Сибирские сказы

— Владей, Володей!

На деньги те парень коня, корову купил, дом выстроил. Торгованова дочка было к нему прилащивалась, да он уж с какой-то таёжной заимки девку хорошу высватал, вскоре и обвенчались.

А на охоте-то не бывал более — удачи не было. Только каждую осень, в покров, на всю ночь с женой в тайгу убредали, и так до самой смерти своей. Старики сказывали:

— Это они на Горностаеву гору, на поклон лесу ходили.

ПЕРЕЛЕСНИК

Места у нас глухие, таёжные, а на пустошах али прогалинах, говорят, старика встречали, и звали его Перелесник.

Закрутит змейкой ветер на одном месте, воронкой в землю въедается, пыль, хвою опавшую столбом поднимает, а в пыли старик косматый в лохмотьях, борода клочьями: прыгает, в глаза, в рот пылью бросает, хохочет жутко. Покрутит, повертит, а выдохнется — оставит. Но случись зимой — шутки плохи. Собьёшься с дороги, сядешь на корточки — снегом окутает и убежит, сугроб лишь останется.

Добрых людей Перелесник, говорят, не трогал, а злых близко не подпускал, берёг свои таёжные места от лихости.

Жил на таёжной заимке мужик Савватей с женой и дочерью Ариной. В село не хотел селиться. Здесь лучше: на полянах пашня богатая, в тайге охотиться можно. За нелюдимость-то Савватея и не любили, байбаком звали, а про жену с дочерью чего только не наговаривали: будто детей они крадут, на скот хворь напускают. Арина красива была, у многих глаза на неё загорались, но без толку. Который отправится к ней ясным соколом, а вернётся петухом ощипанным. Вот и наговаривает, будто Перелесник не подпустил…

Прослышал про Аринину красу купчина-богач, до молоденьких большой охотник. Поехал глянуть, да на пути вдруг ветер поднялся, закрутил перед лошадиными мордами, те и понесли. Таратайка опрокинулась, купчина чуть живой остался и с тех пор зарёкся к заимке ездить.

А купец богатый, хозяйство громадное. Своих работников не хватало — сговорился за взятку с начальством тюремным. Выделили ему каторжанинов, платить им вовсе не надо, корми только. Вот и попал к нему парень из рабочих. Андреем звали, за бунт в Сибирь сосланный.

Бойкий, из тюрьмы сколь раз убегал, да только ловили его, а он всё думает, как из неволи выбраться… Как-то приехал к купцу по делам начальник тюремный, и так случилось — перед обратной дорогой кучер его занедужил. А ехать надо срочно. Самому лень на козлах трястись, решил каторжанина за вожжи посадить, а чтоб не сбежал, к таратайке цепью велел приковать. Выбор на Андрея пал…

День выдался жаркий. С начальника пот ручьём, только успевает шею платком утирать. Решил на заимку к Савватею заехать, воды испить. Подъехали. Савватей на крыльцо вышел, а начальник кричит:

— Воды быстрее давай!

Савватей на Арину глянул, та ковш принесла. Выпил начальник половину, смотрит на кучера искоса. Тот сухие губы облизывает, слюну глотает, руку за ковшом протянул. Но начальник тюремный вылил воду на землю и расхохотался по-дикому. Андрей зубы стиснул, желваки на скулах перекатываются. А у Арины сердце трепещет от жалости: подняла смело голову, свела брови собольи, глаза чёрные словно угли горят. Тут начальник и примолк — никогда такой не видал красавицы. Расплылся в улыбке, с таратайки сполз — и к Арине, но та повела плечом, отошла в сторону. Тогда начальник к Савватею обратился за какой-то безделицей, лишь бы время потянуть да про Арину поболе вызнать. А она в это время успела воды принести, дала Андрею напиться, а увидела цепь — воскликнула:

— Словно пса, на цепи держат!

И сунула украдкой напильник. Тут начальник подошёл, глазёнками Арину сверлит, протянул руки, но та отскочила.

