Хранитель душ

И снова мысль не успела оформиться – сработало тело, ведомое чем-то более глубоким, чем разум. Он рванулся вперёд, подставив себя под удар, прикрывая её спину своим телом. Тяжёлое, мускулистое тело волка врезалось в него, как таран, сбивая с ног. Они покатились по острым камням, и Мейсон почувствовал на своём лице горячее, зловонное дыхание зверя, увидел в сантиметре от своих глаз желтые, безумные от голода зрачки.

«– К колючнику! – отчаянный, режущий крик Норы пронзил воздух. – Мейсон, слышишь?! Ко мне! Веди их за мной!»

Она, ловко увернувшись от очередного прыжка, сама начала отступать к зарослям гигантского колючего кустарника, чьи длинные, загнутые шипы блестели на солнце, как настоящие кинжалы. Мейсон, с трудом оттолкнув от себя волка, пополз, а потом, шатаясь, встал и побежал, отступая к ней.

Он махал посохом, крича что-то бессвязное, привлекая внимание, делая себя мишенью. Два волка, ведомые слепым инстинктом преследования, кинулись за ним, забыв на мгновение о тактике.

Нора ждала, застыв у самого края смертоносных зарослей. В последний возможный момент она резко, с кошачьей грацией, отпрыгнула в сторону. Два волка по инерции влетели прямиком в цепкие, безжалостные объятия колючек. Раздался оглушительный, дикий, полный агонии визг. Шипы, острые и прочные, как сталь, впились в шкуру, в мышцы, и чем больше звери вырывались, тем глубже и болезненнее они вонзались, превращая их в пойманных в ловушку мучеников. Остальные волки, видя судьбу сородичей, замерли в нерешительности. Их жёлтые глаза метались между добычей и шипастым адом. Рычание стихло, сменившись низким, растерянным и угрожающим ворчанием. Ещё мгновение – и вся стая, словно по невидимой команде, развернулась и бесшумно, как и появилась, растворилась меж камней, оставив только кровавый след и запах страха.

Бой закончился так же внезапно, как и начался, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину.

Мейсон, тяжело дыша, прислонился к скале, сползая по ней вниз. Вся правая сторона его тела была одним сплошным костром: плечо пылало от укуса, спина ныла от ударов о камни, лицо было исцарапано. Он зажимал рану, чувствуя, как горячая кровь сочится сквозь пальцы, капая на серый камень.

«– Дай посмотреть.»

Нора была уже рядом. Её собственная шерсть была взъерошена и в пыли, на руке краснела глубокая царапина от когтя, но её глаза, полные тревоги, видели только его рану. Она, не колеблясь, с сильным движением разорвала подол своей прочной дорожной туники, смочила лоскут водой из фляги и начала аккуратно, но без церемоний промывать рваные, ужасные отметины от клыков. Мейсон зашипел, сжимая зубы, когда холодная вода смешалась с огненной болью.

«– Терпи, – сказала она без упрёка и слащавого сочувствия, одним концом тряпки уже вытирая липкую кровь с его руки. Потом полезла в свою бездонную котомку и достала оттуда пучок смятых, невзрачных на вид листьев с сероватым, серебристым отливом. – Держись. Сейчас будет больно. Готовься.»

Она размяла листья в ладонях, растерев их в липкую, сочащуюся соком кашицу, и воздух тут же наполнился едким, горьким запахом, похожим на смесь полыни, перца и металла. Затем, не дав ему опомниться, она с силой прижала эту гремучую смесь к его ране.

«– А-а-ай! Чёрт! – Мейсон дёрнулся, как от удара тока. Жжение было таким всепоглощающим и яростным, что побелело в глазах, а по щекам непроизвольно потекли слёзы. – Что это?! Адский огонь в листьях?!»

«– Жгучая полынь, или «крикун», – невозмутимо ответила Нора, прижимая его здоровой, сильной рукой к скале, чтобы он не шевелился. – Щиплет знатно, да. Словно раскалённый гвоздь вгоняют в плоть. Зато гной не пойдёт, яд из укуса вытянет, и рана затянется втрое быстрее. Лучше нашей мази только бальзам из слёз феникса, но его днём с огнём не сыщешь, проще самого феникса поймать.»

