Троянская война в России XVI столетия

Собор во Владимире, подобно многим византийским и средневековым русским церквям, был квадратным, с поддерживавшими свод столпами, образовывавшими в центре греческий крест. Они задумывались не вполне в таком виде, однако именно такими они выглядели в рамках западных концепций. С точки зрения Фиораванти, во владимирском соборе не было ничего странного, даже если он в действительности и не говорил, что его построили итальянцы. У него в целом та же форма, что и у собора Св. Марка, и он подпадал под представление Филарете об идеальной церкви. Все, что ему нужно было сделать при строительстве Успенского собора, – добавить дополнительное пространство сзади для размещения алтаря. Квадрат завершался высоким иконостасом, который теперь был обязателен для русских церквей. В результате появился идеальный квадрат Филарете с небольшим выступом с восточной стороны той же ширины, что и остальной храм. В плане по-прежнему прочитывался крест. Фиораванти столкнулся с совпадением византийско-русских строительных традиций и мечтаний Филарете, но и он сам, похоже, был не просто инженером.

Даже если считать Фиораванти инженером, инженерное дело не было «всего лишь» техникой, как намекали некоторые искусствоведы. Филарете считал инженерные технологии очень важными, уделил много внимания в своем трактате техническим деталям и восхвалял Фиораванти за его познания в них. С. С. Подъяпольский отмечал, что инженером был и Леонардо да Винчи, хотя у Фиораванти, конечно, не было такой бурной фантазии, как у Леонардо170. Филарете, несомненно, был интеллектуалом среди архитекторов, так что контакты с Филарете помещают Фиораванти в самый центр художественных кругов Милана. Вскоре после приезда в Москву Фиораванти уехал на север на ловлю кречетов и отправил двух птиц к Галеаццо Мария Сфорце со своим сыном Андреа, возвращавшимся в Италию. В сопроводительном письме он процитировал Данте («Ад», XVI, 124–126)171. В этом контексте приведенное высказывание Фиораванти о владимирском соборе – что он был построен итальянцами (если, конечно, оно передано точно), отражает его идеи.

Не стоит удивляться, что русские обратились к итальянским архитекторам. Благодаря первым контактам с Италией во время Флорентийского собора они узнали о достижениях итальянской архитектуры, которыми восхищались вне зависимости от отношения к католической церкви. Комментарии летописцев о соборе напоминают заметки анонимного путешественника во Флоренцию, сделанные во время пребывания в Любеке и в Италии, об искусности («хитрости») итальянцев. Летописцы сообщают, что Фиораванти построил в Москве колесо, чтобы поднимать камни, вероятно предназначенные для строительства собора172. Он завершил строительство собора в 1479 году, и митрополит Геронтий освятил его. Один из придворных летописцев описал его следующим образом: «Бысть же та церковь чюдна велми величеством и высотою, светлостью и зъвоностью и пространством, такова же преже того не бывала в Руси, опроче Владимирскыа церкви, видети бе бяше ея мало оступив кому, яко един камень, понеже бо князь великы, поскорбевъ от первыа церкви падении, посылал посла своего въ Италинскую землю близ града Рима, и приведе того мастера от града Бонониа Итальского Аристотеля именем. Сице глаголютъ о нем: „яко в тои всеи земли не бысть инъ таков не токмо на сие каменое дело, но и на иное всякое, и колоколы и пушки лити и всякое устроение и грады имати и бити их“»173.

Во Второй Софийской летописи строение также описано подробно; кроме того, там добавлено, что Фиораванти вырезал латинский крест в алтарной части. Митрополит Геронтий заставил его убрать крест, но никаких последствий для итальянца это событие не имело. Придворная летопись даже не упоминает этот эпизод. Единственный религиозный спор касался самого митрополита Геронтия, освятившего церковь. Во время совершения обряда он возглавил шествие с иконами вокруг храма. Неназванные люди оклеветали его перед великим князем, сказав, что процессия шла в направлении против солнца (противосолонь). Иван III решил, что такая форма обряда навлечет гнев Господень. Эти события спровоцировали нечто вроде полемики, хотя ее исход неясен174. Спор о церемонии не имеет никакого отношения к Фиораванти.