Что ж это, милая, боишься меня али брезгуешь? — проворчал тот. — Ить я охвицер! От царя чин полученный!

Какой офицер?! — ответила Арина смело. — Тюремщик! Душегуб! Людей, словно собак, на цепи держишь!

И пошла. А на том месте, где стояла, вдруг ветер пыль закрутил. Начальник испугался, в таратайку прыгнул. А ветер ещё сильней. Тот кричит:

— Гони быстрей!

Взглянул Андрей на Арину в последний раз, но получил плетью по спине:

— Гони!!!

Приехал начальник домой, но из головы не идёт: «Что ж это я — девчонки оробел. А красивая!» Который день Арина перед глазами стоит. Поглядеть на неё охота. Не вытерпел, в конце осени собрался ехать. Посадил Андрея опять кучером, двух солдат из охраны в таратайку прихватил для спокойствия. Вернулся в село, купца спрашивает:

— Что за дивчина у вас на заимке?

Но тот руками замахал:

— Что ты, там место нечистое. Я сам жизни чуть не лишился!

Но начальник тюремный хорохорится:

— Чего нам бояться? Я вон каких молодцов захватил, да ты с урядником — вот нас и пятеро!

Налил купец по рюмке для храбрости… Вышли на крыльцо, глядят — Андрея на козлах нет, лишь концы цепи с таратайки свисают. Кинулись по селу искать. Без толку. Выскочили на окраину, вдалеке беглеца увидели. И — за ним. Вот-вот догонят. Вдруг померкло всё, снег повалил, ветер подул, закрутил со свистом. Дальше носа ничего не видно. А ветер знай крутит. И хохочет над головами кто-то жутким голосом и пригоршнями снег в лицо кидает. Перепугались купец с начальником, повернули обратно, на том погоня и кончилась. В это время Арина в горнице отца с матерью из тайги поджидала. Сидит, в окошко поглядывает. Вдруг видит — снег повалил, ветер поднялся, закрутил хлопьями. И на душе тревожно стало: «Неужто с батюшкой, с матушкой что приключилось?»

Но тут же подумала: «Не из таковых они, чтоб испугаться бурана».

Но сердце пуще ноет, и совсем Арина встревожилась. Вдруг в окно постучал кто-то. Выскочила она на крыльцо и обомлела: под окном Андрей лежит, на ногах концы цепей. Подбежала, обхватила руками, внесла в избу, обогрела, отваром целебным напоила, на тёплую печь уложила.

Вскоре Савватей с женой вернулись, снегом запорошенные.

— Ну и погодка! — крякнул Савватей, отряхиваясь. — Видать, Перелесник над кем-то балует.

Глянул на печь и руками развел: «Вот оно что!»

…Андрей на печи в беспамятстве долго лежал, бородой оброс, но Арина не отходила, выхаживала. Очнулся он: Арина сидит рядом, улыбается ласково.

Подала чашку с отваром. Выпил Андрей, вскоре силу почувствовал, слез с печи, отцу с матерью поклонился. Ну а те довольные, что всё обошлось. На стол собирают…

Зажил с тех пор Андрей в новой семье. По хозяйству помогал: дрова рубил, воду носил. С Ариной у них всё сговорено — к весне свадьбу сыграют. Да прознал про Андрея какой-то лиходей, донёс уряднику. Вызвали солдат ловить беглого, а с ними начальник тюремный заявился.

Поутру отправились. Подошли, в ворота стучат. Пока мать-старуха ворота отворяла да собак унимала, Арина собрала Андрея быстро, Савватей лыжи свои отдал, указал, как в лесу найти балаганчик охотничий…

Ворвалась погоня, словно волки рычат, двор осмотрели, дом облазили, перебили всё, переломали, хотели рукой махнуть, да урядник свежую лыжню приметил. И — по следу…

Вот уж к лесу подошли, да вдруг ветер закрутил, с ног сшибает, снегом окутывает, и хохочет над головой кто-то. Прикрыли тюремный начальник и урядник лица руками, присели в сугроб, а Перелесник знай их снегом окутывает, руки-ноги сковывает. И уж не хохот, а вой дикий над полем, над тайгой раздаётся. И вдруг стихло всё, поле и тайга снегом покрыты, а у леса два сугроба образовались, меж них солдаты бегают, руками размахивают. Разгребли они сугробы, а в них урядник и начальник тюремный сидят скрюченные, замёрзли совсем.

