Сибирские сказы

Владимир Галкин

Сибирские сказы

ЕРЕМЕЕВО СЛОВО

Через тайгу речушка в Обь пробивается — Тоя, и деревенька на ней — Тойская. Кержаки церковь поставили, а потом монастырь основали — Тоя-Монастырской деревню прозвали. В ней старик Еремей Стоеросов жил. Летом землю пахал, зимой короба да корзины плёл. Напилит с осени чурбаков сосновых, по годовому кольцу тонкой лентой дранки наколет, в кипятке подержит, ну и плетёт. Занятие это у нас каждому с малых лет знакомое, только Еремей по-разному плёл: для клубники ведёрком высоким, для малины коробком мелким, корзина и в руках удобна, и для глаз загляденье. Бабы да девки за его работою шибко охотились. А ребятишки вовсе у него пропадали — балагуром слыл, сказочником. Смолоду помотала судьба его по свету: в Барабе у татарина овец пас, за золотом по Алтаю бродил, довелось и ямщиком по тракту кататься, а в городе большом даже в хоре соборном пел. Зачнет рассказывать о том, где бывал, что видал, что от людей знающих слыхивал, — вечера не хватало. Мать какого-нибудь мальчонки придет, зашумит:

— Байки слушает, а поутру не добудишься!

Но другие на нее зашикают:

— Бери, тётка, мальца своего да нам не мешай!

Баба замолчит. Постоит-постоит да присядет в уголке:

— Эвон как складно сказывает!

На другой вечер сама придёт, соседку да мужа с собой приведёт — народу пол-избы набивалось. Верили аль нет, всё же к Еремею всегда с интересом ходили. А то соберутся одни мужики: кто медовухи с собой прихватит, кто сальца кусок — угостят друг друга, потом табачок смолят и толкуют меж собой про хлеб да пашню, про жизнь таёжную. Зимой такие посиделки частенько устраивали, а иной раз Еремеевы байки захотят послушать. Старик руками разводил поперву:

— Да занятны ли они вам?!

Но мужики отвечали в один голос:

— К слову твоему завсегда с уважением, потому как в нём суть наша, мужицкая.

Старику-то лестно — с тех пор и мужикам свои сказки сказывал.

Только однажды сидели так же вот, а с ними Оська Рябов — Рябок по прозвищу. В деревне его недолюбливали — завистливый был и душой ко всему поперек: увидит на вечёрке — девка парня плясать позовёт, он на смех поднимает:

— Гляди-ка! Паранька за Ванькой все каблуки сбила!

Сосед к празднику жене платок с городу привезёт, Рябок по деревне нашептывает:

— Чего Макар Марью выряжает? Всё равно рылом не вышла.

Еремей Оську тоже не жаловал, однако не гнал из избы: пущай слушает. Ну а Рябку завидно, что старик в почёте.

Сидел, сидел да брякнул:

— Враки всё!

— Что всё? — глянули на него.

— Да всё, что сказывал. Он врёт, а мы сидим, рты разинули, уши развесили.

— Так тебя не держит никто, — ответили мужики, — иди подобру-поздорову, другим не мешай.

И на Еремея поглядели: а тот плетёт спокойно корзинку, будто вовсе не слышал. Многие удивились, заговорили промеж себя:

— Гляди-ка — молчит!

— Оробел, поди?

— Гнал бы Рябка Еремей, — чего терпит?

— Срезал, видать, его Оська-то!

Услышал старик, что мужики говорят, нахмурился, посидел-посидел молча, будто думал об чем, потом поднялся — у самого лукавинка в глазах заиграла:

— Завтра байка доскажется, а сегодня мне ещё кой-куда сходить надобно.

И тут же к Рябку обратился, да не просто — с поклоном:

— А вас, Осип Нефедович, особенно жду!

Вышел со двора и пошагал на конец деревни.

…На другой день, к вечеру, собираются мужики к Еремею, и Оська Рябов приплёлся. Глядят — хозяин во дворе короб большущий поставил. Его и спрашивают:

— Чего это, Еремей, устраиваешь?

