Полная версия
Хранитель душ
Старейшина тяжело вздохнул, глядя на языки пламени в очаге, пожиравшие поленья. «– Вина не в том, чтобы искать, дочь. Вина в том, чтобы не быть готовым к находке. Или не суметь за нее постоять. – Он медленно перевел взгляд на Мейсона, и тот почувствовал, как под этим взглядом ему становится не по себе. – Но сегодня тебе повезло. Или… это была не удача?» Он помолчал, давая словам проникнуть в сознание, как дождь в землю.
«– Сказка, которую мы рассказываем детям у очага, пока те прядут шерсть, гласит, что, когда миру будет угрожать великая Тьма, явится Хранитель из иных земель, чья душа, как чистый сосуд, сможет объединиться с душами этого мира, и их совместный свет изгонит тьму. – В его глазах, устремленных в прошлое, мелькнула искорка чего-то большего, чем простая вера – давняя, почти угасшая надежда. – И вот… как получилось, что его первым союзником, его правой рукой, стала «Душа Белого Клинка», рожденная не в огне войны, а в скромности домашнего очага.» Он посмотрел на Нору, и в его взгляде читалась не просто отцовская любовь, а глубокая, сокровенная гордость, смешанная с трепетом. Затем его глаза, стальные и непреклонные, снова уставились на Мейсона. «– Что бы узнать, сказка это или правда, вам надо на Восток. В руины древнего города Кирин-Джинов. Там, говорят, в подземных залах хранится Камень Воспоминаний, который может указать путь истинному Хранителю… Ну или всё это окажется всего лишь сказкой, и вы просто зря потратите время, насобираете красивых камушков и наберетесь дорожных впечатлений.»
Он откашлялся, и суровое, будничное выражение вернулось на его лицо.
«– А теперь хватит о сказках. В честь спасения моей дочи, в честь гостя, пришедшего из-за края света, в деревне будет пир. И ты, Мейсон, наш почетный гость. Отдохни. Выспись. Завтра… подумаешь о Востоке.»
Следующее утро началось с того, что дверь хижины бесцеремонно отворилась, впустив внутрь столб солнечного света и бодрую фигуру Норы.
«– Подъем, соня! – ее голос прозвучал так жизнерадостно, словно и не было вчерашних потрясений и разговоров о судьбах мира. – Солнце уже поджаривает росу на спинах у улиток, а мы с тобой по деревне прогуляемся, и к пиру будем готовиться. Нечего тут киснуть!»
Мейсон, чье тело благодарно отозвалось на мазь лекаря, с удивлением обнаружил, что может двигаться почти без боли, лишь с глухой, ноющей напоминалкой в боку. Деревня «Норный Перевал» при свете дня казалась еще более уютной, живой и кипучей.
Он видел, как те’раны заботливо возделывают аккуратные огороды, где росли причудливые фиолетовые корнеплоды, похожие на свеклу, и пышная зелень, отдаленно напоминающая капусту. Нора показала ему кузницу, где ее брат Борк, могучий, как медведь, с лицом, вечно черным от сажи, с огненной яростью орудовал молотом, и ткацкую мастерскую, где ее мать, добрая барсучиха с усталыми, но добрыми глазами, с другими женщинами создавала плотные, узорчатые ткани с геометрическим орнаментом. Повсюду ему кивали, некоторые, особенно молодежь, смотрели с открытым любопытством, а старики – с одобрительной сдержанностью. Новость о его поступке, видимо, облетела все поселение, обрастая подробностями.
Вечерний пир стал настоящим, шумным, пахнущим дымом и дичью праздником. Длинные столы, сколоченные из плах прямо на центральной площадке, ломились от яств: дымящиеся котлы с рагу из незнакомого, но невероятно ароматного мяса, огромные круглые караваи темного, душистого хлеба, сладкие печеные коренья, тарелки с лесными ягодами и бочонки с терпким, густым медовым напитком, который щипал язык. Атмосфера была теплой, шумной и по-настоящему радушной.
Отец Норы поднял массивную, дубовую кружку.
«– За гостя, ставшего другом по зову крови! – его голос гремел, заглушая общий гул и треск поленьев. – За смелость, что не знает границ и расчетов! И за дочь мою, что вернулась домой, принеся с собой не беду, а надежду! Пусть дорога твоя, Мейсон, будет светлой, а сердце – крепким, как скала! Пьем!»
