Хранитель душ

Когда последний из них, включая вожака со шрамом, в панике скрылся за валунами, клинок снова растворился. Но на этот раз не резко. Он рассыпался на мириады тёплых, сияющих, словно живых, частиц, которые мягко, почти ласково отплыли от его руки и вернулись к Норе, влившись в неё. Мейсон стоял, тяжело дыша, но не от усталости, а от переполнявших его ощущений, глядя на неё.

Она смотрела на него, её мордочка пылала ярким, по-детски трогательным румянцем, а в серебристых глазах, широко раскрытых, светилась сложная смесь изумления, смущения, безудержного торжества и чего-то нового, глубокого и трепетного, что родилось между ними в этот миг.

«– Получилось, – прошептала она, и её голос дрожал от переполнявших её чувств. – Мы сделали это. Осознанно.»

Лиру, прижавшуюся к скале в тени, было не узнать. Вся её надменность, всё кошачье высокомерие и уверенность испарились, уступив место благоговейному, первобытному страху и потрясению. Она смотрела на них широко раскрытыми, в два своих прекрасных зелёных глаза, в которых читалось полное крушение картины мира.

«– Резонанс Душ… – выдохнула она, и слова прозвучали не как констатация, а как молитва, как откровение. – Так… так это не просто легенда, не метафора… Это правда. Вы… вы есть правда.»

Отшельник из руин

Лира вела их по лабиринту разрушенных стен и полузасыпанных арок, где время превратило мрамор в песок, а великие залы – в приют для ветра и папоротников. Руины были не просто грудами камней – они дышали историей, и каждый шаг отзывался эхом былого величия.

Под ногами хрустела изразцовая плитка с потускневшей позолотой, складывавшаяся в узоры, смысл которых был утерян. Ветер гудел в пустых глазницах стрельчатых окон, словно пересказывая на разные лады забытые саги о павших королях и угасших династиях. Они прошли под гигантской аркой, на которой ещё угадывались барельефы стремительных кирин-джинов, застывших в вечном, отточенном беге, и Мейсону показалось, что каменные глаза следят за ним с безмолвным одобрением или упрёком.

«– Здесь, – Лира остановилась перед ничем не примечательным участком стены, сплошь покрытым изумрудным, бархатистым мхом. Её пальцы с мягкими подушечками скользнули по шершавой поверхности, нажимая на несколько камней в сложной, танцующей последовательности. С тихим, скрипучим звуком, словно пробуждаясь ото сна, часть стены отъехала внутрь, открывая узкий, тёмный проход, пахнущий сыростью и вековой пылью. – Осторожно на ступенях. Они помнят шаги моих предков.»

Внутри пахло не просто пылью, а временем, законсервированным в камне, с примесью сухих трав и воска. Они спустились по выщербленным, но прочным ступеням в круглый зал, освещённый не огнём, а мягким, фосфоресцирующим светом причудливых грибов, растущих по стенам живыми канделябрами. В центре, у крошечного, почти символического очага, над которым висел древний, почерневший от копоти медный котёл, сидел старый кирин-джин. Его шерсть, некогда золотистая, была седой и свалявшейся, как горная порода, а величественные рога, некогда гордые и острые, как пики, теперь казались обломанными, потрескавшимися и покрытыми резьбой, рассказывающей историю его долгой жизни. Но его глаза, цвета потускневшего, но не утратившего ценности золота, горели пронзительным, всевидящим, не знающим пощады светом.

«– Старейшина Тэл, – почтительно поклонилась Лира, прижимая раскрытую ладонь к груди в том самом жесте, что означал высшее уважение.

Старик медленно, с достоинством, поднял голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Лире, на мгновение задержался на Норе с лёгким, почти неуловимым удивлением, а затем уставился на Мейсона. Казалось, он смотрел не на него, а сквозь него, видя не тело, а душу, не лицо, а все его прошлые и возможные будущие.

«– Пришёл, – его голос был похож на скрип вековых ветвей под тяжестью снега, но в нём не было и тени старческой слабости – лишь мощь, отточенная до тишины. – Хранитель. Я чувствовал твоё приближение в дрожи камней и в шепоте ветра. Наконец-то. Пыль веков скучала по шагу живого.»

Мейсон почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это было не просто знание. Это было ожидание.

Тэл

«– Вы… вы знали, что я приду?» – голос Мейсона прозвучал слабо в этом наполненном молчанием зале.