Тот прищурился, вроде как ухмыльнулся, да и говорит:

— Зайцев буду ловить, чего даром время терять. Заговор прочту — они и наловятся, пока вам байки рассказываю.

Оська голову на тощей шее из тулупа высунул, как петух перед боем, и расхохотался:

— Ну, братцы, умора! Видано ли дело — зайцы к нему прибегут да сами в короб-то и запрыгнут. Совсем Еремей избрехался!

Мужики некоторые уж не вытерпели, старику сказали, чего, мол, зубоскала-то терпишь, гнал бы в шею. А тот подмигнул в ответ только, сам же молчком в короб овса посыпал и к Оське:

— А коли наловлю — поставишь мужикам медовухи ведро?!

Оська сразу голову спрятал, нахохлился, будто воробей на морозе. Теперь мужики над ним потешаются:

— Эй, Оська, душа твоя заячья, чего испугался? Давай слово, бей по рукам!

Оська заморгал глазами: «Как быть?» А мужики подталкивают его, хохочут на всю улицу:

— Ну Оська-Рябок! Ты ж не веришь в Еремеевы заговоры!

Оська и залепетал:

— Я-то не отказываюсь, а Еремей как?

Старик будто ждал того, сказал:

— А я в счёт выигрыша али проигрыша сейчас угощаю

И позвал всех в избу. Мужики заторопились к крыльцу. Еремей собачонку в будку загнал, да и прикрыл дырку:

— Это чтоб не пугала.

Зашли мужики, глядят — стол накрыт, Еремеева старуха по чаркам медовуху разливает. Сели за стол, выпили, раздобрели, балагурят о том о сём, но Оське не сидится на месте, ёрзает, на хозяина поглядывает. А тот гостей угощает и Оське чарку доливать не забывает… Как стемнело на улице, поднялся Еремей:

— Заговор щас прочту! Только чур, не мешайте, а то не подействует.

Пошептал по углам, погасил лампу и снова зажёг. И так три раза. Потом налил всем ещё по чарке, сказал:

— Ну а теперь… глядеть пойдемте.

Вышли мужики, сунулись в короб-то и глаза выпучили:

— Батюшки! Короб зайцев полнёхонек!

Сидят, трясутся, уши прижали. Еремей длинноухих достал да у всех на глазах пустил по улице. То-то они кто в лес, кто в поле стрекача дали. Мужики поохали, поахали, а кой-кто ухмыльнулся в усы, на Еремея хитро поглядел да Оську и давай подталкивать:

— Ставь, Рябок, медовухи ведро — проспорил старику!

Тому деваться некуда — пришлось в тот же вечер всю ораву к себе вести, угощать.

С тех пор Еремею ещё больше вера была — почитай у всех на глазах читал заговор. Но мужики, которые в усы ухмылялись, сказали старику:

— На загадку твою у нас сразу отгадка была — видели, к кому ходил в тот вечер, да уж больно Рябка ущемить хотелось, потому и молчали. Ну и… ведро медовухи упустить не желали.

Посмеялся Еремей с мужиками да тут и рассказал поподробнее, как зайцы в короб попали…

В приятелях у него парень был, Федя Сентябов, не то чтобы охотник заядлый — так, промышлял иногда с ружьишком, да и носил больше для форсу. Сам ямами-ловушками зайцев ловил: петли-то не любил — косоглазые больше калечились, а иногда уходили. Ну вот, по осени на тропе яму большую выроет, зимой прутиками заложит, снегом запорошит, лапой заячьей след отпечатает, а проверит, глядишь — несёт в деревню косоглазых с полдюжины. Еремей и шепнул ему насчёт Оськи Рябка, дескать, слово-то делом закрепить надобно. Федя рад был старику помочь — тоже Рябка не любил. Наловил за ночь десяток зверьков, день у себя продержал, а вечерком, по уговору, пошёл к Еремееву дому. Подождал, пока свет троекратно в избе не погаснет, прокрался во двор да из мешка в короб длинноухих и выпустил.

Вот так дело-то было.