Когда самый жгучий, адский порыв боли прошёл, сменившись глухим, пульсирующим жаром, Мейсон смог разжать стиснутые зубы и сделать глубокий, дрожащий вдох. Он посмотрел на свое перевязанное плечо, на которой она уже накладывала повязку из чистого лоскута, потом на Нору, которая одной рукой, зубами затягивала узел на своей собственной, более легкой царапине.

«– Ничего, – хрипло выдавил он, пытаясь изобразить нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – После тех цветочков это… даже приятно. Как контрастный душ.»

Нора фыркнула, короткий, отрывистый звук, но в уголках её глаз, прищуренных от усталости, собрались лучики смешинок. Она ткнула его здоровое плечо сжатым кулаком.

«– Врёшь как сивый мерин. Но молодец. – Она посмотрела ему прямо в глаза, и её серебристый взгляд был серьёзен. – Держался… почти как те’ран.»

Она не сказала «как воин». Она сказала «как те’ран». И в этих простых словах прозвучало нечто большее, чем просто комплимент. Это было признание его стойкости, его готовности подставить себя под удар. Это было принятие в круг, в племя, в семью.

Они стояли так несколько долгих мгновений, прислонившись к холодной, незыблемой скале, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются после адреналиновой бури, вдыхая смесь запахов крови, полыни и пыли. Они не победили силой. Они не обратили врага в бегство мечом. Они выжили. Смекалкой, начальным, едва намеченным пониманием тактики друг друга, и готовностью принять боль. И в этом суровом мире, на этой каменистой тропе, ведущей в неизвестность, этого пока что было достаточно. Больше, чем достаточно.

Неожиданная встреча

Следующие два дня пути стали сущим испытанием на прочность. Рана на плече Мейсона, хоть и затягивалась благодаря едкому «крикуну», ныла глубокой, тупой болью при каждом резком движении, а тропа, казалось, решила взобраться прямо в небо. Они двигались по коварным каменным осыпям, где каждый шаг мог обернуться градом щебня и болезненным падением, и продирались через спутанные заросли колючего кустарника, чьи цепкие шипы оставляли на одежде и шкуре зудящие, тонкие царапины. Воздух стал совсем разреженным, и дышать было трудно.

«– Скоро должен быть Скалистый Перевал, – сказала Нора на очередном кратком привале, наклоняясь, чтобы снять с подошвы ботинка Мейсона очередную упругую колючку. – Там тропа раздваивается. Одна, пошире, ведёт вниз, в долину бестиаров, другая, едва заметная, – к подножию Гор Спящего Великана, где и лежат руины. Главное – не пропустить нужный поворот…»

Её слова оборвал отчаянный, высокий и чистый, как клинок, крик. Он прозвучал не как животный рёв, а как крик разумного, гордого существа – в нём слышались и ярость, и унижение, и горечь безвыходности. Звук, острый и тревожный, донёсся из-за очередного поворота тропы, заваленного глыбами чёрного, как ночь, базальта.

Мейсон и Нора мгновенно переглянусь. В их глазах читалось одно и то же: тревога, вопрос, и мгновенное, безоговорочное решение. Ни слова не сказав, они бросились на звук, забыв об усталости и ноющей боли, движимые инстинктом, который в этом мире значил больше любых слов.

Картина, открывшаяся им на небольшой каменистой площадке за валунами, заставила Мейсона замереть, а сердце – бешено заколотиться. К стволу высокой, корявой сосны была привязана верёвочная сеть с утяжелителями, а в ней, словно диковинная золотая рыба, попавшая в невод, отчаянно билась девушка.

Её гибкое, мускулистое тело было покрыто короткой, невероятно гладкой шерстью золотисто-песочного цвета с чёткими, угольно-чёрными пятнами, складывавшимися в изящный узор. Длинный, сильный хвост в яростных судорогах хлестал по воздуху, поднимая пыль. Из-под сбившегося капюшона густых каштановых волос торчали два изящных, высоко посаженных леопардовых уха, нервно подрагивающих. Её лицо, с высокими скулами и чуть раскосыми, миндалевидными глазами цвета зелёного янтаря, было искажено не страхом, а чистым, кипящим гневом. Кирин-джин.