Тэл медленно поднялся, его движения были экономны и полны скрытой силы. Он оперся на посох из тёмного, отполированного временем дерева, в котором угадывались очертания дракона.

«– Я знаю многое, что другим кажется сказкой у очага, – сказал он. – Я храню не только эти камни, – он обвёл рукой зал, и Мейсону показалось, что в его жесте – все руины над ними, – но и память. Живую, дышащую память о том, каким был этот мир до того, как Великая Тьма едва не поглотила его, оставив после себя лишь шрам на лице реальности.» Он сделал шаг навстречу, и его старые, всевидящие глаза впились в Мейсона, словно буравчики. – Ты думаешь, твоя миссия – просто объединять души, как шестерёнки в часовом механизме, чтобы стрелки указывали на победу? Нет, дитя иного мира. Тьма, что грядёт вновь, питается не плотью и кровью. Она пожирает страх. Сомнения. Раздор, что зреет в самых тёмных уголках сердец. Ты – светоч, что должен ей противостоять. Но прежде, чем изгонять тьму внешнюю… – он ткнул посохом в грудь Мейсона, и тот почувствовал не удар, а жгучий холод, проникающий прямо в душу, – ты должен победить тьму внутри. Сомнения в себе. Страх перед этим миром, что заставляет тебя видеть в нём тюрьму. И ту тоску по дому, что разъедает твой дух изнутри, как ржавчина – сталь.»

Слова старика били прямо в цель, обнажая каждую тайную, тщательно скрываемую тревогу Мейсона. Он молчал, не в силах возразить, чувствуя, как старик читает его как раскрытый, испещрённый детскими страхами свиток.

«– Почему… – наконец выдохнул Мейсон, с трудом поднимая взгляд, чтобы встретиться с этим пронзительным золотым взором. – Почему я? Почему именно человек из другого мира? Что во мне такого особенного, чего нет здесь?»

Тэл покачал головой, и в его потускневших глазах мелькнула тень бездонной, тысячелетней печали.

«– Потому что яблоня, сколь бы могучей она ни была, не может упасть в собственные корни, чтобы увидеть, как они переплетены, – сказал он загадочно. – Иногда нужен взгляд со стороны, с иной ветви, чтобы разглядеть узор, скрытый в самых глубинах сада. Ты свободен от ржавых цепей предрассудков этого мира, мальчик. И одновременно опутан самыми хитрыми и невидимыми путами – ностальгией по дому, что искажает твоё видение, как кривое зеркало. Поймёшь… когда придёт время. В финальный час, когда цена вопроса будет – всё.»

«– А Резонанс Душ… что это? Просто оружие?» – спросил Мейсон, сжимая и разжимая кулак.

«– Оружие? – Тэл усмехнулся, и звук этот был похож на шелест сухих листьев под ногами осеннего путника. – Нет. Это язык. Самый древний и единственно правдивый. Язык, на котором души говорят, когда слова становятся ложью или сетью. А теперь… – он перевёл свой тяжёлый взгляд на Нору, которая стояла неподвижно, впитывая каждое слово, – вы пришли сюда, чтобы научиться говорить на нём?»

«– Да! – твёрдо шагнула вперёд Нора, её голос не дрожал, а звенел, как сталь. – Мы хотим понимать друг друга без криков и клинков. Вы можете научить нас?»

Тэл кивнул, и в глубине его золотых глаз мелькнуло нечто похожее на редкое, суровое одобрение. Он медленно подошёл к каменной плите, служившей ему столом, и достал из потаённого ящика ветхий, но прочный свиток, испещрённый странными, плавными, словно текучими символами.

«– Сила Резонанса, как и всё в мироздании, имеет уровни, или ступени познания, – начал он, разворачивая свиток. И по мере того, как он говорил, символы на пергаменте странным образом начинали двигаться, перетекать и складываться в понятные, живые образы прямо в сознании смотрящего, минуя глаза. – То, что вы испытали – вспышка, рождённая сильной, неконтролируемой эмоцией. Яростью, страхом… или щедростью любви. Это Нулевой Уровень. Неуправляемый, стихийный, как лесной пожар. Чтобы подняться выше, нужен не шторм, а фундамент. Требуется Доверие. Гармония. Общая цель, выкованная не в едином миге битвы, а в тишине многих дней взаимопонимания. Это – Уровень Первый: Резонанс Доверия. Основа всего.»