СЕДОЙ МЕДВЕДЬ

С тайги, почитай, полдеревни кормилось, да только не всякий достатком довольный — хапает, рвёт, а все мало. И заслону хитнику1 не было. Одного и побаивались, что Еремей Стоеросов Седому Медведю пожалуется. Знавался, говорят, с ним старик. Увидит кого в неурочное время, крикнет:

— Почто на охоту тащишься — птица на гнездо села?! Вот Седой-то Медведь узнает, будет тебе на орехи!

Мужичонка глаза вытаращит и убежит на свой двор, потому как бывали случаи, узнает про такого медведь, в тайгу боле не пустит. Ночью в деревню войдёт и у избы-то его зарычит по-страшному. Собаки лай поднимут, мужики с ружьями прибегут… а уж нет никого, только на воротах следы от когтей — знак: «Не ходи в тайгу!» А кто пойдёт — случалось, и не ворачивался…

Про Седого Медведя ребятишки у Еремея спрашивали, да он отговаривался:

— В тайгу ходить заробеете.

А вот Феде Сентябову да Клюкину Егорке про медведя поведал…

Как-то по весне пошли ребята тетеревов бить да заплутали. Слышат — недалече топором кто-то тюкает. На вырубку вышли, глядят, Еремей у поваленной сосны сучья обрубает, запарился. Ребята помочь вызвались, мигом стволину очистили, костёр развели, трофеями хвастают, но старик глянул да заворчал:

— Зачем много-то настреляли? Тетёрку вон погубили!

Федя давай оправдываться:

— Нечаянно подстрелили, с лесу не убудет, поди?

— Знамо, не убудет! — поддакнвает Егорка.

— Как это не убудет?! Она бы яичушков нанесла, птенчиков вывела, — помолчал.—Доберётся до вас Седой Медведь!

Ребята и уставились на старика:

— Хто?!

— Хто… Хозяин тайги, говорю, — Седой Медведь!

Ребята притихли, к костру пододвинулись. Еремей же за хворостом отошёл — ночь-то уж над тайгой сгустилась, а как вернулся, котелок с похлёбкой над костром повесил. Федя спросил:

— А почему он в тайге-то хозяин?

Старик подбросил в костер сухих веток и рассудил:

— Кому ж быть, как не медведю? Везде свой хозяин имеется: в небе орёл, в озере щука, в тайге медведь. Он, батюшка, всему лесу хозяин.

Федя с Егоркой в темноту настороженно поглядели да опять спрашивают:

— Правду говоришь? А почему Седым медведя-то кличут?

Старик ухмыльнулся и уж по-доброму протянул.

— О-о-о… не простая это история, рассказывать если, часу не хватит.

Ребята и прилипли: расскажи да расскажи про медведя!

Долго Еремей молчал, потом помешал в котелке варево,

— Ну, слушайте…Много лет назад в нашем селе жила старуха со внучонком. Никиткой его кликали. Годами он вроде вас был — такой же пострел. Не знал ни отца, ни матери. Подобрали мужики на дороге. В корзине лежал, верещал по-заячьи.

Как с ним быть? Призадумались, коли своих у каждого по десятку. Решили отдать одинокой бабке. Та не отказалась, взяла парнишонку, вырастила. Подрос он, поправился. Старуха травы целебные собирала, людей лечила — тем и жила. Но вот сама захворала. Время пришло травку целебную собирать, хворь свою ею снимать. Бабка и Никитку послала. Ему не впервой — собрался скоренько: лапотки обул, пирожка кусочек в тряпочку завернул и убёг.

Идет по тайге Никитка, травку выискивает, а она никак на глаза не попадается. Бродил, бродил, вдруг меж деревьями полянку увидел. Посредине ель стоит высокая, а под ней медведица с медвежонком играют. Медвежонок мать за ухо, за бок цапает, та урчит ласково, детёныша облизывает. Никитка и залюбовался. Медведица, видно, мальчонку не учуяла, вскорости по своим делам ушла в тайгу, малыша одного оставила.