Лира

Вокруг неё, похаживая с ленивой жестокостью и издавая похабный, гулкий смех, стояли трое бестиаров. Они были ещё более массивными и ободранными, чем те, что напали на них в лесу, их шкуры были покрыты грязью и старыми пятнами крови, а из-под рваных плащей виднелось грубо выделанная броня. Один, самый крупный, со шрамом, тянущимся через мутный, заросший бельмом глаз, тыкал в сеть длинной, заострённой на конце палкой, стараясь попасть в незащищённые участки тела.

«– Ну что, кирин-джин? – рычал он, и его голос был похож на перекатывание булыжников в грязной воде. – Говорила, быстрая, как ветер? От наших сетей не убежишь! Шкурка у тебя ценная, на чёрном рынке в И'клете за неё полмешка терангов дадут, не меньше!»

Пленница, извернувшись в сетях с кошачьей гибкостью, попыталась укусить палку, сверкнув белыми, острыми клыками.

«– Оставьте меня, грязные падальщики! – её голос, даже сквозь ярость, сохранял мелодичность и какую-то внутреннюю силу, словно звон хрустального колокольчика. – Мой клан узнает об этом! Вас найдут и растерзают, как стаю больных шакалов!»

«– Твой клан далеко, девчонка, высоко в своих облачных замках, – усмехнулся другой, низкорослый и коренастый, поглаживая рукоять затупленного топора у пояса. – А мы тут. И шкуру с тебя снимем живьём, пока они свои благородные хвосты на ветру крутят.»

Именно в этот момент Мейсон и Нора вышли на открытую площадку. Бестиары замерли, удивлённые и раздражённые вторжением. Их взгляды, полные презрения, скользнули по Норе, а затем уставились на Мейсона с откровенным, животным недоумением, будто увидели оживший камень.

«– Барсуха? – прошипел вожак, его единственный глаз сузился. – И… что это с ней за диковинка? Лысый гном-переросток? Убирайся прочь, землеройка, со своим питомцем. Не твоё дело.»

Нора, не дрогнув, сделала твёрдый шаг вперёд, её лапы уверенно упёрлись в землю, а хвост приподнялся в боевой готовности.

«– Дело стало моё, как только вы начали охотиться на наших землях, вонючие браконьеры, – её голос был низким и ровным, как гул земли перед обвалом. – Отпустите её. И убирайтесь, пока можете унести ноги. Целиком.»

Пока она говорила, мозг Мейсона лихорадочно работал, оценивая обстановку. Сеть была привязана намертво, узлы выглядели сложными. Пока Нора отвлекает их, он мог бы попробовать… Его взгляд упал на руку вожака, которая незаметно поползла к поясу.

«– Хорошо, – неожиданно сказал вожак, и в его голосе прозвучала фальшивая, масляная уступчивость. Он сделал шаг назад, к своим людям, разводя руки в показном жесте мира. – Не стоит шума из-за одной кошки. Как скажешь, землеройка…»

Это был обман. Мейсон ясно увидел, как его рука не просто опустилась, а потянулась за пояс, где висел не дубина, а короткий, сбалансированный метательный топорик. Времени на раздумья не было.

«– Нора!» – прорезал воздух крик Мейсона, и, не думая, на чистом адреналине, он рванулся вперёд, к сетям.

Его крик стал сигналом, сорвавшим маску. Вожак швырнул топорик, но Мейсон был уже в движении. Оружие со свистом пролетело мимо его головы, с глухим стуком вонзившись в сосну всего в паре дюймов от пленницы. В тот же миг Нора с низким, яростным рыком, в котором звучала вся вековая ненависть её клана, бросилась на ближайшего бестиара, обрушив на него всю мощь своего тела и тяжёлого посоха.

Мейсон, тем временем, схватился за узлы, сковывавшие сеть. Верёвки были толстыми, сыромятными, туго затянутыми в хитрые морские узлы.

«– Держись!» – крикнул он пленнице, с отчаянием дергая узлы и чувствуя, как они не поддаются.

Девушка-гепард внутри сети не паниковала. Увидев его тщетные попытки, её зелёные глаза метнулись к поверженному Норой бестиару. «– Нож! – звонко крикнула она. – Слева, на его поясе! Зубчатый клинок!»