Во время строительства собора Фиораванти жил в Кремле рядом с великокняжеским дворцом и строительной площадкой. В 1476 году в Москве на пути домой остановился венецианский посол в Иране Амброджио Контарини, потому что московский посланник к Узун Хасану спас его и привез с собой. В Москве Контарини провел несколько месяцев до отъезда в Венецию, и жил он у Фиораванти, дом которого находился «совсем близко к княжескому дворцу и был добротным зданием» («che era quasi appresso il palazzo del signore, et era assai debita casa»). Контарини назвал его «маэстро Аристотеле да Болонья, инженер, который строит церковь на площади» («maestro Aristotele da Bologna, ingegnero, che faceva una chiesa su la piazza») и подружился с ним, а также с греками, которые приехали с Софьей175. Контарини, похоже, не ощутил никакой враждебности к его вере: все, что он сказал о религии, – что у русских есть собственный папа и что «они не слишком нас уважают и говорят, что мы совсем заблудшие» («del nostro fanno poca stima et dicono noi siamo persi del tutto»)176. Они мало уважали католиков и считали их павшими, но не более того. Строитель главного собора Руси был католиком, и никого это не беспокоило. Даже во Второй Софийской летописи с ее странными рассказами и намеками на недовольство великого князя не упоминаются споры или обличения Фиораванти. Рассказ о его высказывании о владимирском соборе как творении итальянцев полон двусмысленности. Показывал ли рассказ его невежество или должен был подчеркнуть, что Фиораванти высоко оценил собор? И вновь повествование не содержит полемики, только утверждения.

Карьера Фиораванти была не лишена препятствий, но проблемы не имели ничего общего с религией. В 1482 году Фиораванти отправился вместе с великим князем в поход против Казани, отвечая за артиллерию. Согласно Второй Софийской летописи, на следующий год с ним произошел странный случай. У Ивана III был доктор-немец по имени Антон. Антон лечил Каракучу (Кара-ходжу), сына татарского царевича Данияра, касимовского хана, и убил его своим лекарством «для развлечения» («за посмех»). Иван отдал врача сыну Каракучи, который пытал его и требовал расплаты. Иван приказал казнить немецкого доктора, того отвели на берег реки и зарезали «как овцу»177. Предполагается, что Фиораванти испугался и попросился обратно в Италию. Вместо разрешения Иван ограбил его и отправил жить в дом немецкого врача за церковью Св. Лазаря178. Этой истории нет ни в одной другой летописи, и необходимо отметить, что она, подобно рассказу о латинском кресте в Успенском соборе, довольно двусмысленная. История о Фиораванти и немецком докторе предполагает, что его испугало наказание человека, которого представили как виновного в убийстве. Означало ли это, что Вторая Софийская летопись с ее дистанцией от церковных и мирских властей отражала враждебность к служившим великому князю иностранцам? Если эта история была вымыслом, то тогда последнее упоминание о Фиораванти – это освящение собора. Последнее итальянское упоминание о нем – направленный правителю Руси из Болоньи с просьбой отпустить его домой документ, датированный 26 октября 1479 года. До сих пор не обнаружен ответ на это письмо179.

Фиораванти был первым из многих. В течение следующих десятилетий итальянцы возведут кремлевские стены, великокняжеский дворец и несколько православных церквей. Стены были построены группой строителей, в основном миланцев. Русские обратились к Милану в 1485 году в ответ на миссию сокольничего герцога Галеаццо Мария Бианко к Ивану III с даром сапсанов (их трудно было найти на Руси, сапсаны живут южнее). Бианко должен был отправиться в Москву до декабря 1476 года, когда убили герцога. В октябре 1485 года великий князь, не забыв о дружбе прежнего герцога, отправил в Милан нового посланца – «Джорджо Перкамоту, греческой нации, кавалера и дворянина, предки которого происходили из Константинополя» («Giorgio Percamota, per natione greco, cavallero et gentihomo, antiquamente desceso da Constantinopoli»). Это явно был Юрий Тарханиот (Траханиот) в одном из первых своих путешествий в Западную Европу по поручению правителя Руси. На этот раз Тарханиот приехал к Джану Галеаццо Сфорце (1476–1494). 28 июня 1486 года Тарханиот составил краткое, но детальное описание страны, ее размера, обитателей, армии и, конечно же, ее религии. «El paese di Rossia» была, по его словам, «alla fede christiana», а жители «baptizati et servare in le sue cerimonie la consuetudine alla grechesca» («Русь» была «христианской веры», жители были «крещены и следовали греческим обычаям в обрядах»). О миссии посольства в документе не говорится180. На следующий день герцог подписал письмо великому князю, содержавшее так же мало деталей. В нем он поблагодарил Ивана за подарки и отметил, что послание, которое привез Перкамота, уверило герцога в дружбе и доброй воле великого князя181. Контакты продолжились, хотя миланские документы мало говорят о миссиях посольств. Письмо от Ивана III к Джану Галеаццо от 19 августа 1487 года, в котором великий князь представлял своего эмиссара, «Мануила Иванова сына», вновь содержало лишь общие приветствия182. Иван с сыном Мануилом – «Иван Ралев Палеолог», прибывший в Москву в 1488 году. Мануил и Дмитрий Ралли отправились в 1488 году в Венецию и Милан, так что верительная грамота должна относиться к этому посольству.

Эти подробности дипломатических отношений между Москвой и Миланом образуют контекст для прибытия итальянских архитекторов в Москву. Первый итальянец, приехавший после Фиораванти, известен просто как «Антон Франк» (Онтон Фрязин), а его итальянская фамилия неизвестна. Мы знаем, что он работал над кремлевскими башнями с 1485 до по крайней мере 1488 года. Другой итальянец, «Марк Франк» (Марк Фрязин), начал в 1486 году возводить другие башни, а в 1489 году из Милана прибыл самый успешный из них – Пьетро Антонио Солари, который вскоре построил еще несколько башен и участков стены183.

Когда итальянцы начали работать над кремлевскими башнями и стенами, завершалось возведение последнего храма, построенного, очевидно, русскими архитекторами. Это был Благовещенский собор – церковь, пристроенная к великокняжескому дворцу. Поздние летописи приписали ее возведение псковским архитекторам, и эта атрибуция долгое время господствовала в исторической литературе, но в последнее время историки оспорили ее, утверждая, что церковь не имеет ни одной отчетливо псковской черты184. В любом случае собор до сих пор остается на своем месте, а дворец возвели рядом с ним, вместе с соединяющим их переходом и сенями. Сам новый дворец был плодом трудов Марка Фрязина и Солари, а его строительство началось в 1490 году185. Великокняжеский дворец, подобно Кремлю, был светским сооружением. Он имел форму буквы U, причем короткая сторона выходила на площадь. На ее северной стороне находился Успенский собор, а на восточной, напротив дворца – Архангельский. Перестройка XVIII века уничтожила длинное южное крыло, стоявшее вдоль Москвы-реки, и Золотую палату на короткой стороне U, но оставила Грановитую палату и северное крыло, которое, похоже, тогда уже стало основным жилым помещением. Недавнее исследование показало, что на первом этаже внутреннего двора была лоджия, позднее заложенная, но заметная после реставрационных работ. На этом открытом пространстве между крыльями дворца стояла маленькая церковь Преображения Господня (Спас-на-Бору), средневековая монастырская церковь, единственная сохранившаяся тогда часть старого дворца186. Мы мало знаем о Золотой палате187, но внешний вид Грановитой палаты поразительно напоминает Казу деи Диаманти в Ферраре. Внешние стены обоих зданий украшены ограненными камнями. Недавняя реставрация и осмотры показали, что первый дворец, существовавший до пожара и разрушений, должен была быть похож на многие здания Северной Италии188. Еще в 1630‑х годах Адам Олеарий считал, что даже поздние части великокняжеского дворца в Кремле выглядели итальянскими189. Это было светское здание, но оно было соединено с Благовещенским собором, и в женских покоях была дворцовая церковь Рождества Богородицы190. Наконец, сюжеты фресок Золотой палаты и Грановитой палаты были религиозными191.

При всех своих итальянских чертах это была резиденция монарха, который теперь оказался единственным независимым православным правителем в мире. Другими православными монархами были правители румынских княжеств под сюзеренитетом Османской империи или небольших грузинских княжеств, власть над которыми оспаривали Османская империя и Иран. Возможно, Россия не была Третьим Римом ни для кого, кроме монаха Филофея, но она, безусловно, была Новым Иерусалимом. Историки приложили немало усилий, чтобы продемонстрировать православный характер русского государства начиная с правления Ивана III, и они правы, но также следует помнить, что дом Ивана был возведен итальянскими архитекторами-католиками.

Работы над дворцом продолжались одновременно с возведением кремлевских стен и башен. В 1494 году у Солари появился коллега, уроженец Пьемонта Алоизио да Карезано (Алевиз Фрязин), приехавший в Москву после работ в Милане192. Приезд Алевиза стал результатом усилий еще одного посольства от Ивана III в Милан, отправленного в апреле 1493 года. Его возглавил грек Мануил Докса и Иван Мамырев – вероятно, русский. Поскольку единственный сохранившийся документ – их верительная грамота, мы ничего не знаем о миссии посольства, но дата на нем показывает, что именно Докса и Мамырев привезли с собой Алоизио да Карезано193. Отсюда мы можем заключить, что итальянские строители действовали не по собственной инициативе. В ноябре 1496 года Гвалтьеро Баскапе, доверенный слуга Лодовико Моро, написал своему господину сообщение о том, что Алоизио да Карезано, а также кузнец и каменотес отправились на Русь, все трое – миланцы («tuti tre milanesi»). Алоизио писал братьям и другим родственникам, которые в свою очередь сообщили Гвалтьеро, что правитель Руси принял их хорошо, одарил платьем и деньгами. Он добавил, что великий князь хотел, чтобы они построили крепость, «похожую на ту, что в Милане» («a la similtudine de questo da Milano»), то есть на замок Сфорца194. Современному наблюдателю Кремль может и не показаться похожим на замок Сфорца, но они выглядят по-разному сейчас из‑за шатровых наверший башен, возведенных в 1670‑х годах195. Без них стены и башни очень похожи на миланские. Настоящее различие – в их форме: замок Сфорца квадратный в плане, а Кремль отражает ландшафт, образуя неправильный треугольник.

Строительство кремлевских церквей продолжилось после возведения Успенского собора. В 1501 году Иван III приказал построить новую церковь Чуда Михаила Архангела в одноименном кремлевском монастыре, наиболее близком правящему дому физически и духовно. Строителями новой церкви, освященной в 1503 году, были итальянцы196. В 1505‑м, в год своей смерти, Иван приказал начать строительство Архангельского собора (не стоит путать его с монастырским храмом с таким же посвящением) напротив великокняжеского дворца. Здесь зодчим был Ламберти Алоизио да Мантанья (Алевиз Новый), венецианец, которого годом раньше привезли с собой в Москву из своего посольства в Италию Дмитрий Ралли и Митрофан Карачаров197. Архангельский собор был местом погребения мужчин московской династии с момента его возведения и до конца XVII века. Сын и преемник Ивана Василий III продолжил отцовскую традицию найма итальянских архитекторов: в 1518 году он приказал построить новую церковь для Вознесенского женского монастыря в Кремле, предназначенного для аристократок и как места упокоения женщин московской династии. Строителем вновь стал Алоизио да Карезано. Последним из итальянцев, вероятно, был тот, кого в России знали как Петрока Малого. Он приехал из Рима в 1518 году. Возможно, его звали Пьетро да Аннибале. Он возводил церкви в Кремле и стены Китай-города, освященные в 1535 году митрополитом Даниилом. К тому времени Петрок, похоже, стал православным198. Он был последним из строителей-итальянцев, и, вероятно, его обращение в православие было знаковым: в любом случае итальянских архитекторов в России не было до Петра Великого.

Итальянцы – все католики, кроме последнего, —не только построили стены и башни Кремля и дворец правителя, но и возвели три из пяти главных храмов крепости: церковь митрополита Русской православной церкви (Успенский собор) и храмы, в которых покоились все члены московского правящего дома Рюриковичей – Даниловичей (Архангельский и Вознесенский соборы). Нет и намека на споры или разногласия относительно роли итальянцев. Их творения восхвалялись в придворных летописях и, с небольшими оговорками, во Второй Софийской летописи. Многочисленные споры в русской церкви того времени не касались итальянцев. У них должна была быть церковь или часовня, где служили католическую литургию, потому что они жили в Москве годами, а иногда и десятилетиями. Конечно, их защищал статус слуг великого князя, но нет свидетельств того, что они нуждались в этой защите. Их творения не были утрачены, потому что они не просто остались в Кремле, но оказывали влияние на декоративные мотивы до конца XVI века199.

Италия и Россия

Начиная с Флорентийского собора 1439 года и вплоть до первых десятилетий XVI века Великое княжество Московское, впоследствии выросшее в Российское государство, поддерживало постоянный контакт с Италией. Этот контакт потребовал от русской стороны обозначить свою позицию по отношению к католической церкви, и отношение к ней было вполне определенным. То было не полное отрицание, как в основном предполагается в исследованиях. Русские не сомневались в том, что Православная церковь придерживается правильного учения по всем спорным вопросам – о роли папы, исхождении Святого Духа и о природе евхаристического хлеба. Поскольку западная церковь заблуждалась насчет этих догматов, русские не видели причин признать власть папы, так же как они не признавали власть Константинополя после того, как греки отклонились от правильного пути. Эта позиция не означала, впрочем, что греховным было все, что делали католики. Русские восхищались техническими навыками и умениями европейцев, в особенности итальянцев, но так же они восхищались католическими монастырями, прежде всего доминиканскими, и изложениями вероучений в виде драм-мистерий. Иван III был рад жениться на греческой принцессе, которая в то время, когда он предложил ей брак, оставалась католичкой. Русские придворные летописи проигнорировали тот факт, что ее патроном был католический кардинал, и некорректно утверждали, что она была православной, но когда она прибыла в Москву, там отказались принять сопровождавшего ее католического епископа и изменили ее имя. Изменение имени обычно становилось результатом миропомазания и принятия человека в православную церковь из другой христианской конфессии. Софья Палеолог привезла с собой или привлекла к московскому двору греков, однако большая их часть приехала из Италии. Их главным талантом было знание западных языков, а не греческого, что предполагало некоторое знакомство с латынью. Частью данного им Иваном поручения было нанять на московскую службу строителей и ремесленников. Задачей этих итальянцев было построить новый Кремль со стенами и башнями в подражание миланскому замку Сфорца, а также Успенский собор и другие кремлевские храмы и дворец самого́ великого князя. В итоге именно католики построили храм митрополита Московского, главную церковь всего Русского государства, а также усыпальницы членов правящей династии.

Отношение русских к католической вере итальянцев не было терпимостью. Идея религиозной терпимости была порождением Просвещения на Западе, если не считать нескольких ранних теоретиков. Она подразумевала принятие легитимности другой системы верований, что не признавали в тот период ни на Руси, ни в Западной Европе. Отношение русских к итальянцам и грекам, принявшим католичество в Италии, подразумевало усвоение отдельных аспектов их культуры, в том числе культуры религиозной, и отвержение остального. Доминиканские конвенты или стиль церковного строительства могли вызывать восхищение, но католики тем не менее считались заблудшими. Русские не приняли никаких важных элементов католической религиозной живописи, и русские иконы следовали греческой и местной традиции до середины XVII века200. Как сказал Контарини, русские считали их павшими, то есть неспособными достичь спасения. Однако такого подхода оказалось достаточно, чтобы вовлечь русских или по крайней мере двор великих князей московских и всея Руси в политические и культурные отношения с папским престолом и породить у итальянских архитекторов планы возведения храмов, которые Филарете и Аристотеле Фиораванти считали идеальными.

Век, прошедший с Флорентийского собора примерно до 1530 года, был во многих отношениях веком контактов Руси с Италией – Венецией, Миланом и Римом. Италия была не единственной частью Западной Европы, с которой Русь поддерживала контакт, а династические связи и художественные контакты были не единственной формой отношений. Столь же важной формой контакта были переводы – с латыни, иногда с немецкого, которые сначала выполнялись в Новгороде, но затем переместились в Москву. Переводились католические религиозные тексты. Светскую и церковную элиту Руси привлекали не только доминиканские монастыри и церковная архитектура.

Глава 2. Религиозная культура и перевод

Перевод латинских текстов на Руси конца XV века был новым феноменом, совпавшим с периодом обновления. Иван III объединил под своей властью почти все русские княжества, включая Новгород с его торговлей с Западом и обширными землями на русском севере. Один из парадоксов русской истории заключается в том, что сильное религиозное брожение и всплеск культурной активности пришлись на период после подчинения Ивану III в 1472–1478 годах Новгородского государства с его олигархическим полуреспубликанским строем201. Иван не просто заместил власть новгородского посадника своей – он выслал большинство новгородских бояр вглубь Руси, перевел северные земли в статус коронных владений (черные земли) и создал новую элиту, дворян из центральной Руси, получавших земельные пожалования (поместья) в качестве вознаграждения за военную службу. Иван, однако, не отобрал в казну и не раздал новой элите церковные земли, так что архиепископ Новгородский остался одним из богатейших русских землевладельцев202. Его архиепископство включало в себя почти весь северо-восток Руси до самого Урала – земли, приносившие большой доход. К нему относилась также и Соловецкая обитель – один из трех великих русских монастырей. В первые три десятилетия после подчинения Иваном III Новгорода город и его архиепископ вводили новшества и провоцировали полемику. После 1505 года многие переводчики переехали в Москву, и роль центра переводов и других культурных новаций взял на себя великокняжеский двор. Двор был тесно связан с церковной иерархией, и теперь источником нововведений стал их союз.

Именно в Новгороде развернулся крупный внутрицерковный конфликт, первый с момента принятия Русью православия в 988 году: там появилась так называемая ересь «жидовствующих», оспаривавшая главным образом учение о Троице. В этот спор вплетались разногласия относительно правильного устройства монастырей и монастырского землевладения. Главным участником обеих дискуссий был игумен Иосиф Волоцкий, боровшийся и с еретиками, и с критиками монашеской жизни203. В конфликт были вовлечены также великие князья и их двор, так как и Иван III, и его сын Василий III в разное время придерживались различных позиций относительно этой полемики. Современные историки считают, что различные внутрицерковные группы не были четко очерчены идеологически, а антагонизм между ними был результатом столкновения персоналий и юрисдикций204. Полемика не просто формировала контекст для переводов, большая часть которых была выполнена клириками: дело в том, что почти все полемисты так или иначе участвовали в подготовке переводов. Историки обычно разделяют споры и переводы, однако историю одних нельзя рассказать в отрыве от других. Переводы религиозных трудов, созданных на католическом Западе, привлекали гораздо меньше внимания, нежели полемика и даже переводы из Вульгаты, включенные в состав первой полной славянской Библии205. Связь между полемикой против ереси и переводами неочевидна, однако те же самые люди, что обличали еретиков, занимались переводами, в частности архиепископ Новгородский Геннадий. Переводы обеспечивали новым материалом противников ереси, но среди переводов было очень много работ, не имевших прямого отношения к полемике. Понятнее, почему переводы сначала появились в Новгороде: в конце XV века он был главным местом контактов Руси с Западом. В то время как московский двор нанимал итальянских архитекторов, Новгород продолжал свои отношения с соседней Ливонией и ганзейскими городами206. Скорее всего, европейские книги попали в Новгород благодаря этим торговым связям, хотя официальные представители Ганзы также порой привозили с собой книги207.