Никитке любопытно, вышел на поляну смело. А медвежонок к нему закосолапил. Подошёл, мордой тычется. Вынул Никитка пирожка кусочек, отломил половину. Медвежонок съел и ещё просит. Отдал он и другую. Наелся медвежонок, встал на задние лапы: играть ему захотелось. Тут Никитка почувствовал, будто сзади кто на него смотрит. Оглянулся и обмер со страху: на кромке поляны медведица стоит. Хотел бежать, да ноги словно ватные, хотел закричать — тоже не может. А медведица подошла, обнюхала, заурчала ласково и лизнула в щёку.

Никитка видит, что обошлась с ним добро, осмелел, ручонкой её погладил и с медвежонком играть принялся. Да и не заметил, как день пролетел. Лишь когда стемнело, опомнился. До села далеко, а на небе уж звёзды повысыпали. Растерялся Никитка, не знает, как ему быть. Тут подошла к нему медведица, села рядышком. Ткнулся Никитка ей в грудь и заплакал. Вдруг сказала она голосом человеческим:

—Погодь, Никитушка, оставь слёзы.

Сама пошла с медвежонком вокруг ели. Раз прошлась, второй, а на третий появилась из-за ели женщина молодая: в сарафане белом шёлковом, а с ней мальчонка, совсем махонький.

Поглядела на Никитку ласково, взяла за руку, повела. Никитка глядит и глазам своим не верит: на поляне стоит терем с резными балконами, а мальчонка смеётся, за руку Никитку в терем тянет.

Женщина Никитку за стол посадила, каши, мёду поставила. Накормила, напоила, о житье-бытье разговор завела. Ну и рассказал Никитка всё без утайки, что не знает ни отца, ни матери, что его мужики нашли. А бабка по доброте душевной взяла, выходила, да сейчас сама захворала — за травкой целебной послала. Только не может он её найти.

Выслушала женщина Никитку и сказала:

—Твоя беда не беда. Будет тебе травка. А сейчас ночь, ложись, спи спокойно…

… Проснулся когда Никитка, глядит — нет никого: ни женщины, ни мальчонки, ни медвежонка, ни медведицы. А у ели нужная ему травка растёт. Набрал полное лукошко и припустил в село. Наварил зелья целебного, дал бабке попить — вроде полегчало, но вскорости опять худо сделалось. И подумала тогда бабка:«Видно, хворь моя — старость, её не излечишь. Дело сделано — жизнь прожита. Смертоньку никто миновать не смог».

А чтоб Никитка не видел, как помирать она станет, услала его опять в тайгу, дескать, ещё травки собрать надобно.

Ушёл Никитка, да только не нашёл он ни ели, ни той полянки. Пришлось с пустыми руками в село вернуться.

Увидели его ребятишки соседские, закричали:

— Зря, Никитка, ходил в тайгу. Бабка твоя ночью преставилась…

Погоревал он, но делать нечего — стал один в избушке жить. А чтобы кормиться чем было, и занялся бабкиным помыслом — она его многому научила.

Вот идет однажды по тайге — травку собирает. Вдруг лай собачий совсем близко услышал. Побежал в ту сторону, откуда лай доносился, и… выскочил на знакомую поляну. Глядит — два огромных пса у ели прыгают, на ней медвежонок сидит махонький. Уцепился за ветки, ревёт жалостно — вот-вот сорвётся.

Схватил Никитка палку, стал собак отгонять. Да где малышу с двумя большущими псами сладить. Плохо бы ему пришлось, но тут медведица из-за кустов выскочила. Псы хвосты поджали, понеслись прочь. Никитка взял на руки медвежонка, на землю поставил. Медведица сказала голосом человеческим:

— Спасибо тебе, Никитушка, что сына из беды вызволил.

Сама взяла медвежонка и пошла вокруг ели. Раз прошлаь, второй, а на третий вышла из-за ели женщина молодая, в сарафане белом шёлковом, с ней мальчонка махонький.

Женщина улыбнулась, взяла Никитку за руку, повела вокруг ели. И видит Никитка: стоит на поляне терем, перед ним стол накрыт, а на столе кушанья разные.