Мейсон метнулся к оглушённому противнику, с силой сорвал с его пояса короткий, зловещего вида зазубренный клинок и в два прыжка вернулся к сетям. Два точных, сильных удара – и верёвки, с треском лопнув, ослабили свою хватку. Кирин-джин, словно сжатая пружина, выскочила из ловушки. Её движения были не просто быстрыми – они были стремительными, плавными и невероятно точными. Она не бежала, а словно летела над землёй, не касаясь её. В два счета она оказалась рядом с третьим бестиаром, который пытался зайти Норе сбоку. Не делая лишних движений, она нанесла короткий, хлёсткий удар ногой – не по телу, а по вооружённой руке. Острые, как бритва, когти, обычно скрытые в подушечках лап, блеснули на солнце, разрезая кожу и мышцы. Бестиар с воплем боли выронил оружие.

Вместе они представляли собой странную, но на удивление слаженную команду. Нора – непоколебимый, мощный, как скала, щит, принимающий на себя главные удары. Мейсон – непредсказуемый, отчаянный клинок, решающий тактические задачи. А незнакомка – живая молния, не дающая врагу опомниться, парализующая его точными, болезненными атаками.

Бестиары, видя, что лёгкая добыча ускользнула, а бой превратился в стремительное и болезненное поражение, отступили. Вожак, швырнув в их сторону последнее, полное ненависти проклятие, скрылся за скалами вместе с остальными, подхватив раненого товарища.

На площадке воцарилась резкая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием.

Незнакомка первая пришла в себя. Она выпрямилась во весь свой немалый рост, отряхнулась с кошачьей, небрежной грацией, сглаживая взъерошенную шерсть, и повернулась к ним. Её зелёные, как прозрачный янтарь, глаза, горящие изнутри, с нескрываемым, почти научным изумлением скользнули по Норе, а затем надолго, пристально и аналитически остановились на Мейсоне, изучая каждую деталь его странного облика.

«– Барсук из Норного Перевала… и… что ты такое? – её голос дрогнул, но не от страха, а от потрясения и попытки осмыслить невероятное. – Вы… вы спасли мне жизнь. – Она приложила раскрытую ладонь с мягкими подушечками к груди в странном, изящном жесте, явно означавшем благодарность или клятву. – Я – Лира. Дочь клана Быстрого Ветра.»

«– Мейсон, – выдохнул он, всё ещё чувствуя, как дрожат его руки от адреналина и сжатия ножа. – А это Нора.»

«– Из «Норного Перевала», – кивнула та, всё ещё настороженно сжимая посох и не сводя глаз с тропы, по которой скрылись бестиары. Её уши были напряжены.

Лира кивнула, её взгляд стал более собранным и проницательным. Она скрестила руки на груди, и её поза выражала не враждебность, а скорее формальность и требование ответа.

«– Да, я знаю ваше поселение. Мир земледельцев и мастеров. И вы идёте по охотничьим угодьям моего народа. – Она сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть в сознание. – Скажите мне честно, чужаки. Что нужно барсуку и… ему, – она кивнула на Мейсона, – так высоко в горах, на краю пропасти?»

Мейсон обменялся быстрым взглядом с Норой. Правда сработала однажды с ней. Почему бы не попробовать снова? Ложь здесь могла оказаться смертельной.

«– Мы ищем руины древнего города Кирин-Джинов. «Камень Воспоминаний», —прямо сказал он, глядя в её зелёные глаза.

Эффект был мгновенным и электризующим. Глаза Лиры расширились, а её изящные уши резко отклонились назад, прижавшись к голове в немом удивлении и тревоге. Вся её поза выразила шок.

«– Камень… – прошептала она. – Зачем он вам? Это… это священное для моего народа место! Место силы и памяти предков! Доступ туда строго запрещён для чужаков. И… оно смертельно опасно, – её голос снова стал твёрдым. – Древние ловушки, забытые заклятья, обвалы… Без проводника, знающего хоть часть тайн, вы сгинете в первый же день, даже не добравшись до Внешних Стен.»

Она замолчала, снова внимательно, почти сканирующий оглядев их. В её взгляде шла напряжённая внутренняя борьба между долгом, традициями и чем-то иным – благодарностью? Долгом чести? Или тем же любопытством, что гнало их?

«– Но… вы спасли меня от судьбы хуже смерти, – она наконец выдохнула, и её поза смягчилась, плечи опустились. – Долг чести, закон гостеприимства к оказавшим помощь… они велит мне ответить тем же. Я проведу вас к руинам. – Её губы тронула чуть заметная, почти неуловимая улыбка, в которой читалась ирония и решимость. – К тому же… мне и самой есть что искать в тех древних камнях. Ответы на вопросы, которые не дают мне спать по ночам. Возможно, наше пути сошлись не просто так.»