Когда пир пошел на спад, и самые стойкие еще подпевали брату Норы, исполнявшему свою новую, не слишком мелодичную балладу о «Лысом Духе Лесов», Мейсон и Нора оказались на краю деревни, у подножия старого, могучего дуба, с которого открывался вид на всю долину, утопающую в сиреневых, бархатных сумерках. Два солнца уже скрылись, оставив после себя лишь золотистую полоску на западе и высыпавшие в небе чужие, незнакомые созвездия.
«– Спасибо тебе, – тихо сказала Нора, глядя на огоньки очагов внизу, такие маленькие и беззащитные в огромном мире. – Не только за то, что спас. А за то, что… дал мне увидеть, что сказки, бывает, оказываются правдой. Что за краем обыденности есть нечто большее.»
И тут Мейсон, поддавшись порыву, навеянному медовухой, общим теплом и этой тихой, доверительной близостью, нашел в себе смелость обрушить всю правду.
«– Нора… Я не из этого мира. – Он сделал паузу, ожидая ее смеха, недоверия или ужаса. Но она лишь повернула к нему свою мордочку, и в ее серебристых глазах не было ничего, кроме спокойного, готового внимать интереса. И он рассказал. Сначала сбивчиво, потом все увереннее. О высоких, как утесы, зданиях из стекла и стали, о машинах, что мчатся без лошадей, извергая дым, о устройствах, позволяющих в мгновение ока поговорить с кем угодно на другом конце света, увидеть его лицо. Он говорил о своем университете, о друзьях, о том, как шел по знакомой, скучной улице, думая о контрольной по квантовой физике, и очутился здесь. Говорил, что его главная, единственная цель – вернуться домой.
Нора слушала, не перебивая, лишь изредка ее ушки подрагивали от удивления. Когда он закончил, в ее глазах не было ни тени насмешки или недоверия, лишь глубокое, почти философское понимание.
«– Значит, твой мир… он такой же реальный, как и мой, – прошептала она, глядя на чужие звезды. – Просто… он живет по другим правилам. И твоя тоска по дому… она теперь для меня так же реальна, как и моя по этому лесу.»
Она внезапно встала на цыпочки и, прежде чем он опомнился, легко, стремительно, как падающая звезда, коснулась губами его щеки. Ее шерстка была удивительно мягкой и шелковистой, а прикосновение – теплым, быстрым и целомудренным, как порыв ночного ветра.
«– Спасибо, что доверился, – сказала она, и ее мордочка снова покрылась легким, заметным даже в сумерках румянцем. – И… спокойной ночи, Мейсон. Пусть сны твои будут о доме.»
На следующее утро, когда Мейсон, уже собравший свои нехитрые пожитки – ключи, пустой кошелек и теперь еще котомку с припасами от семьи Норы, – собирался с духом, чтобы попрощаться, в хижину вошли родители Норы. Лицо матери было печальным и просветленным одновременно.
«– Значит, путь твой лежит на Восток? «К руинам?» —без предисловий спросил старейшина Горм. Мейсон кивнул, глядя ему прямо в глаза.
«– Я пойду с ним, отец, – твердо, без тени сомнения заявила Нора, входя следом. На ней была дорожная, прочная одежда, через плечо был перекинут простой, но надежный посох, а за спиной – ранец. – Моя душа теперь связана с его. Это не просто слова из сказки, я чувствую это. И если в этой старой истории есть правда, если ему суждено стать Хранителем, то мое место – рядом. Я буду его клинком.»
Мать Норы, Элда, смотрела на дочь с безмерной, щемящей тревогой и гордостью одновременно, сжимая в руках угол своего фартука.
Старейшина тяжело вздохнул, его пронзительный взгляд переходил с решительного лица дочери на растерянное, но полное решимости лицо Мейсона.
«– Значит, ты тот самый… Хранитель из сказок, что пришел к нам в потертых штанах? – ухмыльнулся он, оценивающе глядя на Мейсона с ног до головы. – И поведешь мою дочку, свет моих очей, на край света, к руинам, кишащим невесть чем?»
Мейсон сглотнул, но не отвел взгляда. «– Я… я не знаю, кто я. Но я знаю, что должен разобраться, что происходит. И я не могу просить ее идти со мной.»
«– Хм, – барсук обменялся долгим, понимающим взглядом с женой. Та, помедлив, одобрительно, хотя и с болью в сердце, кивнула. – Ладно. По нашим обычаям, – глаза его хитро блеснули, – если парень и девушка вместе прошли через бой и остались живы… да еще и душами породнились… это уже почти что помолвка!»
