свою реальность? Как это проверить? Новый вопрос, который требовал ответа от Бурова.

И тут же вывод. Если я вернулась домой, значит, там я всё сделала правильно.

С улыбкой подумалось, что я с удовольствием сама сходила бы с Михаилом на ужин. Но, в принципе, где-то там… Я и пойду. Где-то там моя судьба изменилась. И это отчего-то порадовало.

Бракс еще раз гавкнул, и я соскочила с кровати.

Сет 14. Извинения после скандала

Маша снова проснулась в слезах. Ее жизнь рушилась как карточный домик. На полу валялся разбитый мобильный. Лешка его вчера бросил в стену. Хорошо, хоть не в неё…

За что? Ах, она вещи разложила неправильно на его полке. Его чистые вещи она разложила не так. Как же он сильно орал на неё. И вот результат – она теперь без связи. Не написать никому, не позвонить. Удастся ли восстановить фотографии?

Слезы потекли сами собой, будто и не было вчерашней ночи после ухода Лешки. Сколько в ней еще влаги? Когда изольется обида? Помнится, она была маленькой, после любых слез наступало опустошение, а сейчас ночь в слезах, а его нет до сих пор. Как жить дальше? Что делать?

Звонок в дверь заставил Машу подняться с кровати. Она накинула на себя теплый халат и босиком проследовала по холодному полу. Щелчок замка и на пороге он. И букет красных роз. Красивых, в блестящей обертке.

— Прости… Я был не прав. Вот, если сгладит.

Лешка протягивает ей коробку с любимым печеньем и улыбается. Смотрит внимательно, ищет поддержку… Или рассматривает опухшие от плача глаза?

«Ты тупая корова! Настолько тупая, что ни на что не годишься!» — орал он ей месяц назад, потом принёс тортик.

А когда толкнул больно, потом оправдывался: «Прости, случайно!» Принёс флакон французских духов.

Маму обматерил? Браслет. Извинялся.

Тарелку разбил её любимую. Ту, что с детства осталась на память. Говорил, что не знал… Он тогда рассердился, что ей позвонил старый знакомый. Тогда были цветы. Охапку тюльпанов принёс, обещал, что больше такого никогда не повторится.

Сколько они уже вместе? Прошёл год. Когда это всё началось? Ещё осенью.

— Я обещаю, что пойду к психологу и пройду курс по управлению гневом, — говорил ей быстро Лёшка, пока у нее в голове прокручивались картинки их совместного прошлого. – На работе стрессанул. Да, не оправдание. Но постарайся меня понять. Прошу. Я тебя так люблю, Маша!

Глаза виноватые. Обещания. Сколько раз было так? Каждый раз она верила и боялась, что это в последний раз.

— А телефон мы тебе купим новый. Сегодня же. Ну же, Маша. Скажи что-нибудь, ну прошу! Не смогу без тебя. Не смогу. Дай мне ещё шанс, пожалуйста! Что скажешь? Ты простишь меня, любимая?

Внутри закричала душа, забилась раненой птицей. Нет! Нет, уходи! Уходи! Сердце глухо стучало. Нужно всего лишь проявить силу и смелость. Сказать ему это. Просто произнести слово «НЕТ»… И страх липкий, обволакивающий тело, руки и ноги. Она останется тогда одна и никогда-никогда не найдет такого умного и уверенного мужчину, как Лёша. Он всего лишь вспыльчивый, но он хочет над этим работать. Пусть будет еще один шанс. Один, последний.

— Да, — прошептала Маша. – Конечно.

Леша крепко ее обнял, прижал к себе. Он, она, между ними цветы. Острые шипы пробились через ткань и впились в кожу. Как его поведение. Как его слова. Больно!

— Ай, — взвизгнула она.

Леша тут же отстранился, убрал букет. Раздвинул полы халата. По груди Маши стекала кровавая капелька.