Он заставил их сесть на холодный камень пола спиной к спине.

«– Сосредоточьтесь не на силе. Забудьте о клинке, он лишь следствие. Сосредоточьтесь друг на друге. Почувствуйте ритм дыхания напарника, как если бы это было ваше собственное. Уловите отдалённый гул биения сердца. Найдите общий такт… и тогда ваши души начнут говорить, а не кричать.»

Они провели в подземном святилище несколько дней, выпавших из потока времени. Упражнения были странными, медитативными, подчас мучительно трудными.

Они сидели в полной, давящей тишине, пытаясь описать друг другу свои ощущения – вкус страха, цвет надежды, текстуру воспоминаний – не используя ни единого слова. Они делились самыми сокровенными, постыдными страхами и самыми наивными надеждами у потухающего очага Тэла, чей немой взгляд был и судьёй, и свидетелем.

И понемногу, шаг за шагом, Мейсон начал чувствовать не просто присутствие Норы где-то на краю сознания, а саму её сущность.

Её упрямство, твёрдое, как гранит. Её тихую, неистребимую доброту, похожую на родник под землёй. Её веру в него – несокрушимую, как скала. Он узнал вкус её тоски по дому, такой похожей и такой отличимой от его собственной, и новое, глубокое уважение к её силе, которая была не в мышцах, а в стойкости духа.

И когда устойчивое, ровное пламя резонанса впервые озарило зал без единой вспышки паники или отчаяния, без поцелуя или удара, Мейсон медленно, осознанно разжал пальцы. И клинок растворился не из-за истощения, а по его воле, послушный, как его собственная мысль. Он повернулся к Норе, и в её глазах горел тот же чистый, детский восторг открытия. Но сквозь этот восторг, в самой глубине её серебристого взгляда, он уловил нечто иное – тень, отзвук, вопрос.

«– Ты… тоже это почувствовала? – тихо спросил он, чтобы не спугнуть хрупкое ощущение. – В самый последний миг, когда связь была самой прочной… будто лёгкое, холодное дуновение. Еле уловимое эхо… третьей души?»

Нора нахмурилась, её уши нервно дёрнулись, а нос сморщился, словно она учуяла запах гари.

«– Да… – ответила она не сразу. – Очень странное, чужеродное ощущение. Как тихий шаг в соседней комнате, когда знаешь, что дом пуст. – Она положила свою тёплую, шершавую ладонь ему на руку, и её голос снова стал тёплым и успокаивающим. – Но сегодня у нас настоящая, наша победа. Не будем загадывать и пугать себя призраками. Давай просто порадуемся ей.»

И они заулыбались как дети, забыв на мгновение о пророчествах, Тьме и загадках, наслаждаясь простой, ясной радостью общего успеха, который был только их.

Вечером того дня Тэл собрал их у своего вечно тлеющего очага.

«– То, чего вы достигли – лишь первая ступень, первая буква в великой книге, – сказал он серьёзно, и его лицо в свете грибов казалось высеченным из камня. – Резонанс Доверия позволит вам сражаться вместе, а не просто рядом. Но чтобы победить надвигающуюся Тьму, вам нужна будет сила, способная не просто разрушать, но и исцелять раны, объединять расколотые сердца, возрождать угасшую надежду. Вам нужно достичь наивысшего уровня – Резонанса Единства. Когда две души становятся не союзниками, а одним целым, творящим волю самой жизни.»

«– Где мы можем найти эти знания? – спросила Лира, не скрывая жадного интереса в своих зелёных глазах. Она, наблюдающая со стороны, возможно, видела в их связи нечто даже большее, чем они сами.

«– Путь ваш лежит в Сердце Мира – великий город Аэлендор, что пульсирует на востоке, как рана и надежда в одном теле, – старик указал костлявым пальцем в сторону, где за толщей камня должен был быть выход. – В его Центральной Библиотеке, что возвышается как маяк знания в бушующем море невежества, хранится величайший свиток – «Песнь Единства». А хранитель его, мастер Верион, последний из ордена Хранителей Знаний, сможет указать вам путь. Но… – его взгляд снова, как копьё, вонзился в Мейсона, – сначала вы должны найти Камень Воспоминаний. Без него, без понимания той раны, что была нанесена миру тогда, в первую Эпоху Тьмы, все ваши усилия будут тщетны, как попытка построить дом без фундамента. Сначала – Камень, чтобы понять прошлое и не повторить его ошибок. Затем – Аэлендор, чтобы обрести силу изменить будущее.»