Нора вспыхнула так, что ее серая шерсть на мордочке и ушах стала цвета спелой сливы. «– Папа! Перестань!»
«– Шучу, шучу! Вижу, шутки мои ты не ценишь, как и твой брат-скальд! – рассмеялся отец, хлопая Мейсона по здоровому плечу так, что тот едва удержал равновесие. – Но береги ее. Выручай, как она тебя. А то твои ребра – это цветочки по сравнению с тем, что сделает с тобой моя дубина, если с ней что случится. Договорились?»
Их провожала вся деревня. Дети махали им самодельными флажками, женщины подносили последние, самые вкусные припасы в дорогу, а мужчины смотрели с молчаливым, суровым уважением, в котором читалось и одобрение, и легкая зависть к их путешествию. Было в этих проводах и грусть расставания, и трепетная надежда, и ощущение начала чего-то великого, того, о чем потом будут слагать те самые баллады.
Через час они стояли на самом высоком холме, за которым терялась в утренней дымке узкая, змеящаяся на Восток тропа, в незнакомые, пугающие и манящие земли. Мейсон – в своих потрепанных, но чистых джинсах и футболке, с котомкой за спиной. Нора – с посохом в руке, ее хвост упруго подрагивал в предвкушении дороги. Она смотрела на Восток, откуда дул свежий, пахнущий полынью и неизвестностью ветер.
«– Готов, Хранитель?» – спросила она, и в ее серебристых, бездонных глазах играли озорные, смелые искорки, зажигаемые огнем приключения.
Мейсон Браун, вчерашний студент, посмотрел на свою руку, которая всего два дня назад стала белым, совершенным клинком, на свою спутницу-барсучиху, чья душа теперь была с ним связана незримой нитью, на незнакомый, дышащий жизнью лес и на два солнца, поднимающиеся в небе чужого мира.
«– Нет, – честно, без тени бравады ответил он, чувствуя, как комок страха и волнения сжимает горло. – Но у меня нет другого выбора. И… с тобой он кажется не таким уж и плохим.»
И они сделали первый, самый трудный шаг в свое приключение, оставив за спиной уют «Норного Перевала» и шагнув навстречу легенде.
Тропа к руинам. Уроки выживания
Воздух в Лесу Грез был густым, сладким и обманчивым, как убаюкивающий яд. Он обволакивал легкие, словно пуховое одеяло, обещая покой и блаженство, но за этой дурманящей негой скрывалась тихая, равнодушная опасность. Мейсон шел за Норой, стараясь дышать ртом, как она и велела, но даже это не спасало. Его легкие, привыкшие к городской пыли, выхлопам и пресному воздуху кондиционеров, с непривычки кружились от этого коктейля ароматов. Каждый из них в отдельности был бы хитом в парфюмерном бутике – и каждый мог усыпить насмерть неосторожного путника.
«– Красиво, да? – Нора остановилась и указала на поляну, усыпанную лиловыми колокольчиками, что качались в такт невидимому дыханию леса. Они переливались на свету, словно были выточены из бархата и живой росы. – Дремотница. Пахнет, как медовые пряники, которые моя бабушка пекла на Зимнее Солнцестояние.
Помню, я маленькая, решила спрятаться от наказания, забралась в её заросли и… уснула, как убитая. Еле откачали. Отец потом неделю ходил хмурый.»
Мейсон с опаской отступил от ближайшего цветка на шаг, чувствуя, как сладковатый аромат щекочет ноздри, навевая внезапную, предательскую дрему.
«– Выглядит… безобидно. Совсем.»
«– Самое опасное здесь всегда так и выглядит, – она улыбнулась, и её серебристые глаза сощурились, следя за его реакцией. – Запомни первое правило Леса Грез: если что-то пахнет слишком хорошо, чтобы быть правдой, скорее всего, оно хочет тебя съесть. Идём, тут дальше милая полянка с Огнецветами. Не такие коварные, но с характером.»
Название звучало романтично и многообещающе. Реальность оказалась куда прозаичнее и суровее. Ярко-красные, с ядовито-желтыми, похожими на глаза крапинками, они росли плотными, почти агрессивными кустами, словно вытесняя всю другую растительность вокруг.
«– Руками не трогать, – предупредила Нора, обходя их по широкой дуге. – И не спотыкаться. Если пестик вскроется от удара, брызнет сок. Попадёт на кожу – будет ожог, как от раскалённой кочерги. Боль адская, волдырь с ладонь. А уж если в глаз… – Она многозначительно хмыкнула. – Лучше не пробовать. Выживешь, но зрение простится с тобой навсегда.»