Так, на каменистой, продуваемой ветрами тропе у самого подножия Гор Спящего Великана, у них появился третий спутник. Стремительный, загадочный, смертельно опасный и, как выяснится позже, невероятно ценный. Их дуэт стал трио, и дорога к руинам внезапно обрела нового, куда более компетентного поводыря.

Прорыв

С появлением Лиры их маленький, спаянный опасностью отряд преобразился до неузнаваемости. Если раньше они двигались как осторожные, заблудившиеся путники, пробирающиеся на ощупь сквозь незнакомый и враждебный лес, то теперь их путь напоминал стремительный, отточенный марш-бросок. Лира не шла – она порхала по тропе, её пятнистая шкура мелькала между скал, как солнечный зайчик, а длинный хвост служил ей рулём и балансиром для немыслимых виражей на самом краю пропасти. Она знала каждый скрытый проход под нависающими утесами, каждый чистый ручей, каждое укрытое от ветра и чужих глаз место для ночлега.

«– Здесь ночевать нельзя, – сказала она в первый же вечер, указывая на уютную на вид, сухую пещеру. – Гнездо скальных скорпионов. Их укус парализует мелкую добычу на сутки. Для нас с тобой, – она кивнула на Мейсона, – может, и не смертельно, но следующие два дня ты будешь помнить свое имя с большим трудом. Лучше на том выступе, под открытым небом. Ветерок дует, и вид лучше.»

Мейсон с безмерной благодарностью принимал её помощь, но не мог избавиться от странного, гнетущего чувства, которое копилось в нем, как тихая гроза. Наблюдая за её стремительной, почти бестелесной уверенностью, за тем, как она бесшумно скользила по камням, не оставляя следов, он ловил себя на том, что постоянно сравнивает её с Норой. Нора была… другой. Её походка была тяжёлой, основательной и уверенной; она не скользила, а прочно стояла на земле, словно впитывая из неё силу, как её соплеменники-барсуки. Она не предсказывала опасность с высоты птичьего полёта, как Лира, а чуяла её носом, ушами, каким-то внутренним, земляным чутьём, вороша старые листья или принюхиваясь к ветру. И это сравнение рождало в нём смутную, необъяснимую тревогу, будто он предавал что-то важное, что-то настоящее, гоняясь за призрачной эффективностью.

На третий день совместного пути прошлое настигло их. По-настоящему.

Они пересекали высокогорное плато, усеянное гигантскими, замшелыми валунами, как забытое кладбище исполинов, когда из-за одного из них вышла целая группа бестиаров – шестеро, вооружённых до зубов. Это были не те потрёпанные разбойники из леса. Их доспехи из толстой кожи и тусклого металла выглядели прочнее, взгляд – холодным и целеустремлённым, а построение – отработанным.

Во главе стоял тот самый зверь со шрамом через глаз, чьё лицо они уже видели. Его единственный глаз горел холодной, немой ненавистью, устремлённой прямо на Лиру.

«– Ну что, предательница крови? – его голос прорывался сквозь стиснутые желтые клыки, словно камни, перемалываемые в жерновах. – Водишь чужаков по нашим тропам, к нашим святыням? Продала свою скорость за подачки? И ты, барсучиха, опять со своим… лысым уродцем. – Он презрительно, с шипением фыркнул в сторону Мейсона. – Отдавайте девчонку. Сейчас. И мы, быть может, позволим вам уползти обратно в вашу вонючую нору.»

Мейсон почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он шагнул вперёд, инстинктивно закрывая собой обеих девушек. Его сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, а руки, сжимавшие жалкий зазубренный клинок, были влажными от пота.

Он снова был тем самым беспомощным человеком из другого мира, мальчиком, заигравшимся не в свои игры.

«– Нет, – его собственный голос прозвучал тихо, но с неожиданным, только что родившимся стальным стержнем внутри. – Не отдам. Никогда.»

Больше слов не было. Бестиары ринулись в атаку с рёвом, от которого закладывало уши.