Посадила женщина Никитку за стол, накормила, напоила, поглядела ласково и сказала:

— Знаю я, Никитушка, осиротел ты. Бабка, что тебя выходила, померла. Добрая была старушка. Лес берегла и тебя нашим заступником вырастила. Хочешь, буду тебе вместо матери, а сын мой братцем твоим станет. Будешь с нами жить — про печаль и горе забудешь.

Подумал Никитка и ответил:

— Не могу я, матушка-медведица, дело своё бросить, я людей лечу, от злой хвори спасаю.

Женщина погладила Никитку по голове и сказала:

— Молодец, Никитушка, что не о своём только счастье печёшься. Доброе это дело — хворых лечить, слабым помогать. Ну а в тайге теперь ты желанный гость. Как захочешь нас повидать, приходи на эту полянку. Обойдешь ель три раза — нас увидишь. А коли домой вернуться пожелаешь, иди в обратную сторону. Да помни: кто четвертый раз обойдёт — медведем обернётся и не сможет среди людей жить.

Поблагодарил Никитка женщину и пошёл вокруг ели в обратную сторону. Только обошел три раза — глядь: ни терема, ни женщины с мальчонкой. Поклонился в пояс ели и пошёл в село.

Так и жил Никитка: по тайге бродил, травы собирал, людей лечил. И медведицу с медвежонком частенько проведывал. Вскорости в доброго парня вытянулся: в глазах синь небесная, тёмные волосы кольцами вьются. Засматривались девчата на парня. Да только он всё в лес душой тянется.

С тех пор махнули на него рукой.

Но вот как-то прошёл слух по деревне: в наших лесах медведица объявилась, а при ней медвежонок. И уж больно шуба хороша. Кой у кого жадность и заиграла — удумали добыть шубу-то.

Многие охотники, правда, говорили: «Зачем матку губить, людей, мол, не трогает».

Да их разве слушали. Кричат одно: «Добудем! Убьём! Сегодня не трогает — завтра корову задерёт!»

Собралось с пяток этих крикунов-добытчиков. Ушли в тайгу. А Никита в это время в городе был, травку сдавал городскому лекарю, не знал, что задумали жадные охотники. А как приехал, слышит — шум да гвалт стоит: все бегут в конец села, Никита за ними. Прибежали. Глядят. Везут на телеге охотники медведицу, а с ней и медвежонка — пристреленных. Сами довольные. А Никита как увидел, так и обмер. Стал просить:

— Отдайте медведицу!

— Ишь чего захотел! Мы добывали, а ему задаром отдай!

Но Никита не отходит, просит, чего хошь предлагает. Охотники заломили деньгу порядочную. Никита не перечил. Сговорился с приезжим мужиком, запродал ему свою избёнку со всей рухлядью и деньжата, что от лекаря привёз, добавил, ну и отдал всё охотникам. Увёз к себе медведицу с медвежонком. А люди переглядываются: совсем спятил. Послали досмотрщиков. Всю ночь у Никитки в окнах свет горел да стук из избы доносился — вроде мастерил что-то. Утром увидели — Никитка два гроба для медведей сделал, и волосы его словно серебром подёрнулись. Схоронил он медведицу с медвежонком, взял котомку, перекинул через плечо и подался в тайгу. Только его и видели. Вернулся на полянку, обошел ель три раза. Глядь — на полянке тот же терем стоит, только у крыльца зайчата сидят, лапками глаза прикрыли, плачут. Заглянул Никитка в терем — пусто, холодно. Склонил голову, подошёл к ели. А та махнула ветками, и почудилось ему, вроде кто шепчет:

— Не кручинься, Никитушка. Помочь твоему горю можно. Сорви с меня две шишки — одну большую, другую маленькую, кинь в сторону села, сам обойди меня четыре раза.

Вспомнил Никитка слова медведицы: «Кто четвертый раз ель обойдет — в медведя обернётся, тот не сможет средь людей жить». Однако не стал раздумывать, всё исполнил, как ель указала. Сорвал шишки, кинул в сторону села, обошёл ель четыре раза и обернулся медведем…

А тот мужик, что в Никиткин дом переехал, узнал, что рядом медведи похоронены, решил с них шкуру содрать — всё польза. В помощь соседей позвал.