Мейсон молча кивнул, чувствуя, как его городская, наносная уверенность тает с каждым шагом, как воск от пламени. Он был как ребёнок, затерявшийся в гигантском, живом, дышащем и абсолютно равнодушном к его судьбе механизме, чьи шестеренки были усеяны шипами и ядом.
Их путь лежал мимо нагромождения древних валунов, покрытых таким толстым и пушистым слоем изумрудного мха, что он казался воплощением уюта и приветливости, идеальной периной для уставшего путника.
«– А это можно? – Мейсон, уже измученный дорогой, машинально протянул руку, чтобы погрузить пальцы в эту манящую мягкость. – Выглядит безопасно.»
Резкий, как удар хлыста, окрик Норы заставил его дёрнуться и отпрянуть.
«– Руки прочь! Никогда не трогай то, чего не знаешь!»
Она подошла ближе, но не к самому мху, а остановилась на почтительном расстоянии, ее хвост напрягся.
«– Это Поющий Мох. Не двигайся. Просто прислушайся.»
Мейсон замер, затаив дыхание. Сначала он слышал лишь привычный уже гул леса – ветер в кронах, стрекот невидимых насекомых. Но потом, будто из-под земли, до него донесся едва уловимый, низкий, вибрирующий гул. Он был гипнотизирующим, мелодичным, похожим на отдалённое, ангельское хоровое пение. Звук обволакивал сознание, он звал подойти ближе, прилечь, закрыть глаза и отдохнуть, забыть о тяготах пути…
«– Слышишь? – голос Норы врезался в чары, как ледяное лезвие, возвращая его к реальности. – Он поёт для тебя. А под ним – не земля. Под ним – трясина, глубокая и жадная. Заманивает, усыпляет бдительность, а потом… хлюп. И нет больше путника. – Она обвела рукой поляну. – Наши охотники используют его как ловушку для крупной дичи. Если видишь у кромки мха побелевшие кости – значит, певцу была угодна новая жертва.»
Мейсон сглотнул ком страха, смотря на безобидный, пушистый ковер с новым, леденящим душу ужасом. Осознание было простым и жутким: он был в этом мире не просто чужим. Он был его потенциальной едой, звеном в пищевой цепи, находящимся где-то в самом низу.
К вечеру они вышли к ручью, и Мейсон чуть не застонал от облегчения. Вода в нем была темной, почти черной от торфа, но там, куда пробивались лучи заходящего солнца, она отливала чистым, драгоценным изумрудом. Пока Мейсон с наслаждением смывал с лица липкую пыль и пот, чувствуя, как ледяная влага бодрит его измученное тело, Нора с невероятной, отточенной годами практики ловкостью собрала охапку сухих веток и, подобрав два особых, темных и пористых сучка, начала тереть их друг о друга особым, вращательным движением. Через минуту тонкая, едкая струйка дыма потянулась в прохладный воздух, а ещё через мгновение, с тихим шипением, вспыхнуло уверенное, яркое, живительное пламя.
«– Как ты это делаешь? Без зажигалки, без ничего… – Мейсон смотрел на костёр с благодарностью первобытного человека и нескрываемым восхищением.
«– Секрет не в руках, а в древесине, – она улыбнулась, по-хозяйски подбрасывая ещё хвороста. – Это древесный трут гриба-огневика и сердцевина огненной лозы. Одного набора хватает на десятки розжигов. Нам, землекопам, вечным обитателям подземелий и чащоб, без такого не выжить.» Она развязала свою дорожную котомку и достала две плотные лепёшки из грубого зерна и солидный кусок вяленого, темного мяса. «– Ужин. Скромный, но сытный. Делим поровну.»
Они ели молча, под убаюкивающий треск костра, который отгонял сгущающиеся вокруг тени. Сумерки окрашивали лес в глубокие, мистические синие и фиолетовые тона.
Над головой, словно два ока неведомого великана, зажглись спутники – большой, золотой и теплый, и маленький, с холодным лиловым отливом, отбрасывая причудливые, танцующие тени на их усталые лица.
«– Расскажи ещё, – попросил Мейсон, отламывая жестковатый, но питательный кусок лепёшки. – О других. О бестиарах… о тех… Кирин-Джинах. О том, что ждёт впереди.»
Нора удобно устроилась, поджав под себя ноги. Её пушистый хвост мягко подрагивал у самого жара, словно греясь.