Отсиделся Андрей в тайге до весны, а там Арина пошла его проведать. На большую поляну вышла. Андрей издалека увидел её, навстречу заторопился.

Вдруг ветер поднялся, перед глазами опавшую хвою и листья столбом крутит, а внутри старик косматый озорно прыгает, хохочет весело и, будто петух крыльями, руками по бокам себя хлопает. И чем ближе Андрей с Ариной друг к другу подходят, тем ветер слабей становится. Вот уж столбик совсем маленький, крутит у ног, в землю уходит и… пропал, а над головой крыльями кто-то захлопал. Андрей вверх поглядел, ничего не увидел, обнял Арину, и пошли они домой. Только слышали, будто хохотал кто-то вслед, да крыльями хлопал.

БРАТЬЯ-МЕЛЬНИКИ

В белой тайге монастырь кержацкий стоял. Потому и деревня, что рядом была, Монастырской звалась. Монахи на Тое-реке мельницу водяную держали. Сытно жили: мужики семи деревень у них зерно мололи, пятую долю за помол отдавали. А куда денешься? Другой мельницы на тридцать вёрст окрест не сыщешь. А за морем, как известно, телушка — полушка, да перевоз — рупь!

Как-то приехали в деревню на жительство два брата: Филипп да Никифор. Сметливые были, в работе истовые. Отвела им община гарь — кругом пни да коряги обугленные. Говорили: «С такой делянкой и лешему в три года не справиться!» Глядь, а братья к осени три десятины ржи посеяли! Ладный урожай вырастили — сам-десять собрали. Урожай-то ладный, да едоков в каждой избе по десять ртов. А тут святым отцам отдай за помол чуть не четверть. Ну и решили свою поставить мельницу. Повыше монастырской мукомольни, прямо за перекатом у омута приглядели местечко. И мужикам объявили:

— Кто помогать будет, тому и помол бесплатный.

Мужики вроде не отказывались — общими силами куда легче. Но кой-кто рукой сокрушенно махнул:

— Водяной на реке две мельницы не потерпит. Не одни вы такие умники. До вас Сидор Саврасов строить надумал, как раз у омута: лес заготовил, из городу жернова привезти уж хотел, да как-то пришел, глядит — доски с брёвнами в речку сброшены, которые прибило к берегу, которые водой унесло. Сидор кой-какие брёвешки выловил — на другой день опять всё разбросано. Вот вечером и сел караулить. Баба его долго ждала, а как за полночь перевалило, Сидор в избу вбежал. Мокрый да побитый весь. Саврасиха потом рассказывала, будто чертей он встретил. Страху-то натерпелся: в воде топили, палками колотили — чуть не до смерти замучили. И наказ дали, чтоб съезжал с этих мест поскорее. Вскоре и впрямь неведомо куда с семьёю уехал.

С тех пор в деревне про меленку не вспоминали: не то что строить — думать боялись. К монастырским зерно возили.

Братья мужиков выслушали, руками развели и говорят:

— Что ж, строить одни будем, но поднимем ли?

Мужики настороженно на братьев поглядывают, выжидают будто. А Никифор-то и говорит:

— Беда Сидора в том и была, что один за непосильное взялся. На муравейник-то гляньте: кто песчинку, кто соломинку тащит, а скопом каку кучищу нагребут!

Тут мужики зашумели: правду, мол, братья толкуют, возьмемся миром за дело! Однако про водяного с опаскою вспомнили, да братья рукой махнули:

— С водяным сами уладимся, на то мы и мельники!