В последний вечер, когда они собирали свои нехитрые пожитки, Лира подошла к ним, остановившись на почтительном расстоянии. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, её обычно гордая, прямая как стрела осанка сменилась на неуверенную, почти виноватую. Её хвост нервно подрагивал.

«– Я… хочу пойти с вами дальше, – сказала она, глядя куда-то мимо них, в тёмный угол зала, где росли светящиеся грибы. – Моя скорость и знание троп пригодятся. И… я чувствую… что моя судьба теперь намертво связана с вашей. – Она посмотрела прямо на Мейсона, и в её глазах была не только благодарность, но и жажда ответов. – Тэл дал мне своё благословение. И я хочу… я хочу помочь. Не только из долга. В том эхе, что вы почувствовали… я, кажется, тоже кое-что расслышала.»

Новая цель

Рассвет застилал мир туманной дымкой, окрашивая кромку неба в нежные тона персика и расплавленного золота. Они стояли на самом краю каменного плато, на последнем выступе знакомого мира, за которым начиналось Неизвестное. Холодный утренний ветер трепал их волосы и шерсть, словно торопя в дорогу. Внизу, у их ног, расстилалась живая, дышащая карта их будущего – бескрайний океан лесов, уходивший за горизонт, глубокие, как шрамы, ущелья, серебряные нити рек и, где-то там, на самом краю света, на востоке, должен был находиться великий Аэлендор, город-мечта, город-легенда.

«– Итак, – Нора, подставив лицо прохладному ветру, щурила свои серебристые глаза на восходящее солнце. – Сначала мы ищем Камень, который покажет нам старые, наступавшие на те же грабли, ошибки. Потом тащимся через пол мира в город, чтобы найти умную книжку о том, как эти грабли обойти.

– Она фыркнула, но в её голосе не было цинизма, а лишь привычная, основательная деловитость. – Звучит… как план. Не самый быстрый, но логичный.»

«– Дорога до ущелья Теней, где, по словам Тэла, скрыт Камень, займёт не меньше месяца, если не будем сворачивать с тропы и нам не перекроют путь селевые потоки, – деловито, как опытный тактик, заметила Лира. Её зрачки сузились в щёлочки, вымеряя невидимые глазу расстояния. – А оттуда, из ущелья, прямой путь до Аэлендора… – она свистнула, коротко и тихо, и этот звук был красноречивее любых слов. – Это путешествие на всю грядущую зиму, и ещё останется. Если, конечно, удача не решит идти с нами в ногу, а не плестись где-то сзади.»

Мейсон слушал их, и его сердце, обычно сжимавшееся в подобные моменты от страха, билось ровно, сильно и уверенно. Тоска по дому, по знакомому запаху кофе и гулу машин, никуда не делась. Она жила в нём, как зажившая, но всё ещё чувствительная рана. Но теперь она была не одинокой, разъедающей болью, а тихим, постоянным фоном, горьковатым контрастом на фоне новой, оглушительно огромной и по-настоящему важной цели. Он смотрел на этот необъятный мир, и он больше не был для него чужой тюрьмой. Он стал его полем битвы. Его долгом. Его домом, который нужно спасти.

«– Камень Воспоминаний… Аэлендор… – он медленно, вслух повторил эти названия, ощущая их странный, почти мистический вес и колоссальную значимость. Они были больше, чем просто точки на карте. Они были вехами на пути его собственной судьбы. – Раньше… раньше я просто отчаянно хотел вернуться домой. Считал каждую секунду в этом мире ошибкой, которую нужно исправить. Теперь… теперь я должен сначала убедиться, что у этого мира, – он обвёл рукой открывавшуюся панораму, а затем перевёл взгляд на спутниц, – у вас… есть будущее. Что ваши очаги не погаснут, а леса не обратятся в пепел. И я… я помогу этому будущему наступить. Как смогу.»

Он посмотрел на Нору – на её спокойную, уверенную силу, ставшую его опорой и щитом. На Лиру – на её стремительную грацию и жажду знаний, ставшую их проводником. На своих товарищей. На свою семью, обретённую в мире, который он не выбирал.