«– Бестиары… – она поморщила свой острый носик, и на её мордочке появилось выражение легкого раздражения. – Сильные. И гордые до заносчивости. Живут стаями-кланами, выбирают самого сильного и хитрого вождя. Любят говорить, что честь и слава добываются только в бою, а сила когтя и клыка – единственная истина. Земледелие и ремёсла для них – занятие слабаков, «норных кротов». Вот и конфликтуем. Им нужны наши распаханные поля, наши богатые грибные угодья… а нам – чтобы они просто оставили нас в покое.»
«– А Кирин-Джины?» – Мейсону хотелось услышать о чём-то менее враждебном, о чём-то, что не сулило сразу же конфликта.
Её выражение лица смягчилось, стало почти мечтательным.
«– Другие. Совсем другие. Быстрые, как горный ветер, и грациозные, как танцующие тени. Говорят, могут бежать по самым узким горным тропам так, что камни под ногами не успевают шелохнуться. Живут высоко-высоко, их города… вернее, то, что от них осталось… в самых неприступных скалах, ближе к небу, чем к земле. Мудрые, но скрытные. С чужаками говорят редко, а уж доверяют и того реже. Легенды гласят, что они были хранителями знаний, когда наш мир был ещё молод.»
«– А что случилось с их городом? С Кирин-Джином, к которому мы идём?»
Нора пожала плечами, её взгляд стал отстранённым, уставившимся в прошлое.
«– Время. Оно всё стирает, даже камень. И, говорят, великая война, о которой теперь только в сказках да в старых пророчествах, вроде нашего, помнят. Война, что смела с лица земли целые цивилизации и обратила их в пыль и воспоминания.»
Наступила пауза, заполненная лишь потрескиванием огня и далеким воем неведомого зверя. Мейсон непроизвольно посмотрел на свою правую руку.
На то самое предплечье, где всего пару дней назад из плоти и воли рождался ослепительно-белый, идеальный клинок. Ощущение той мощи, того слияния, было таким ярким, что он почти физически чувствовал его тяжесть.
«– Нора… а мы можем… попробовать? Осознанно? Без разбойников и дубин над головой? Просто… чтобы понять?»
Она внимательно посмотрела на него через пламя, её серебристые глаза были серьезны. Затем, после недолгого раздумья, она кивнула.
«– Можно попробовать. Но не жди чуда.»
Он отложил лепешку, отодвинулся от костра и закрыл глаза, изо всех сил стараясь воспроизвести в памяти то ощущение – липкий, холодный страх, вспышку ярости за ее поруганное достоинство, и это странное, безоговорочное доверие, которое связало их в тот миг в единое целое. Он концентрировался, сжимал кулак до хруста в костяшках, представлял себе тяжесть и прохладу мраморного клинка, его идеальный баланс. В висках стучала кровь, мышцы предплечья напряглись до дрожи… но рука оставалась просто рукой. Тёплой, живой, человеческой и беспомощной.
С досадой, граничащей с отчаянием, он выдохнул и открыл глаза.
«– Ничего. Совсем ничего. Как будто я пытаюсь вспомнить вкус экзотического фрукта, который пробовал лишь раз в жизни, украдкой. Вроде бы и помню, что было сладко и необычно, а воспроизвести, вызвать это ощущение – не могу. Это… обескураживает.»
Нора мягко улыбнулась, и в ее улыбке не было ни капли насмешки. Она потянулась через костёр и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. Её прикосновение было тёплым, шершавым от работы и невероятно настоящим, якорем в море его фрустрации.
«– Не форсируй, Мейсон. Не заставляй силу приходить. Ты её не приручишь кулаком. – Её голос звучал почти шёпотом, сливаясь с шёпотом ручья и ночи. – Возможно, она рождается не из усилия воли. Может, ей нужна… другая почва. Доверие. Гармония. Отчаяние сработало тогда, оно было ключом, который сорвал замок. Но я не хочу, чтобы отчаяние было нашим единственным ключом. Я не хочу, чтобы наша связь рождалась только из страха.»
Он смотрел на их руки – его, бледную, гладкую, с синими жилками, уязвимую, и её, покрытую короткой серебристой шерстью, с крепкими, сильными пальцами, привыкшими к труду. И что-то болезненно и остро сжалось у него внутри. Она была права. Он не хотел, чтобы этот удивительный дар, эта нить, соединившая их души, была лишь аварийным механизмом, реакцией на угрозу. Он хотел заслужить его. Понять. Приручить.
«– Значит, будем искать другие ключи, – тихо сказал он, и в его голосе впервые за этот долгий день прозвучала не растерянность, а твердая решимость. – Будем учиться.»