Принесли со двора курицу, что раньше на суп приглядели, да на берегу, при народе, отсекли ей голову. Кровью реку окропили и подмигнули с усмешкою:

— Получил своё водяной, беспокоить не будет

Мужики за топоры и взялись. А монастырские узнали, что община мельницу строит, всполошились. Двое из них, отец Овдоким да отец Гавриил, к омутку зачастили. Сами будто рыбу ловить, а укараулят, когда братья уйдут, мужикам нашептывают:

— Напомнит водяной о себе, не лучше ли пойти на поклон к настоятелю. Он-то, поди, смилуется, разрешит монастырской меленкой пользоваться.

Но мужики братьев держат сторону, а кто прямо отрезал:

— Дорого больно ваши помолы обходятся, свою выстроим…

Не заметили, как лето к осени повернуло. Мужики с братьями до ночи работали. А как-то ушли все поране, к жатве на завтрашний день приготовиться, один Гераська Смокотухин остался. Жидковат был для тяжёлой работы, по мелочам пособлял: бревно остругает али гвозди прямит. Так и в этот раз, покрутился и к тёмну закончил дела. Идти уж хотел, да слышит — на другом берегу в кустах заухало, в воду плюхнулся кто-то, взвыл диким голосом.

«Страхи каки! — закрестился Гераська. — Черти, видать, просыпаются!» Присел на корточки. А на другом берегу-то из темноты лесной двое в белом выскочили и через плотину к мельнице с воплями побежали. Гераська тут не раздумывал, вприпрыжку в деревню побёг.

Братья сено в то время на стайку метали, увидели — по улице Гераська будто ошалелый бежит, кричит что-то и прямо к их двору заворачивает. Братья Гераську кое-как успокоили, тот и рассказал, будто видел, как черти утопленника гоняли по берегу и его самого чуть в омут не уволокли. Тут и мужики соседские подошли, тоже Гераську выслушали. Хоть и не всякий поверил ему, однако к мельнице все побегли. А как прибежали, глядят — у мельницы окна выбиты, двери высажены, и ось у жерновов перепилена. Кой-кто и задумался: «Неужто и вправду водяной пакостит?»

Только братья сразу смекнули, чьих рук дело, хотели мужикам объявить, да удержались: «Монахи-то отопрутся, не пойман — не вор. Время придёт — проучим их».

А мужики затылки почесывают:

— Зерно где молоть? Лето на исходе, жатва пришла, а там молотьба да помол!

А кто победней, голову обхватил:

— Монастырские с помола теперь половину стребуют!

А братья оглядели, что сломано, и говорят:

— Чего охаем без толку, чинить надобно!

Впряглись, починили мельницу. Филипп с Никифором по ночам её караулили. А как обмолот прошёл, заприметили — монахи Овдоким с Гавриилом на омуток опять зачастили. Братья мужикам и говорят:

— Неспроста подле крутятся. Смекнули теперь, кто мельницу-то ломал? Проучим пакостников!

И уговорились объявить на деревне, да так, чтоб до монастырских слух долетел, будто братья с мужиками в город уедут на ярмарку. Сами с вечера лица в саже измазали, в прибрежные кусты забрались, а Филипп у плотины затаился наряженный.

Как стемнело, глядят — через плотину с другого берега двое к мельнице пробираются, мешки, чем-то полные, под мышкой несут. Подошли, из мешков солому вытряхнули, углы у мельницы обложили и подожгли. Тут Никифор с мужиками из кустов выскочили, а из-за плотины в тулупе овчинном, шерстью кверху вывернутом, Филипп вылазит. На голове котелок дырявый — ну прямо чёрт из омута. Огонь загасили, тех двоих окружили. А это святые отцы Овдоким с Гавриилом оказались. На колени пали и крестятся: в темноте, видать, и вправду мужиков с Никифором за чертей, Филиппа за водяного приняли. А тот кричит зычным голосом:

— В воду! В воду их, окаянных!

Мужики и потащили монахов к реке, разок-другой окунули, потом рясы сорвали да к дереву их привязали. Сами кружным путём в деревню ушли.