«– Тогда пошли, – сказал Мейсон, и в его голосе, окрепшем за недели странствий, не было и тени прежних сомнений, лишь спокойная, выстраданная решимость. – Наш путь начинается не где-то там, вдали. Он начинается прямо здесь. Прямо сейчас.»

И трое путников – Хранитель, чьё истинное предназначение только начинало разворачиваться перед ним, как свиток древнего пророчества; Душа Белого Клинка, чья твёрдая, как скала, воля стала основой его силы; и Стремительная Лапка, чья скорость и проницательность освещали им дорогу в самых тёмных чащах, – сделали свой первый, самый важный шаг в грядущее, унося с собой не только полные котомки припасов, но и невидимый груз: тяжесть прошлого, которое им предстояло понять, и хрупкую, но несокрушимую надежду на будущее, которое им предстояло отвоевать.

Путь к Камню Воспоминаний и дальше, к сияющему, как обещание, куполу библиотеки Аэлендора, был долог, труден и полон неизвестных опасностей.

Но они шли по нему вместе. И в этом было всё.

Ущелье теней. У границ забвения

Воздух изменился не внезапно, а коварно и постепенно, словно яд, подмешанный в воду. С каждым шагом вперед он становился гуще, тяжелее, наполняясь сладковато-гнилостным запахом, похожим на аромат увядших цветов, смешанный с запахом гниющей плоти. Дышать им было противно, он обволакивал легкие маслянистой пленкой, и казалось, что сама атмосфера здесь отравлена.

Лес, окружавший их, медленно умирал. Стройные сосны и могучие дубы сменились скрюченными, почерневшими каркасами деревьев, чьи голые, обугленные ветви простирались к низкому свинцовому небу, словно костяные пальцы молящих о пощаде, которой уже не будет. Трава под ногами сменилась хрустящим, безжизненным лишайником цвета пепла, и каждый шаг отдавался громким, кощунственным хрустом в гробовой тишине. Солнца, даже двойного, здесь почти не виделось; свет фильтровался сквозь ядовитую дымку, окрашивая мир в грязные оттенки серого и сепии, погружая все в состояние вечных, безрадостных сумерек.

«– Добро пожаловать в преддверие Ущелья Теней, – безрадостно, почти механически констатировала Лира. Она шла, пружинисто ступая по камням, стараясь сохранить грацию, но её уши были плотно прижаты к голове, а хвост, обычно гордо поднятый, теперь нервно подрагивал, описывая беспокойные круги. – Земля здесь не просто бесплодна. Она помнит.

Помнит только боль, предательство и страх. И дышит ими. Даже воздух здесь воняет застывшим ужасом.»

Мейсон молча шёл за ней, чувствуя, как невидимая тяжесть этого места давит на плечи, впитывается в кости. Тоска по дому, обычно тлеющая на задворках сознания тихим, привычным огоньком, здесь разгоралась в настоящий пожар. Он ловил себя на том, что с жадностью выискивает в памяти самые простые, чистые образы: тёплый запах кофе из соседней с университетом кофейни, уютный гул машин за окном его комнаты, даже раздражающий звук будильника – что-то настоящее, не отравленное этой всепроникающей, удушающей скорбью.

Нора шла рядом, её обычно тяжёлая и уверенная поступь стала осторожной, крадущейся. Она не сводила глаз с окружающего пейзажа, её нос постоянно вздрагивал, улавливая невидимые, но ощутимые угрозы в этом мёртвом воздухе.

«– Никаких следов, – прошептала она, и её голос прозвучал неестественно громко в звенящей тишине. – Ни зверей, ни птиц, ни даже насекомых. Тишина… мертвая. Как в каменном гробу. Мне это не просто не нравится. Это неправильно.»

«– Здесь нечего охотиться и нечего выращивать, – отозвалась Лира, не оборачиваясь, её голос был ровным, но напряжённым. – Здесь можно только… слушать. Слушать тени прошлого и шепотки, что ползут из-под камней и сводят с ума тех, кто задерживается надолго. Мои предки считали это место проклятым. Местом, где время стекает в одну большую рану.»

«– А твои предки, случаем, не говорили, как это проклятое место побыстрее миновать?» – немного резче, чем планировала, спросила Нора. Давнее, глухое напряжение между ними, копившееся все дни пути из-за разницы в характерах и подходах, начало вырываться наружу, разъедаемое ядовитой атмосферой этого места.