Нора кивнула, ее ладонь слегка сжала его кулак, и в её серебристых, как два крошечных спутника, глазах отразился свет костра – тёплый, живой и полный безмолвной надежды.
Первая проверка
Тропа, как извивающаяся каменная змея, уводила их всё выше и выше из душных, опасно-красивых низин Леса Грез на каменистые, продуваемые всеми ветрами склоны хребта Серые Спины. Воздух стал разреженным, холодным и колючим, пахнущим хвоей, влажным камнем и озоном далекой грозы. Гигантские деревья-исполины остались внизу, сменившись низкорослыми, корявыми соснами, что цеплялись за расщелины с упрямством отчаяния. Здесь было проще дышать его городским легким, но зато негде было скрыться – каждый силуэт вырисовывался на фоне неба с мучительной четкостью.
«– Держись ближе к скалам, не выходи на открытые участки, – бросила через плечо Нора, её уши-локаторы напряжённо поводились, улавливая каждый шорох, каждый скрежет камешка. – Здесь властвуют теневые волки. Быстрые, умные как демоны и вечно голодные. Их стая – это один организм.»
Мейсон лишь кивнул, экономя дыхание и силы. Его городские кроссовки с почти стертым протектором предательски скользили по мелкому, зловредному щебню, и он то и дело хватался за острые выступы скал, чувствуя, как кожа на ладонях стирается в кровь. Он ощущал себя уязвимым, как улитка, вынутая из раковины, – мягким, беззащитным и медлительным на этом каменном столе.
Внезапно Нора замерла, как изваяние, подняв руку с резким, отрывистым жестом. Её пушистый хвост вытянулся в струнку и застыл.
«– Слышишь?» – прошептала она, и её шёпот был похож на шелест сухих листьев.
Мейсон напряг слух, затаив дыхание. Сначала – ничего. Лишь навязчивый свист ветра в ушах. Потом – лёгкий, почти призрачный скрежет камней под чьими-то мягкими, цепкими лапами. Ещё один. Справа. И ещё – слева. Звуки окружали их, сплетаясь в смертоносный хоровод. Их окружали.
Из-за теней валунов, словно материализуясь из самого камня и мрака, вышли шесть существ. Они были размером с крупного дога, но сложены как гончие – поджарые, длинноногие, с мускулатурой, играющей под пятнистой серо-чёрной шкурой, идеальным камуфляжем для этих скал. Их морды были длинными и узкими, а глаза – холодными, жёлтыми бусинками, лишёнными всякой эмоции, кроме безликого, всепоглощающего голода. Теневые волки. Призрачные охотники Серых Спин.
«– Спиной ко мне! Прижмись к скале! – голос Норы прозвучал негромко, но с такой стальной чёткостью, что приказ сработал на уровне инстинкта, не требуя осмысления.
Мейсон отпрыгнул назад, прижавшись спиной к шершавому, холодному камню. В его руках не было ничего, кроме посоха Норы, который она сунула ему ещё утром – прочная, гладкая палка из черного дерева. Он сглотнул подступивший к горлу комок страха, сжимая древко так, что костяшки побелели. Первый волк, не издавая ни звука, без рыка или предупреждающего ворчания, сделал молниеносный, как удар кобры, выпад. Мейсон инстинктивно выставил посох вперёд, приняв груз тела на себя. Зверь с размаху врезался в него, и Мейсон почувствовал, как древко затрещало, а ударная волна отдалась болью во всех суставах. Он отбился, отшвырнув волка, но второй, работая в безупречной паре, прорвался сбоку. Острый, как бритва, клык прокусил мышцу плеча.
Острая, жгучая, ослепляющая боль пронзила тело, и он тут же почувствовал, как тёплая, липкая кровь заливает рукав рубашки, прикипая к коже.
«– Держись! Не давай им разделить нас!» – крикнула Нора, и в ее голосе была не паника, а яростная концентрация.
Она отбивалась своим телом, используя посох не как изящное оружие, а как дубину, нанося короткие, хлёсткие, сокрушительные удары по чувствительным мордам и лапам. Но волки были слишком быстры, слишком изворотливы. Они работали как слаженная тактическая группа – двое отвлекали и изматывали её, а остальные, словно тени, пытались обойти Мейсона, найти брешь в его жалкой защите. И он увидел, как один из них, самый крупный, бесшумно заходит Норе в спину, пока она, отбиваясь от двух других, на мгновение повернулась к нему боком.