Троянская война в России XVI столетия

Относительно позитивный рассказ о католических монастырях и благочестивых практиках соседствовал у Симеона Суздальского с резко враждебным повествованием о ходе Флорентийского собора. Симеон мало говорил о богословских вопросах, описывая вместо этого тактику запугивания, применявшуюся латинянами, а также взятки, которые брали все греки, за исключением Марка Эфесского. Эта история видоизменилась в летописных повествованиях на протяжении столетия, последовавшего за собором. Появились и новые полемические сборники, главным образом так называемое «Слово избрано», в котором использовалась версия Симеона с добавлением длинного перечня латинских заблуждений, таких как filioque и примат папы, не упомянутые в ранних версиях78. Разные варианты повествования не происходили от двух различных традиций: как показали О. Л. Новикова и Б. Н. Флоря, и сочинения Симеона Суздальского, и анонимное «Хождение» переписывались совместно в большинстве содержащих их русских рукописей79. Византийский подход был схожим. Для многих греческих противников унии, таких как Георгий – Геннадий Схоларий, отвержение filioque и других католических догматических формул не подразумевало отказа от культурных аспектов католического учения, например сочинений св. Фомы Аквинского. Нет никаких свидетельств того, что на Руси слышали о св. Фоме Аквинском, но русские тем не менее, подобно грекам, не испытывали враждебности ко всем католическим практикам и институтам. Симеон Суздальский обличал падение императора Иоанна Палеолога и греческого клира и запугивание со стороны католиков, но не упоминал католических благочестивых практик. Они появились в «Хождении» и в Авраамиевом описании литургических драм, и тон повествования был одобрительным. В то же самое время Авраамий не одобрял решений собора: согласно Ермолинской летописи, он резко высказывался против них, когда вернулся в Москву вместе с Исидором80.

В десятилетия после Флорентийского собора Русь была предоставлена самой себе в церковных делах. Митрополит Иона возглавлял русскую церковь с 1448 года до самой смерти в 1461 году, во время последнего этапа династической гражданской войны в Великом княжестве Московском, которая закончилась лишь в 1453 году со смертью последнего соперника Василия II в борьбе за престол. Иона тратил большую часть времени на попытки установить контроль над Новгородом, что ему в целом удалось, и над православным населением Великого княжества Литовского, где его ждала неудача81. Здесь великий князь литовский и король польский Казимир IV Ягеллончик (1447–1492) смог противостоять его усилиям и оставил на кафедре митрополита Киевского Григория Болгарина. Григорий получил назначение в 1458 году в Риме от сторонника унии, патриарха Григория Маммы, и, вероятнее всего, сам оставался сторонником унии, хотя в последние годы жизни и испытал сомнения. Он умер в 1472/1473 году, и его в качестве распорядителя Киевской митрополии заменил Мисаил Смоленский (до 1480 года). В этот период статус Киевской митрополии оставался неопределенным. Казимир и его двор старались соблюдать унию, но столкнулись с сильной оппозицией со стороны католического духовенства Польши и Литвы. Католические епископы не хотели унии с церковью, сохранявшей славянские обряды и собственных епископов. Католики хотели, чтобы православное население просто приняло католичество латинского обряда, и в этом своем желании они готовы были идти против четко выраженной позиции папского престола. Король также должен был учитывать мнения православных литовских магнатов и дворян, желавших либо вернуться к исходным условиям унии, либо оставаться православными82. Король Казимир блокировал попытки возведения на митрополичий престол Спиридона-Саввы, русского из Твери, присланного в 1475 году к тому времени (вероятно) православным Константинопольским патриархом Рафаилом. Когда на следующий год Спиридон-Савва прибыл в Литву, король отправил его в тюрьму. Там Спиридон просидел до 1482 года, а затем вернулся на Русь, где ему также не повезло: его посадили под арест в Ферапонтовом монастыре83. Казимиру в 1481 году пришлось принять православного – а не униатского – митрополита Киевского Симеона. Тем не менее в Литве новых православных митрополитов теперь назначал католический король Польши в своем качестве великого князя литовского, и Константинополь не возражал. Православная знать и духовенство порой подавали прошения королю, поддерживая своих кандидатов на митрополичий престол, но последнее слово оставалось за королем84. Традиционный византийский обычай, согласно которому епископы (без участия мирян) предлагали императору трех кандидатов на выбор, в Литве не соблюдался.

Ситуацию в Москве и Литве еще более осложнял хаос в греческой церкви после 1453 года, в первые десятилетия османского правления. Проблему усугубляет скудность исследований по этому периоду. Применительно к нему даже последовательность константинопольских патриархов, их имена и даты пребывания на кафедре являются спорными85. Похоже, и вопрос об унии столь же запутан. Если Геннадий Схоларий, став патриархом Константинопольским, и был противником унии, то некоторые его преемники могли не следовать его примеру. После смерти Ионы Московская митрополия по-прежнему отвергала унию, о чем свидетельствуют полемические сочинения того времени. Московские митрополиты оставались в оппозиции к унии, судя по отношениям с церковью в Литве и отказу иметь дело с Константинополем во время и после правления Георгия Схолария. Греки формально отказались от унии в 1484 году, при патриархе Симеоне Трапезундском, но нет свидетельств того, что на Руси знали об этом решении. Только к 1515 году Русь восстановила более или менее нормальные отношения с греческой церковью86. Таков был церковный контекст для свадьбы Ивана III и Зои Палеолог в 1472 году, открывшей новый этап в истории отношения Руси с папским престолом и католическим Западом.

Зоя (Софья) Палеолог: Италия и греки

Свадьба Ивана III и Софьи Палеолог – знаменитый эпизод российской истории87. Относительная немногочисленность источников и содержащиеся в них противоречия позволили историкам сформулировать множество спекулятивных выводов относительно его значения, а самый популярный из них заключается в том, что Софья каким-то образом привнесла на Русь «византийское наследие» благодаря своей личности и своей греческой свите. Тем не менее греки, участвовавшие в брачных переговорах, и те, что приехали с ней, прежде всего Траханиоты, не привезли с собой ни поствизантийских текстов, ни известных артефактов, а некоторые из них были переводчиками с латыни на русский язык. Значение этого брака заключается именно в той роли, какую он сыграл в расширении контактов Руси с Западом, в особенности с Италией. В этом смысле история княжеского брака показывает, что традиция, сформированная реакцией русских клириков на Флорентийский собор, продолжалась. На Руси отвергли католическую теологию, но далеко не все практики, тексты или деяния Римской церкви.

*

После того как на Руси прекратились внутренние распри, а церковь обрела независимость от Константинополя, князь Василий II начал восстанавливать княжество, что включало и развитие монетной чеканки88. В 1450‑х годах он нанял итальянского мастера-монетчика Джана Батисту делла Вольпе89. Тот был искусен в деле чеканки монет, а также происходил из хорошей семьи Виченцы – с 1404 года части венецианской террафермы90. В середине XV века Венеция стала одним из политических, не только коммерческим, центров Северной Италии и Восточного Средиземноморья. Венеция располагала не только кораблями, но и сухопутной армией и ремесленниками, которые обеспечивали ее припасами91. Ее политика в отношении городов террафермы заключалась в сотрудничестве с местными элитами, которые оставались у власти в рамках своих территорий, тогда как высшая власть сохранялась за Венецией и ее учреждениями92. Согласно хронисту Джамбаттисте Пальярини из Виченцы, семья делла Вольпе принадлежала к местной знати, и «были [в этой семье] знатоки гражданского права и военного дела, об именах которых сейчас умолчу»93. Джан Батиста делла Вольпе уехал из своего родного города на восток в 1455 году, а к 1459 году оказался в Москве. Вероятно, он приехал туда через крымскую Каффу. Во время брачных переговоров к делла Вольпе в Москве присоединился Антонио Джисларди (кажется, его племянник), тоже уроженец Виченцы, принадлежавший к городской знати94. Пальярини описывает его следующим образом: «Антонио, брат [Джакомо], который побывал во многих частях света и был назначен collaterale в Задаре», один из «лучших граждан»95. Е. Ч. Скржинская отмечала, что эти двое уроженцев Виченцы не были простыми ремесленниками: они были сыновьями местных патрициев96. Поскольку Виченца была важным венецианским владением в Северной Италии и заметным торговым центром, присутствие делла Вольпе и Джисларди в Москве означало, что Иван III поддерживал регулярные контакты с Венецией. Оба итальянца сыграли значительную роль в подготовке свадьбы Ивана III и Зои (Софьи) Палеолог – племянницы последнего византийского императора Константина XII Палеолога, дочери его младшего брата Фомы, последнего деспота Мореи.