Разрыли яму-то и обмерли. В ней женщина с мальчонкой похоронены…

Тут шум поднялся, урядник прибежал, власти понаехали — иск учинить хотели, да только где им?

Утром женщина с мальчонкой исчезли — вроде как их и не было, только две шишки лежат: большая и маленькая. А в соседней деревне женщина с мальчонкой появилась. Откуда взялась, никто не знает, говорят, из города, жить переехала.

С того времени в тайге медведь объявился. Да не простой, не бурый. Шуба у него серебром отливает. Многие хотели медведя добыть. Да только вышло худо: кого с переломанными ребрами нашли, кого с головой ободранной под кучей хвороста, а кто и вовсе пропал. Опять из волости приезжали — высматривали, выспрашивали. Всё без толку.

Старики сказывали, что с тех пор как залютует какой охотник, станет зверя без меры бить, его и приберёт к себе Седой Медведь. А так ничего, ходи, гуляй по тайге. Девчат ведь никто не трогает. Правда, встречали они в тех местах парня красивого, но, сколь ни звали, не подходил он к ним. Махнёт лишь рукой — идите, мол, собирайте грибы-ягоды.

АРТЁМОВ КЛЮЧ

На Артёма-охотника люди косо поглядывали. Чудной потому что — летом сено косит, зимой лосей да косуль прикармливает. А как до стрельбы… Вскинет, бывало, ружьё, прицелится, а сердце клокочет, жалостью обволакивает. И чувствует, будто не ружьё в руках — кувалда свинцовая. Одно дело — чудной.

Тем и жил, что орехи кедровые добывал да мёд собирал. Раз по осени пошел Артём в тайгу — орех поспел, шишковать пора настала, — забрёл в чащобу: деревья стеной стоят, сучья корявые одежду рвут. Бродил-бродил да в глубокую яму-ловушку и угодил. Сидит в сырой яме день, другой, выбраться не может. «Ну, — думает, — помереть мне здесь, горемыке старому…»

Вдруг земля сверху посыпалась, и огромная лесина вниз опускается. Вылез, огляделся и чуть не помер со страха: сидит на пеньке большущий медведь. Шуба на нём не бурая, как у простого медведя, а седая, и серебряные искорки от неё отскакивают, пчёлками летят в разные стороны. Где такая искорка сядет, там цветок вырастет, огоньком засветит синеньким.

У Артёма зуб на зуб не попадает. Тут медведь молвил голосом человеческим:

— Что, Артём, испугался?

Артём осмелел, ответил:

— Испугался, хозяин-батюшка.

А Седой Медведь опять спрашивает:

— Как же ты, Артём, в яму угодил? Страшно, больно, поди, было?

— И страшно, и больно, — с грустью ответил старик.

Сурово взглянул на него Седой Медведь:

— А как больно и страшно бывает зверю таёжному — что оленю рогатому, что медведю лохматому, — как попадут они в ваши капканы да ямы?! А жизнь всем дорога!

Встал Артём на колени, склонил седую голову и ответил:

— Что ж, за грехи человека перед лесом готов поплатиться.

Седой Медведь молвил ласково:

— Я, Артём, знаю — зверей не обижаешь. В лютые зимы от голода многих спасаешь. Отпускаю с миром, но прежде будь гостем моим.

Поблагодарил Артём медведя и пошёл вслед за ним. Долго шли по лесу дремучему и вышли на большую поляну, солнцем залитую. Удивляется Артём: «Во всей тайге осень стоит, деревья лист давно сбросили, а тут трава-мурава зеленеет, марьин цвет лицом к солнцу тянется». Посреди поляны стоит терем с резными балконами, а вокруг зверьё веселится: зайцы-удальцы с серым волком в чехарду играют, бобер с лисицей барыню отплясывают, белка с куницей на дудках им подыгрывают. Надивиться не может: звери, а в какой дружбе живут!