Завязалась отчаянная, хаотичная схватка. Лира, используя свою невероятную скорость, порхала между тяжёлыми телами, как бабочка, уворачиваясь от размашистых ударов секир; её когти оставляли на доспехах противников тонкие, хлесткие царапины, но не могли пробить броню и нанести серьёзного вреда. Нора, стоя спиной к Мейсону, отбивалась своим прочным посохом, превратив его в грозную дубину. Её медлительная, мощная, как удар тарана, манера боя была плохим противовесом скорости, числу и слаженности противников.

Мейсон, вооружённый лишь коротким клинком, метался между ними, пытаясь подставляться, парировать, отвлекать, делал всё, что мог, чувствуя себя ничтожной песчинкой в этом стальном смерче.

И это не могло длиться вечно. Один из бестиаров, прорвавшись сквозь изматывающую защиту Лиры, нанёс Мейсону короткий, коварный удар массивной дубиной в спину, точно в старое, не до конца зажившее ребро. Тот рухнул на колени, мир поплыл и потемнел перед глазами от пронзительной, обжигающей боли, вышибающей дух. Второй удар, уже направленный в затылок Норы, отвлечённой спасением Мейсона, был неминуем.

В этот миг время для Мейсона замедлилось, став тягучим, кристально ясным и невыносимо долгим. Он увидел, как Нора, почувствовав его падение, поворачивается к нему, и её серебристые глаза были полны не страха за себя, а чего-то иного, более глубокого. В них горела яростная, животная решимость. И вера. Абсолютная, безоговорочная, слепая вера в него.

«– МЕЙСОН!» – её крик прозвучал не как призыв о помощи, а как команда. Как пробуждение. Как ключ, вставленный в замок.

Она рванулась к нему, отталкивая своим мощным телом занесшего дубину бестиара, закрывая Мейсона собой от всего мира.

Их взгляды встретились – его, полный боли, стыда и отчаяния, и её, полный невероятной силы, спокойствия и уверенности. Расстояние между ними исчезло. Пространство и время сжались в точку.

И тогда Нора сделала это.

Быстро, почти нежно, не задумываясь о последствиях, движимая чистым, неискаженным импульсом своей души, она прикоснулась губами к его губам.

Это был не поцелуй страсти или нежности. Это была вспышка. Искра, перекинувшаяся через пропасть между двумя вселенными, короткое замыкание реальности, сжигающее все барьеры, все страхи, все сомнения. Акцент абсолютного доверия и самопожертвования.

Мира не стало.

Он не увидел света – он стал светом. Энергия ударила в него не как болезненный разряд, а как всесокрушающая, живительная волна, сметающая боль, страх, сомнения, саму ткань его «я». Он не просто почувствовал её душу – он узнал её. Упрямую, как старый корень, земляную, несокрушимую, как скала, и глубокую, как родниковая вода. Он ощутил вкус свежевскопанной земли на своих губах, прохладу речной гальки под босыми ногами, тепло очага её дома в груди и яростную, готовую на всё любовь к своему дому, к своей земле, к нему. И в этом слиянии, в этом священном хаосе, родилась сила. Не чужая, а их сила.

Белый клинок вспыхнул на его правой руке, но на этот раз он был иным. Он не был просто оружием, привязанным к его конечности. Он был их общей волей, выкованной в ослепительной, сияющей, как полярное сияние, стали. Он был невероятно лёгким, как мысль, и в то же время ощущался абсолютным, незыблемым продолжением его собственной кости, плоти и духа.

Мейсон двинулся вперёд. Его тело больше не болело. Оно было каналом, сосудом, наполненным титанической мощью. Один взмах – не широкий и размашистый, а короткий и точный, как удар молота по наковальне, – и дубина бестиара, занесённая для убийственного удара, была перерублена пополам, как сухая былинка.

Второй взмах – описал широкую, сокрушительную дугу, и прочная кольчуга другого нападавшего с лязгом и снопом искр распалась на его груди, разрезанная, как гнилая ткань, не оставив даже царапины на коже под ней. Он не наносил смертельных ударов – в этом не было нужды. Его сила была абсолютной, неоспоримой, пугающей в своей сокрушительной мощи и хирургической точности. Он не сражался. Он демонстрировал. Останавливал. Калечил оружие и доспехи, но не жизни.

Бестиары в ужасе отступили. Их свирепые рыки сменились потрясённым, почти детским бормотанием. Сила, исходившая от Мейсона и этого сияющего клинка, была древней, той самой, о которой говорилось в сказках, которые они слышали у костров в детстве – не для воодушевления, а для предостережения.