Поутру люди приходят зерно молоть, глядят — монахи в одном исподнем к осине привязаны. Трясутся от холода, а у мельницы кучами солома обгорелая. Отвязали монахов, спрашивают:

— Как попали сюда да почему солома кругом обгорелая?

Те и покаялись, мол, приказ от настоятеля был спалить мужицкую мельницу, да водяной, вишь, не позволил.

Приволокли мужики монахов-то в монастырь, настоятеля спрашивают:

— Ответствуй, святой отец, неужто чертям молиться теперь, а не вашей богородице пречистой?

Тот сначала-то кричать принялся, дескать, за богохульство ответ держать будете. А мужики своё:

— Коли водяной мельницу от твоих посланцев спасает, кому вера?

Настоятелю и отвечать нечего, на Овдокима с Гавриилом всё свалил, дескать, об их делах ведать не ведал, слыхом не слыхивал, по своему усмотрению пакостили, за то будут наказаны — на покаяние в тайгу, в дальний скит отошлю.

Пришлось мужикам рукою махнуть, отговорился настоятель-то. Но сытная жизнь для монахов кончилась — мужицкое зерно на общинные жернова потекло. Потому и мукомольня монастырская стала. Настоятель шибко злобствовал, даже Филиппа с Никифором предал анафеме; потом монахов к мужикам подсылал, чтоб те хлеб на монастырь жертвовали. Однако мужики сопели, кряхтели да кукишем монахов и провожали — зимой, дескать, молитесь, а по весне за соху беритесь. Пришлось монастырским на другой год пни корчевать да землю пахать.

А мужицкая меленка долго еще стояла, хлеб всей деревне молола, и братья, Филипп с Никифором, при ней робили. Люди на Тое-реке по сей день их добром поминают.

ДАРЬИНЫ УХАЖЁРЫ

А вы не слыхивали, как баба с чертями дружбу водила? Врали люди аль правду баяли, не знаю, но есть такой сказ.

Жил на селе Митроха Пыряев. Невелик, щупловат, а жена — красавица: белолица, полногруда, Дарьей звали. Парни-то, как девкой была, шибко подле неё увивались. А вот ведь — Митроху выбрала. Дарья сызмальства в работе удачлива: в лесу грибов али ягод больше всех набирала, в реке рыбу покрупней, чем мужики, корчагой вылавливала. Бабы и нашёптывали:

— Красотой своей чертям приглянулась!

Дарья-то в девках смешлива была, не отнекивалась, а про неё всяки небылицы плели.

Пошла однажды в лес, чует — лешак за бока щиплет. Обернулась, перекрестила — отстал. Али того смешней: на реке бельё полоскала, из воды харя высунулась — чмок в губы. Сплюнула. Бельё с мостков переложить хотела в ведро, глянула, а оно… рыбой полнёхонько: и карась, и налим, даже стерлядь востроносая.

Парни после таких выдумок давай почесываться:

— С Дарьей связываться — дело опасное!

А Митроха-то похитрей — углядел в глазах у неё лукавинку, понял всё: «От такой-то отказываться — дураком быть!» И посватался простофилям на зависть. Славно зажили молодые. Да только вскорости в нашу волость писаря поставили нового. Панкратом звали. Худющий, вреднющий, и волосы до плеч. Долговолосым за это кликали. Углядел Дарью, понравилась. А время пришло набор на царёву службу справлять. Писарь с начальством уладил, и забрали Митроху в солдаты.

Дарья с дитём на руках одна, от скуки-то иной раз на вечёрку придет, а Долговолосый тут как тут. Она и не стала ходить. А Панкрат на улице встретит, до дому на глазах у соседей плетётся. А в безлюдном месте, где скараулит, начнёт приставать.

Терпела Дарья, терпела, решила к колдунье-старухе сходить. Бабка та привадить али отвадить кого мастерица была. Девки к ней бегали — говорят, помогало. Вот Дарья у старухи-то и расплакалась:

— Другим красота в радость, а мне — горе!