Лира наконец остановилась и резко обернулась. Её зелёные, как лесные озёра, глаза сверкнули в полумраке холодным, обидным огоньком.

«– Они говорили, что его нельзя миновать, барсучиха. Его можно только пройти. Пройти насквозь. И выжить. Если твоя воля окажется крепче, чем голоса, что будут звать тебя сойти с ума. Если повезёт.»

Прежде чем Нора успела парировать, Мейсон вдруг пошатнулся, как от удара. Его лицо побелело. Из особенно густой и непроглядной тени между двумя сросшимися мёртвыми деревьями на него повеяло волной леденящего, до костей пронимающего холода. И сквозь навязчивый свист ветра он услышал… музыку.

Приглушённый, искажённый, словно из сломанного динамика, но узнаваемый мотив из его мира – саундтрек к видеоигре, который он слушал в наушниках по дороге в университет. Одновременно он почувствовал во рту вкус мятной жвачки и уловил чёткий, неоспоримый запах асфальта после летнего дождя.

«– Ты… вы… слышите?» – выдохнул он, замирая на месте и сжимая виски, пытаясь удержать ускользающий образ.

Нора и Лира переглянулись, и в их глазах читалось одно лишь настороженное непонимание.

«– Я ничего не слышу, кроме этого проклятого ветра, – нахмурилась барсучиха, сжимая посох.

«– И я, – добавила Лира, но её поза стала ещё более собранной, готовой к прыжку, а взгляд забегал по теням. – Здесь нет музыки, Мейсон. Только ветер.»

Ветер. Он свистел в мёртвых ветвях, завывал в пустотах каменных глыб. И этот свист на мгновение – короткое, мучительное мгновение – сложился в отдалённый, беззаботный смех его лучшего друга, которого он не видел месяцы. Смех, обрезанный на полуслове, словно кто-то выключил запись. Мейсон почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки, а желудок сжался в тугой узел.

Это было не просто воспоминание. Это было… эхо. Целенаправленное, злобное. Призрак, созданный из его же тоски. И он был направлен прямо в него, в его самую уязвимую точку.

«– Они играют с нами, – тихо, почти беззвучно прошипела Лира, её когти с тихим щелчком выдвинулись из подушечек, блеснув в тусклом свете. – Тени. Они нашли нашу слабость. Каждого. Они…»

Она не договорила. В этот момент из самой гущи теней прямо позади Лиры, вырвался бесформенный сгусток тьмы. Он сгустился, приняв очертания огромного, свирепого бестиара с горящими красными глазами и шрамом через морду – того самого, что когда-то поймал её в сеть. Он был иллюзией, полупрозрачным, но рык, который он издал, был оглушительно реальным. И самое страшное – в его глазах горела не просто злоба, а личное, знакомое ей обещание боли и унижения.

Сражённая этим призраком её глубочайшая травма, Лира издала короткий, перекошенный ужасом крик, рождённый не разумом, а древним, животным инстинктом. Её разум, отточенный и быстрый, отключился, уступив место слепой панике.

Она рванулась прочь от группы, её пятнистая шкура мелькнула в полумраке, и через два прыжка она исчезла в лабиринте чёрных, безликих деревьев, преследуемая призраком из собственного прошлого.

«– Лира! Стой!» – отчаянно крикнул Мейсон, делая шаг вперёд.

Но было поздно. Тень поглотила её без остатка, а свист ветра теперь приносил лишь быстро удаляющиеся, прерывистые звуки её панического, ничего не видящего бега, который вскоре и вовсе затих, оставив их в гробовой тишине. Тишине, которая теперь была в тысячу раз страшнее.

Испытание скорости

«– Чёрт! – выругалась Нора, сжимая посох так, что дерево затрещало. – Импульсивная, бестолковая кошка! Побежала на поводу у первого же призрака!»

Но Мейсон уже не слушал. Его взгляд был прикован к той воронке тьмы, что поглотила Лиру. И он не просто видел это – он чувствовал. Чувствовал её страх, острый, животный, знакомый до боли. Это был тот же самый страх, что холодным червём извивался в его собственном нутре – страх быть непонятым, чужим, навсегда потерянным в мире, который отказывается его принять. В этом отчаянном бегстве он увидел не слабость, а зеркало собственной души.