Медведь тем временем в терем Артёма привел, за стол посадил, сладким мёдом угостил, о житье-бытье речь завел. Рассказал Артём всё, что на душе было: что стар, сила уходит, словно песок из горсти, а семьи и по сей день не завёл, так и помрёт бобылем.

Выслушал медведь внимательно, головой покачал. Потом глянул на стол, где пустое место было. И вдруг встал там сундучок, яркой медью кованный. Взял медведь сундучок, открыл со скрипом крышечку, Артём так и ахнул: лежит там янтарный камушек, мягким светом озаряет горницу. Вынул медведь его, подал и сказал:

— Бери, Артём, янтарь — слезу кедровую. Нежданно-негаданно принесет она счастье.

Чтобы не потерять, Артём положил янтарь на голову и шапкой прикрыл. Посидел ещё немного, а как солнце к закату клониться стало, вспомнил Артём, что поздно. Как до дома добраться, как дорогу найти?

Но успокоил Седой Медведь:

— Ничего, дам провожатого.

А сам вдруг как захохочет, лапами захлопает, шкурой затрясет. И посыпались из неё искорки серебряные: которые на пол падают, которые в окошко пчёлками улетают. Изловчился медведь, схватил одну и сказал:

— Пойдешь домой, кинь искорку наземь, доведёт тебя. А коли беда случится, проси у неё помощи.

Поблагодарил Артём медведя, пустил искорку. Поскакала она с травинки на травинку, с цветка на цветок… Где упадёт, там лес расступается, тропинка змейкой вьётся, серебряным светом озаряется. Идет старик по тропинке, напевает тихонько. Вдруг запрыгала искорка на одном месте, и тропинка кончилась. Смотрит — стоит старый кедр лохматый, ветви под тяжестью шишек опустились. Шепчет кедр Артёму:

— Постучи по мне палкой, Артём, сбей шишки, тяжело старому держать их…

Стукнет Артём раз — сверху шишка падает, стукнет другой — другая. Так целый мешок набрал. Потом поклонился, глянул на искорку, а та уж дальше поскакивает: с травинки на травинку, с цветка на цветок, Артём еле поспевает. А мешок с каждым шагом всё тяжелей. И думает Артём: «Скорей бы привела». А искорка, совсем тусклая, кружится над травинкой, вот-вот погаснет. За деревьями родное село проглядывает. Опечалился Артём: «Уж и шишки мне тяжелы стали — взмок весь». Не выдержал и поставил мешок на землю. Снял шапку, чтобы пот со лба стереть, да обронил янтарь — слезу кедровую. Где упала, там светлый ключик забил, весёлым ручейком зажурчал. Обрадовался Артём: «Вот напьюсь сейчас». Только в пригоршню чистой воды зачерпнул, отпил чуть и почувствовал силу молодецкую. Боли злой в ногах будто не было. Глянул в ручеёк и ахнул: в отражении — парень молодой. Вместо седых волос кудри вьются, в глазах ясный свет, губы — алей мака алого. Обрадовался Артём, вспомнил слова Седого Медведя о том, что слеза кедровая нежданно-негаданно принесет счастье.

Взялся было за мешок, хотел на спину взвалить, но тот ни с места: словно к земле прирос.

— Что за напасть? — ухмыльнулся Артём. — Силу чувствую, а поднять не могу. Тяжело таки.

Открыл он мешок, а в нем… груды золота. Самородки с кедровую шишку желтыми боками поблескивают.

«Коня бы сюда!» — подумал Артём.

Смотрит — тусклая искорка яснеть стала. Ярко засветилась, ослепила глаза и вспыхнула алым пламенем. Пламя в белый дым превратилось, а из дыма конь выскочил, заржал ретиво. Словно лебедь белый, а грива серебряная. Обрадовался Артём, молодецкой рукой погладил коня, взвалил мешок золота, лесу в пояс поклонился и зашагал весело. Идёт по селу, коня ведёт, задорную песню напевает. Девчата ясноглазые из калиток да из окошек повыгля- дывали: «Ай да Артём! Ай да молодец-красавец!»