Бабка головой покачала:

— С Долговолосым связываться — невесёлое дело. Да тут же ухмыльнулась:

— Только не след тебе, молодка, Панкрата бояться, коли водяной с лешим у тебя в ухажерах.

Дарья-то отмахнулась:

— Выдумки всё!

Да старуха в упор глянула:

— В каждой выдумке правда есть! — и рассмеялась. — Мы чертей к себе приспособим, помогут от Панкрата избавиться. С ними только уговорись.

И научила бабу, как быть.

Идёт Дарья от старухи, а Долговолосый уже на улице поджидает. Дарья ему подмигнула и говорит:

— Приходи ко мне в полночь!

Долговолосый аж рот раскрыл и отстал с полдороги. А Дарья пошла на реку. Только на берег вышла, из воды, будто кочка, голова лохматая высунулась. Дарья и говорит, как старуха подучивала:

— Приходи, водяной, к моему двору в полночь. Ждать буду, а чтоб не догадался никто, лужей у двора обернись, я тебе знак подам. Услышишь: «Хрю-хрю!», знай — это я к тебе спешу.

Только сказала — кочка в воду усунулась. У берега забулькало, волна по реке пошла и, будто собака, ноги Дарье лизнула. Вечером Дарья сидит у окошка, видит: мужик-сосед воду из колодца нёс, да так неумело — споткнулся, опрокинул ведро. Чертыхнулся и ушёл, а лужица больше вдруг стала, в огромную лужищу разлилась. Дарья свинью из стайки выпустила, та пятаком повела: «Хрю-хрю». И бегом на улицу. В луже улеглась, барахтается. По луже волны — теплой грязью хавронью окатывают.

Панкрат в это время к Дарье собрался, сапоги дёгтем натёр, волосы причесал, маслом намазал. В зеркало глянул: «Ярой!» Только ко двору подходит, глянь — лужища у ворот. Вброд идти — сапоги жалко, а враз и не перескочить. Углядел валун посреди лужи. «Прыгну-ка я, — думает. — А с валуна прям на сухой берег к воротам».

Разбежался — скакнул на валун.

А это свинья в грязи нежилась. Вскочила с визгом, понеслась прочь. Панкрат в лужу плюхнулся.

Соседи визг услыхали:

— Режут, что ли, свинью-то?

Выглянули: из лужи писарь вылазит, матерно ругается. Ну на смех и подняли.

На другое утро пошла Дарья в лес за грибами, на улице опять писаря встретила:

— Чего ж не пришёл? — подмигнула. — Весь вечер ждала.

Панкрат заморгал глазами, хотел ее приобнять, но увернулась баба, к лесу бегом побежала. Только пришла, чует — за бока щиплет кто-то. Она и говорит:

— Лесовик, лесовик, приходи в вечер ко двору. Как услышишь: «Ме-е-е», знай — это я к тебе спешу на свидание.

Лесовик и отстал, только листья у осин задрожали, будто ветер прошёлся. Чует Дарья, корзина в руках тяжелей стала, глянула, а она земляники полная. Отправилась Дарья обратно в село, а вечером смотрит — у ворот осинка стоит, листьями трепыхает. Дарья козу Машку за ворота выпустила. Коза бородой потрясла: «Ме-е-е». И к осине, листья пощипывает.

А Панкрат от грязи отмылся, штаны новые надел, рубаху с гарусом и к Дарье скорее. Только подходит, а коза как увидела, рога наставила. Панкрат кинулся было в сторону, да коза за штанину его поддела, тот и брыкнулся в пыль. Машка бородой затрясла, опять рога наставила. Еле Панкрат увернулся и припустил домой.

На другой день пошла Дарья в лес, лесовик веткой за косу её ухватил. Дарья и говорит:

— Лесовик, лесовик, я к тебе вышла, да писарь Панкрат нам помешал. Уж и не знаю, как отвадить его.