Другим важным для русских центром в Италии был Рим. Попытка примирения католической и православной церквей была не единственной задачей, которую ставили перед собой понтифики XV столетия в Юго-Восточной Европе и на Ближнем Востоке. Другой была борьба за объединение европейских государств против Османской империи, которая расширяла границы, постепенно подчинив себе Византию, Болгарию, Сербию, и, наконец, выступила против Венгрии. Понтифики призывали к крестовому походу против турок еще до Флорентийского собора и вплоть до 1690‑х годов, порой выступая в союзе с Венецией и другими католическими странами97. Великий князь московский не попал в начало списка потенциальных союзников: он жил далеко от главного театра военных действий, был плохо известен и, вероятно, слишком слаб, чтобы на него всерьез рассчитывать, но – теоретически – стоил того, чтобы по крайней мере завязать с ним контакт. Или же кто-то решил, что такой контакт стоит усилий. В начале 1461 года греческий солдат по имени Никола Ралли, сражавшийся с турками в Морее от имени Фомы Палеолога, сказал герцогу миланскому, что привез послания для папы Пия II от его «господина повелителя Руси» (dominus despotes Russiae). Записей о том, что содержалось в посланиях, не сохранилось, а Ралли отправился обратно оборонять последние венецианские крепости в Морее, где, видимо, вскоре умер. Ни один русский источник не подтверждает этой истории, так что, возможно, Ралли был мошенником, пытавшимся, как многие другие в те годы, использовать мифические связи на Востоке, чтобы получить награду у западных правителей.

Гонцы или авантюристы наподобие Ралли обращались к понтифику, потому что тот превратился в серьезного международного игрока после окончания внутрицерковных конфликтов и постепенного укрепления Папского государства в Центральной Италии. После возвращения папы Мартина V в Рим в 1420 году понтифики взялись за наведение порядка в Ватикане, остальном Риме и своих владениях. Они расширили свой административный аппарат и усилили контроль над городом и доменом, в значительной степени опираясь на коллегию кардиналов98. Дело не шло гладко, свидетельством чему стал понтификат Евгения IV: ему пришлось провести большую часть правления вне Рима. Однако в понтификат папы Павла II (1464–1471), племянника Евгения IV, процесс уже принес первые плоды99.

Павел II вошел в русскую историю, потому что именно он или по крайней мере его курия устроили брак Зои Палеолог и Ивана III. Не сохранилось документов, проиллюстрировавших бы принятие решения с той или другой стороны, однако хронологическая последовательность событий начинается не в Москве, а в Риме. Упоминаний в русских летописях или других русских документов нет до 1469 года. Первая жена Ивана, Мария Борисовна Тверская, умерла 22 апреля 1467 года в возрасте двадцати пяти лет100. Она была замужем за Иваном с 1452 года, а в 1458 году родила сына, Ивана Ивановича, который, соответственно, стал наследником престола. Поскольку мальчику было всего девять лет на момент смерти матери, Иван III, естественно, мог пожелать найти новую жену, чтобы гарантировать наследование престола, но нет никакой информации о его планах жениться опять.

Известно, однако, что в июне 1468 года папская курия выплатила деньги двум гонцам из Москвы, прибывшим с посланием от Джана Батисты делла Вольпе, главы денежного двора Ивана III и, как мы знаем, уроженца Виченцы на венецианской терраферме. Содержание послания нам не известно. Если в нем говорилось о браке, то папский престол был очевидным адресатом, ведь Зоя жила в Риме как подопечная папы. Павел II был венецианцем, поэтому возможно также, что происхождение облегчило для Вольпе контакт с курией. В 1451–1464 годах будущий папа, тогда кардинал Пьетро Барбо, был епископом Виченцы101. К 1459 году уроженец этого города Джан Батиста делла Вольпе уже находился в столице Руси. Тогда его племянница Анджела составила завещание, назначив свою мать душеприказчицей в отношении части имущества, которое должно было перейти дяде Джану Батисте, «когда он вернется из Руси» или отправит представителя получить наследство102. 9 июня 1468 года папский казначей выплатил двадцать четыре дуката гонцам, прибывшим от делла Вольпе из Москвы, – Никколо Джисларди и греку по имени Георгий103. Пирлинг отождествил грека Георгия с Юрием Траханиотом, который позднее приехал в Москву с Софьей104. Сохранившийся источник – запись расходов, и в нем ничего не говорится о миссии прибывших или содержании послания. Папская курия всего лишь компенсировала Джисларди и Георгию дорожные расходы. Следующей весной Вольпе, Джисларди и грек Юрий были вовлечены в устройство брачного предложения для Ивана III.

Русские летописи свидетельствуют, что 11 февраля 1469 года «грек Юрий» прибыл к великому князю Ивану с предложением от кардинала Виссариона (так он обозначен) жениться на «православной христианке Софье», дочери Фомы Палеолога. Виссарион якобы написал, что она не желала принимать «латинство». Софья – это, конечно же, Зоя, которая после смерти их отца в изгнании в 1465 году жила в Риме вместе с двумя братьями. Все они были подопечными папского престола, жившими под надзором Виссариона. Затем в Москву прибыли Карло делла Вольпе («старший брат Ивана Франка, московского денежника») и Антонио Джисларди (племянник делла Вольпе), и Иван обсудил план с ними. Великий князь одобрил его и решил послать их в Рим. Джан Батиста делла Вольпе выехал из Москвы 20 марта и отправился на встречу с папой и кардиналом Виссарионом. Папа согласился на брак, но попросил, чтобы невесту сопровождали в Москву русские бояре. Он также дал делла Вольпе охранную грамоту, действительную два года во всех землях, подчинявшихся понтифику. Таковы сообщения русских летописей105. Они совпадают с информацией из итальянских источников, за исключением двух деталей: имени Джисларди и религии Зои. Что касается Джисларди, Пирлинг просто решил, что два имени относятся к одному человеку, но не объяснил ошибку. Зою же летописи называют православной и именуют Софьей, но не объясняют, почему кардинал Виссарион восхвалял ее за преданность этой вере. Они также не напоминают читателю о роли, которую Виссарион играл на Флорентийском соборе, хотя он и упомянут в русских повестях о соборе106. Вполне вероятно, что именно Виссариона в Риме назначили ответственным за брачные переговоры, но его предполагаемые утверждения о православии Зои неправдоподобны и, как вскоре станет очевидно, противоречат другим римским источникам.

О мотивации Павла II можно лишь строить предположения. Основной нарративный источник, посвященный его понтификату, – жизнеописание папы, составленное Гаспаре да Верона и Микеле Каненси, – ничего не говорит о Руси, но сообщает, что самыми влиятельными кардиналами были Марко Барбо, кардинал-епископ Виченцы и племянник папы, и Виссарион. О Марко Барбо биографы писали: Павел «использовал старания кардинала Марко Барбо, чтобы разобраться в делах и вести их… В сложных вопросах [он использовал] энергию и мудрость Виссариона». Еще два кардинала занимались юридическими вопросами, однако Барбо и Виссарион, видимо, пользовались наибольшим влиянием107. Стоило ожидать, что именно Виссарион будет играть главную роль в устройстве брака Зои, как ее опекун и как влиятельный человек в курии Павла II. Тот факт, что итальянцы в Москве были уроженцами Виченцы, епископом которой был Марко Барбо, оказалось совпадением, но совпадением полезным. В биографии немного говорится о внешней политике папы. О Палеологах говорится лишь, что Павел платил триста золотых монет в месяц детям Фомы Палеолога, «который привез в Рим голову св. Андрея», и перечисляет детей – Андрей, Мануил «и их сестра». Сестра была только одна – Зоя, и ее даже не назвали по имени108.

Общий контекст политики Павла II на востоке более или менее понятен. Подобно предшественнику, Пию II, Павел был сильно обеспокоен расширением Османской империи на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Падение Константинополя и Пелопоннеса сделало ситуацию особенно опасной. В 1470 году Венеция потеряла Эвбею (Негропонт), но удержала Крит и в 1475 году приобрела Кипр. Среди островов Эгейского моря только генуэзский Хиос, Родос и маленькое герцогство Наксос оставались под управлением (западных) христиан. Генуя удерживала Каффу в Крыму до 1475 года. На материке южнее Дуная почти все было подвластно туркам, так как Сербия и Босния к 1463 году стали турецкой территорией. Только Венгрия в XV веке с переменным успехом отбивалась от турок. Единственная попытка организовать крестовый поход из Венгрии в 1444 году закончилась поражением под Варной. Таким образом, главными союзниками папского престола были Венеция, Венгрия и, до определенного предела, Генуя. Проблема заключалась в том, чтобы найти союзника для сдерживания мощи Османской империи, а большая часть стран, не имевших с ней общей границы, были не слишком в этом заинтересованы. Поэтому союзников приходилось искать в дальних странах – например, Узун Хасана, правителя государства Ак-коюнлу в Иране, или в новом русском государстве, которое Иван III строил в Москве109.

Какими бы ни были изначальные мотивы Павла II, после 1468 года он продолжил контакты. 14 октября 1470 года он отправил послание королю польскому Казимиру с просьбой позволить русским послам пересечь его страну на пути в Рим110. В какой-то момент в 1471 году венецианцы, похоже, отправили в Москву Джованни Баттисту Тревизана, чтобы обсудить возможность союза против турок, и с ним приехал Антонио Джисларди от папы Павла. Оба они прибыли 10 сентября111. Тревизан установил контакт с Вольпе, который сказал ему, что займется его делом. Венецианцы разгневались, когда Вольпе весной 1472 года вернулся в Италию, оставив Тревизана в Москве. Вольпе возглавил посольство, которое Иван III 16 января 1472 года отправил за Зоей с письмами папе Павлу и Виссариону. Русские летописи сообщают: в пути послы узнали, что папа Павел умер, а нового папу зовут Каллист. Позднее они узнали, что новым папой стал Сикст, и поменяли имя в своих грамотах112. По пути в Рим Вольпе встретился с Виссарионом в Болонье, и кардинал написал городу Сиене, Эрколе д’Эсте, маркизу феррарскому, и другим, что устройство брака – его забота, так как его долг – позаботиться о греческих изгнанниках113. Вольпе и его спутники прибыли в Рим в мае. Самое полное описание их пребывания там и свадьбы содержится в консисторском дневнике кардинала Джакопо Амманати-Пикколомини, который сто́ит рассмотреть отдельно. Есть и другие источники. Итальянские источники, упоминающие брак Зои, удивительно многочисленны, учитывая, что он едва ли был важнейшим событием в истории папского престола или города Рима и что сохранность источников в Италии XV века неравномерна – их много в одних сферах и недостаточно в других. На свадьбе присутствовала Клариче де Медичи, урожденная Орсини – молодая жена Лоренцо Медичи, находившаяся тогда в Риме. Вместе с ней был Луиджи Пульчи, позднее прославившийся как автор «Большого Морганта» (1483). Он оставил юмористическое описание Зои, некрасивой и очень толстой: «норчийский окорок, гора жира». Неясно, говорит ли этот комментарий больше о Зое или о самом Пульчи, известном своими пародиями114. Послы Галеаццо Мария Сфорцы, герцога миланского, сообщили о первом приеме в мае, а также о прощальной аудиенции, состоявшейся 21 июня 1472 года115. Другие ватиканские источники добавляют детали, которые подтверждают общий ход событий и расписывают выплаты, сделанные папской курией Зое и русскому посольству для покрытия расходов и приобретения подарков невесте116.

Выбор супруги

Итальянские источники позволяют ответить на два важных и взаимосвязанных вопроса. Когда (и почему) в Риме приняли решение о браке и какой религии придерживалась невеста? Ответ на первый вопрос находится в письмах Виссариона и в дневнике кардинала Амманати.

Ни в одном из сохранившихся документов кардинала Виссариона за 1468–1471 годы не упоминается брачное предложение. Известны письма от мая 1472 года, периода, когда русское посольство приближалось к Риму, но они очень краткие. Виссарион ездил во Францию с миссией от папы Павла II и встретил русских послов, когда оказался в Болонье. Он написал властям Сиены, что встретил посла «великого правителя Руси» со свитой, которые направлялись в Рим, «чтобы жениться на племяннице императора греков от имени своего господина» («ut nepotem imperatoris Graecorum pro domino suo desponsaret»). Другими словами, соглашение уже было достигнуто и никаких сомнений насчет него не было: посол должен был жениться на племяннице греческого императора от имени своего господина и повелителя. Кардинал просил сиенцев хорошо принять посольство, если на обратном пути в Москву с невестой оно окажется у них, поскольку всегда стремился позаботиться об отпрысках греческих принцев, проявляя мягкость и благоволение117. Из письма следует, что соглашение было достигнуто в Москве предыдущим летом (1471 года), когда там был Вольпе. Виссарион был важной фигурой среди восемнадцати кардиналов курии Павла II и после смерти последнего стал одним из возможных кандидатов в понтифики. Однако вместо него выбор курии пал на Франческо делла Ровере, принявшего имя Сикст IV. Новый папа оказался очень настойчивым в своих политических делах, однако нет свидетельств того, что в вопросе о браке он расходился во мнении со своим покровителем, Павлом II. Сикст получил кардинальскую шапку в 1467 году и с того времени оставался влиятельной фигурой, хотя и не в такой степени, как Виссарион. Он принадлежал к тому же кругу интеллектуалов, что и греческий прелат, хотя и не входил в число близких к тому людей. Сикста IV связывали дружеские отношения и с кардиналом Амманати118. Проблемы, начавшиеся после прибытия русского посольства, вряд ли проистекали из изменения политического курса.

Если Виссарион был уверен, что брачный договор уже согласован, то дневник Амманати создает несколько другое впечатление. Записки кардинала Амманати указывают на сомнения и дискуссии, но чтобы понять смысл его рассказа, необходимо внимательно рассмотреть сам документ. В значительной части проблема заключается в том, что Пирлинг, чей труд до сих пор был основным источником описания событий для ученых, использовал изданный Лодовико Муратори в 1723 году том 23 «Историописателей Италии» («Rerum italicarum scriptores»), памятник мысли XVIII века, имевший, однако, существенный недостаток119. Муратори использовал рукопись, в которой дневник кардинала Амманати был помещен перед «Римским дневником» («Diarium Romanum») куриального чиновника Джакопо Герарди да Вольтерра, чью фамилию он тоже передал неверно. Муратори, как первые антикварии, думал, что это Маффеи. Пирлинг счел большую часть рассказа не относящейся к делу, как он его понял, но объяснил расхождение ошибками плохо информированного секретаря Маффеи120. После публикации работы Пирлинга итальянские ученые взялись за переиздание текстов, обнаруженных Муратори, применяя более современные исследовательские методы, и сделали открытие: другие рукописи, содержавшие историю Герарди, кроме той, что использовал Муратори, не включали записи за 1472–1479 годы. Рассказ об этих годах изначально был отдельной работой, которую добавили к труду Герарди только в рукописи Муратори. Содержание рассказа указывает на кардинала Амманати как на автора текста, охватывавшего ранний период. Два сочинения были совсем разными. Оба были составлены на латыни, но Герарди написал живую, наполненную сплетнями историю событий начиная с 1480 года, причем многие из них были хорошо известны как в Риме, так и во многих итальянских городах121. Другой, более ранний текст, дневник, представлял собой источник из ближнего круга, описывавший действия и дискуссии папы и кардиналов, а также некоторые другие тесно связанные события. Издатель обоих текстов Энрико Карузи сумел указать в качестве автора Амманати как влиятельную фигуру среди кардиналов122. Как отметил Карузи, дневник Амманати напоминает современные секретарские заметки о работе правительственной комиссии или заседании парламента. Кардинал Амманати записывал появление в папской консистории послов и их миссии с кратким резюме дискуссий. Первая заметка о посольстве Вольпе из Москвы посвящена его прибытию 22/24 мая и включает отметку о том, что послов разместили на холме Монте-Марио к северу от Ватикана. Согласно Амманати, задержка с приемом возникла в результате споров о религии русских. «Некоторые» не знали точно, какая она. Кардиналы решили принять брачное предложение, почтить послов и провести венчание в базилике Св. Петра. Состоялась и дискуссия, причем в пользу решения были «приведены доводы» («allatae rationes»): русский князь признал решения Флорентийского собора и больше не принимает митрополита из Константинополя. Последнее, несомненно, было верно, но вот первое – некорректно. О вере послов следовало осведомиться, однако даже если бы выяснилось, что русские – еретики, этот факт не сделал бы брак недействительным («coniugia… irrita») и в любом случае почести и доброта скорее привели бы заблудших чад в лоно матери-церкви123. Теперь события могли идти своим чередом.