— Чёрт, Машка! Какая ты нежная! Нельзя же такой быть, ахахах!

Леша засмеялся, сбросил куртку с плеч, разулся. Розы лежали на полу, но он их не поднял. Прошел мимо неё прямо в кухню.

— Машуня, а есть что-то на завтрак? Может, что-нибудь приготовишь? Обожаю твои блинчики или оладушки. Ты кудесница, знаешь это?

— Да. Сейчас, — слеза снова покатилась по щеке Маши. — Только цветы соберу.

***

— Разве это любовь? – возмутилась я, глядя на произошедшее. – Очередная взятка, плата за следующий акт агрессии.

— Это очень страшно. Очень, — с горечью сказала Алена, прокомментировав произошедшее. – Там толкнул, там мобильный разбил, обозвал. Что дальше? Она ведь его и в следующий раз простит. И еще. Когда он ее начнет бить? У него все задатки.

— Каждым своим прощением Маша показывает, что готова и дальше терпеть. Раз за разом. Она уже в цикле насилия. Он раздражен – она ходит на цыпочках. Потом взрыв. Потом он приходит и извиняется. Дальше? А дальше снова затишье. Примерно на месяц. Только вот…

— Что? – спросила Алена.

— Только вот с каждым разом длительность медового месяца будет сокращаться. Вот что, — включился в беседу Максим. — И чем дольше она будет с ним жить, тем сильнее подсядет на яд. Его качели для нее, как наркотик. И сама она, как наркоманка.

— Ох, уж этот человеческий мозг! — с усмешкой добавил Глеб. – Дофамин, кортизол, окситоцин сменяют друг друга, давая Маше ложную яркость жизни и чувств. Маша давно привыкла и успела забыть, что отношения можно строить иначе. На взаимоуважении и совместном росте, а не ночных слезах.

— А может, и не знает вообще, — возразила я. — Может, у нее в семье были проблемы с отцом? Был холоден, редко когда замечал. Вот она ищет в этом абьюзере что-то знакомое?

Буров внимательно слушал нас, потирал подбородок, чуть щурясь от удовольствия. Похоже, ему нравилась наша активность. Он видел, что «Замочная скважина» не просто учит нас разбираться в жизненных ситуациях, но и заставляет расти. Впрочем, этого он и хотел.

Буров в моей вероятности мало чем отличался от Бурова в той, другой. Хотя тот Михаил был немного помягче. Интересно, с чем это связано? Вопросы, вопросы…

— Только я вам так скажу, — произнес Михаил. — Маша не первую жизнь учится себя защищать. Пока с переменным успехом. Но есть шанс, что, когда он её впервые ударит, она с ним разорвет отношения. Так она смогла в одной из прошлых жизней. Хотелось бы, чтобы в этой жизни до побоев не дошло. Но насколько Мария будет способна прислушаться к своей душе и вовремя сбежать от насильника?

— Уходить ей надо сейчас. Чем раньше, тем лучше, — с энтузиазмом сказала Настя, словно могла повлиять на решение Маши издалека.

— Сейчас она не сможет. Каждый такой раз только закрепляет проблему. С каждым разом выбраться из этого дерьма Маше будет сложнее. Ломка без него будет дольше. Ей придется усердно трудиться, используя всю решительность и понимание, что отношения с этим мужчиной – одна большая дорога в тупик.

— Она для него как контейнер, — поморщилась Настя. — Он складывает в неё весь свой личностный мусор, токсичность, а она терпит. И будет терпеть, пока не поймет, что нужно бежать из таких отношений. Вот если бы она пошла к психологу, учиться, лечиться. Осознала бы, что он творит, поняла бы как важно себя уважать. Перетерпела какое-то время без него. Ведь то, что уже дало трещину, не получится склеить.

— Почему это? — возразил ей Макс. — А если он будет стараться, если она на самом деле ему дорога?!

— Такие кейсы бывают, но редко, — произнес Буров, констатируя истину, которую мы все давно знали. — Люди не любят меняться. А значит бегут от всего, что заставляет их думать и менять жизнь.

Я слушала коллег, искренне сочувствуя Маше. Она верила в раскаяние, принимая его за любовь. Она принимала за обычные ссоры оскорбления и нарушение ее личных границ. Она надеялась, что Лёша исправится. Я же помнила, как Тимур когда-то обещал Алие, что тоже пойдет к психологу, но так и не пошел. Чем Тимур, выплеснувший чай на грудь жены, отличается от этого парня, намеренно разбившего мобильный своей девушки? Почему Алексей возомнил, что имеет на это право? Бежать от такого надо, бежать! Или я ничего не понимаю в слове «уважение», а Маша так вовсе забыла о его существовании в своей жизни.

Этот страх быть плохой, принимать подарки как компенсацию, видеть одно и то же в его поведении… Вон как кривая её эмоций прыгала от светлого к темным цветам, пока он что-то ей говорил о вине. Пока Мария прощает, у Лёши нет мотивации меняться. А зачем ему вообще это делать, если подарки и ложь успешно работают? Ладно, если человек ошибся раз, с осторожностью я бы смотрела на вторую ошибку, но одно и то же несколько раз подряд…

У меня появляются сразу вопросы. Что я делаю рядом с таким человеком? Почему позволяю в отношении себя, любимой, такое поведение? Что я получаю взамен?

Буров сел в свое кресло, положил ногу на ногу, а затем спросил:

— Ваши варианты? Как проверить, готов человек меняться ради сохранения отношений?

Настя улыбнулась. Она отлично разбиралась там, где можно было помочь человеку на практике.

— Для начала я бы ткнула этому Леше его абьюзом в лицо. Сказала бы: «Слушай, парень. Ты думаешь, я ничего не понимаю, не вижу? Это в который раз за полгода? Пять скандалов, а потом извинения и подарки. Мне нужна пауза. Хочу подумать. Прощу тебя, когда увижу изменения».

— Я бы сделала это, но не наедине, — сказала Алена. — Кто знает, что с ним случится, если он вообразит поражение? Вдруг подумает, что его бросают, а это вызовет шквал агрессии?

— Шквал агрессии – однозначно красный флаг. Он может усилить давление. А если сам уйдёт? Так отлично, — принялся рассуждать Глеб. — Зачем ей нужен такой… сосуд с нравственно-моральными,… кхм… фекалиями.

— А пойдёт к психологу, начнет меняться, вот тут уже можно подумать, угу, — снова включил адвокатуру Максим.

Я улыбнулась. Козлов видел людей через свою призму. Если он когда-то смог обуздать свой характер, то и другие смогут. Увы, не все такие, как он.

— А я бы просто ушла, — тихо произнесла я. — Без ультиматумов, без проверок. Первый раз — предупреждение. Второй — прощание. Третьего раза нет смысла ждать.

Буров посмотрел на меня долгим взглядом.

— Правильно. Но Маша пока не готова. Она всё ещё верит, что любовь — это когда бывает больно, а потом приносят цветы.

Я смотрела на экран. Маша стояла на кухне и жарила блины. По её щекам текли слёзы. А Лёша сидел за столом, листал телефон и улыбался.

График его эмоций светился ядовито-оранжевым — удовлетворение, власть, контроль. Он добился своего в очередной раз. А у Маши преобладали цвета тёмно-серые, чёрные. Стыд, страх, безнадёжность и ощущение тупика.

— Когда она поймёт? — спросила Алёна.

Глеб посмотрел в планшет.

— Вижу два сценария. В первом, она уйдёт после первого удара. Вероятность 23%. Во втором, останется. Будет терпеть годами. Вероятность 77%.

— Двадцать три процента, — прошептала я. — Так мало!

— Но не ноль, — ответил Буров. — Это уже хорошо. Не в этой жизни, так в следующей осознает и научится себя спасать. Сейчас небольшой перерыв и новый сет.

В своем кабинете я подошла к окну, открыла его настежь. Вдохнула свежего весеннего воздуха и подумала о Маше, что сейчас плакала где-то на кухне. Я верила в неё. Когда-нибудь она поймёт, что любовь — это не цветы после боли. Любовь — это когда боли нет вообще, а есть взаимный рост и поддержка.

Сет 15. Мы старались ради тебя

Алина приехала к родителям на обед поздравить отца с днем рождения. Привезла с собой подарок: острый складной нож из закаленной стали и карманный фонарик. Каждый знает, что заядлому охотнику такие вещи никогда не будут помехой. Отцу однозначно понравится. В этом Алина была уверена.

Стоял солнечный теплый день, пели птицы, прячась в зеленых кустах калины. Нос щекотал сладкий аромат цветущих гортензий, пока Алина шла по дорожке к родительскому дому с чувством, что сильно соскучилась. Работа, планы на жизнь отнимали много времени, оставляя лишь важные поводы для встреч вроде этого.

Утка, запеченная в яблоках, коронное блюдо мамы, а штрудель с вишней – настоящее лакомство от бабушки уже давным-давно, с ранних лет. Алина сидела за столом, чувствуя себя снова маленькой в окружении близких людей, когда мама спросила:

— Ну что? Когда замуж? Нам уже внуков хочется.

Мама хитро посмотрела на бабушку, явно призывая ее присоединиться к беседе.

— Мам, я же говорила, — терпеливо ответила Алина, — я пока не готова к отношениям и к детям. Хочу сначала…

— А мы в твоем возрасте уже твою маму растили! – включилась бабушка, перебив Алину. – И как видишь, не зря!

— Я понимаю, ба… Но у меня другие приоритеты. Хочу построить карьеру, мир посмотреть. Мне это гораздо интереснее, чем подгузники.

— Карьера, путешествия, — недовольно покачал головой отец. – Думаешь только о себе. А на нас наплевать. Мы тебя растили не для того, чтобы ты стала эгоисткой.

— Нам внуков уже хочется.

Мама попыталась смягчить слова отца, но сделала только хуже. Чувство вины разлилось по телу Алины, сковав его ощутимой тяжестью. Вот уже несколько лет одно и то же, не хотят слушать и не хотят понимать.

— Я вот карьеру бросила ради тебя. Вырастила… Столько вложили в тебя. Отец на двух работах пахал, чтобы нас всех прокормить. А что в результате? Оставляешь нас стариками. Неделями не звонишь. Не приезжаешь. Мы тебе не нужны.

— Мы переживаем за тебя, — добавил отец.

— Я звоню раз в неделю, — попыталась оправдаться Алина. – Работы много. Устаю.

— Вот и живешь со своей работой, — горько вздохнула бабушка. – А мы помрем, а ты и не узнаешь об этом.

***

Я смотрела на то, как Алина сжимает кулаки под столом, пока на экране на стене бушевали ее эмоции. Злость и вина смешивались и превращались в какие-то грязные пятна, похожие на масляные разводы разлитой краски.

— Будто она просила их жертвовать собой, — возмутилась я.

— Они ставят ей в вину то, что она у них родилась? Я что-то не понял, — произнес Макс. – Разве она просила, чтобы ее приводили на свет?

— Как знать, — Буро загадочно улыбнулся. – Свобода выбора придумана не просто так. Как для тех, кто воплощен в своих телах, так и для тех, кто только собирается в них воплотиться.

— Ну, допустим! Но это не значит, что она не должна научиться отстаивать свои границы! – в дискуссию вступила Настя. – Это что же такое? Они сами хоть понимают, что давят на нее? Что портят ей настроение из-за своих хотелок?

— Может, Алина плохая дочь? Невнимательная? — Буров задал провокационные вопросы и улыбнулся, явно отметив недовольство на наших лицах.

— Тогда она бы не стремилась порадовать отца подарком и приездом к нему на праздник, — ответил уверенно Макс, пожав плечами. – Как бы там ни было, но Алина имеет право на свою жизнь, на свой выбор.

— Имеет. Выбирает. И страдает оттого, что не может его отстоять.

Увы, но это была чистая правда. Девушка годами терпела претензии. Всякий раз, когда ее отчитывали родители, она чувствовала себя маленькой девочкой, виноватой за то, что вообще родилась. Эти чувства читались на ее лице, на экранах в кабинете шефа при просмотре ее ситуации. А ведь можно иначе.

Алина хмурилась, пока я за ней наблюдала, а в моих мыслях проявились проценты. Злится – 40, раздражена несправедливостью – 60, обижена – 80. Я будто понимала эмоции девушки и знала их интенсивность. Подобное со мной уже было. Этот странный спонтанный опыт случился со мной месяцы назад. Тогда с Андреевной, когда она расстроилась, потом и с Шурзиной Алией. И вот снова.

И вдруг…

***

— Зачем ты манипулируешь своей смертью, бабуля? – недовольно спросила Алина. – Ты хочешь, чтобы я испугалась? Так я боюсь вас потерять.

Затем она повернулась к родителям.

— А вы? Разве я вас просила жертвовать собой ради меня? Это ведь был ваш выбор? Ваш. Мама, ты бросила работу. Папа, ты, наоборот, много работал. Я вам благодарна за это. Спасибо! Но я и так звоню вам раз в неделю, приезжаю на праздники. Всегда приезжаю, когда могу. Я устала молчать и терпеть то, что терпеть не должна. Вы мне счастья хотите или страданий?

Родные опешили. Смятение на их лицах подсказало, что они растерялись.

— Что за вопросы, Аля? Конечно, мы хотим тебе счастья.

— Так я счастлива. Уже счастлива сейчас. А если пожалею о том, что не вышла замуж рано и не нарожала детишек, то это будут мои ошибки. Только мои, понимаете?

— А чего ты завелась? – попытался взять инициативу в руки отец.

— Не завелась, папа. Я пытаюсь вам объяснить. Вы не хотите меня слышать, обесцениваете мой выбор. Я долго не понимала, боялась с вами поссориться. Но хватит уже. Я могу вас любить и при этом жить свою жизнь. Так было и так будет дальше.

Алина встала с места. После такого выплеска ей хотелось сбежать. Не так просто даются решения отстоять границы. Но она понимала, что выхода другого нет. Или все так и будет продолжаться, или что-то изменится. Только при условии, что кто-нибудь из них попытается разорвать этот порочный круг. Пусть это будет она.

— Поеду я. Мне пора.

Родители молчали. Кажется, они не знали, что говорить, как не знала, что ответить бабушка. Она ковыряла пирог вилкой.

Алина знала, что им потребуется время, чтобы переварить услышанное, и надеялась, очень надеялась, что родные ее поймут и сбавят обороты. Всё же работа с психологом не прошла даром, она многое осознала. И вот первый результат. Ох! Лишь бы он оправдался.

***

Я же видела, как Алина выходит из дома, смотрела на экраны, где прояснились цвета. Чистейший красный показывал ее решительность, но перебивался всполохами серых оттенков. Переживает, боится, что ее не поймут.

— Какая же она молодец! – произнесла Настя с улыбкой глядя на героиню нашего сегодняшнего занятия. – Хоть кто-то нашел в себе силы сказать, чего хочет на самом деле. Значит есть еще надежда на то, что мир сможет измениться.

— Хочется верить, что родители ее услышат, — скептично произнес Глеб. – По моим данным, не все так просто. Быстро они не сдадутся. Вероятность девяносто процентов, что они сочтут ее выпад простыми эмоциями, придумают, что она устала и... Все начнется сначала.