И почудилось Дарье, будто зашумело, заскрипело вокруг, а ветка косу Дарьину отпустила. И опять у Дарьи корзина ягоды полная.

Пошла Дарья к реке корчагу достать, глянула — на берегу метки нет, придется в воду лезть. Только ступила — за ногу кто-то схватил, кругом пузыри пошли с бульканьем, и слышит:

— Ты пошто от меня убежала?

Дарья и говорит:

— Водяной, водяной, Панкрат долговолосый меня прогнал. Так сапогом пнул, и сейчас бок болит.

Только сказала — ногу-то и отпустило. Корчагу на берег выволокла, а она рыбой полнёхонька.

А Панкрат всё думает: как Дарью укараулить. Решил ночью забраться. Как уснуло село, он и отправился. Только подходит, глядит — где осина вчера стояла, два огонька сверкнули.

— Батюшки! — ахнул Панкрат: это волк на него глядит, зубы оскалил. Рычит:

— Коли у Дарьиных ворот будешь мотаться, быть тебе худу!

Панкрат тягу с полными портками. Кричит:

— Волк! Волк!

Соседские мужики кто с дубьём, кто с ружьём повыскакивали, к Дарьиным воротам подбежали, глядят — это гнилушки огоньками светятся. Давеча ребятня принесла, поиграли да бросили.

А Панкрат к своему двору прибежал, воды захотел с перепугу испить. Бросил в колодец ведро, а оно обратно не тянется, будто держит кто. Глянул в колодец, а оттуда лапа высунулась, ухватила за космы:

— Это ты мне мешал, Дарью ногами топтал?! — и утянула Панкрата в колодец. Утром только мужики достали, говорили — пьяный был шибко, потому и упал.

А Дарья, сколь лет без мужа была, не бедствовала — из леса грибов да ягод, с реки рыбы всегда приносила. И от людей пошло уважение: как-никак долгонько ждать Митроху пришлось.

И как с царевой службы вернулся он, лучше прежнего зажили.

ЯМЩИЦКИЙ ДЕД

Как-то прослышали мужики — в Иркутском городе икона чудотворная объявилась: с кого хошь любые грехи разом сымает, коли помолиться перед нею усердно да свечку поставить. Подумали мужики и с поклоном к дедушке Еремею направились:

— Поезжай-ка, дедушка, помолись за себя да за нас… Грехов-то за жись нашу тёмную о-хо-хо сколь накопилось! А за старухой твоей приглядим, дровишек али еще чего — всё будет.

Еремей и кивнул согласно. Собрали мужики со всей деревни деньжат на дорогу, по гривеннику с лица, и отправили старика. Тот приехал в Иркутск, нашёл церковь, где икона была чудотворная, свечу алтынную перед ней поставил, отбил поклоны с крестом: за мужиков, за их чад и за себя со старухою; через месяц возвернулся, объявил мужикам:

— Отмолил за всех, как положено. Пущай души ваши будут спокойные.

Ну а те недовольные, в воскресенье к Еремею заявились — обстоятельно, дескать, поведай: как ехал, город Иркутский каков из себя, ну и чудотворная какова?

Старик в это время зипунишко осматривал, углядел на заплате дырку и крякнул с досады:

— Ах ты, елова шишка, и здесь проносился!

Потом отбросил его, стал рассказывать: про икону, как слёзы у богородицы из очей текли; город Иркутск описал — большой город-то, не чета деревушке нашей — и вдруг просиял, будто приятное вспомнил:

— А и хороша чугунка-то… Ране сколь месяцов добираться на лошадях приходилось, а нонче в тридцать дён обернулся. Молодым-то меня купцы нанимали обозы стеречь, а потом и сам я извозом занялся. Страху, бывало, натерпишься, пока груз до места доставишь: то пурга, то конокрады, то чаерезы-разбойники; одно спасенье — удаль, винтовка да кони быстрые, ну ещё дед ямщицкий когда выручит. Меня-то не пришлось, а кой-кого наших из беды вызволил…

Тут поперхнулся старик, заморгал глазами: