Маршрут перестроен

И занялся паркуром, где все зависит только от него самого. А еще требует концентрации и умения мгновенно оценивать ситуацию и просчитывать свои действия и их последствия. Ну и всякие бонусы в виде преодоления себя и риска. К тому же он внезапно полюбил заброшки, где навыки паркура, случалось, оказывались очень полезны.

Олег вовсе не был склонен к рискованным поступкам и вполне отдавал себе отчет, что его новое увлечение по большей части продиктовано гормонами, которые в нем бушуют. И что это должно пройти само, надо только дать всему время. А пока надо прожить и этот период, по возможности с наименьшим травматизмом.

Вообще Олег обычно не драматизировал и не искал скрытый смысл в чем бы то ни было, его реальность была цельной, и в ней, кроме текущей новостной повестки, не было ничего необычного. Он был очень рациональным молодым человеком, так что, когда ему приснился исключительно тревожный сон, Олег воспринял его как очередной сюрприз от собственной гормональной системы.

Ему снилось, что он сидит у них на даче, на которой не был уже лет семь, потому что ее продали. Он всегда почему-то знал, что дачу продадут, так что не удивлялся приступам тревоги, посещавшим его иногда в конце каникул, когда он ясно понимал, что скоро и дачи не будет, и лета не будет, а потом не будет вообще ничего.

Эту тревогу во сне он ощутил как привычную, но потом пришла мать и сказала: «МЧС пишет, что будет ураган». Он посмотрел в окно и увидел море, которое оказалось размером с пожарный пруд, и вода в пруду начала медленно вставать, словно ее засасывал смерч. Олег видел торнадо только в кино, но понял, что это оно.

Олег предположил, что сейчас смерч унесет дачу, но оказалось, что он уже стоит на просеке и смотрит на лес, за которым что-то происходит, но пока было не видно, что именно.

Потом, он это понял, сорвало с рельсов поезд, который всегда останавливался на станции за лесом в пять пятнадцать: тот гудел на этот раз не так, как обычно, а очень грустно. Так гудит поезд, который не надеется, что его спасут, не зовет на помощь, а просто выражает печаль от того, что так неправильно все получилось. За лесом уже поднималась в небеса цепочка вагонов, но это было не страшно, а именно очень досадно, потому что и локомотив, и вагоны были из коллекционного набора LEGO, который он всё хотел, но никак не мог отдать сестре.

«Досада какая», – сказал незнакомый голос в ушах.

Олег обернулся и вдруг оказался на чердаке старого московского дома, одного из тех, которые сейчас сносят – красной кирпичной пятиэтажки с балконами. Там висели какие-то рубашки, они заколебались на веревках и стали размахивать рукавами. Это уже было нехорошо. В чердачные окна ужасно завыл ветер, и Олег подумал, что в такой ураган ни за что не полезет на крышу, но с крыши можно спуститься хоть как-то, никакого другого пути с этого чердака не было: пол провалился, открылись этажи внизу с остатками обоев и краски на стенах.

«А уходить-то надо», – сказал голос в ушах, не мужской и не женский. Таким мог быть голос внутренний или голос совести, как сказал психолог. Хотя непонятно, при чем тут совесть? «Уходить-то надо, непонятно, чего мы здесь сидим». – «Уйду, – сказал Олег, – уйду, не беспокойся: я супергерой или кто?»

– Ты не супергерой, ты пока кукурузный зайчаток, – неожиданно сказал тот же голос.

Олег полез на крышу и увидел, что от города ничего не осталось – так, руины, облака кирпичной пыли. Дом стоял посреди развалин в полном одиночестве. На крыше стоял парень примерно его лет, засунув руки в карманы, в чрезвычайно независимой позе. У парня была черная косая челка, резкая тень и нарисованное в стиле аниме лицо.

«Ничего себе погуляли», – сказал он равнодушно, но дружелюбно. И это дружелюбие так перепугало Олега, что он проснулся.

Через пару недель Олегу приснился второй сон, еще более тревожный. Снилось, что гопники, однажды напавшие на него в подъезде, обещали вернуться и «серьезно поговорить» теперь с сестрой. Он не понимал, что им сделал лично он и уж тем более при чем тут сестра – ей ведь всего девять. Но они пообещали, причем весьма доходчиво, просто для справки, что поступят вот так, и это неотвратимо, если только он не поедет на Сиреневый бульвар. После этого сна Олега долго преследовало чувство, что грань между сном и явью какая-то несущественная, до такой степени, что вскоре он уже думал, что это случилось с ним на самом деле. Впрочем, когда дело касалось сестры, он воспринимал любую угрозу чрезвычайно остро.

На Сиреневом же бульваре делать ему было абсолютно нечего.

Он посоветовался со школьным психологом – если психолог есть, надо с ним советоваться, родители за него платят. Тот сказал, что в этом нет ничего необычного (как будто если у тебя распространенная болезнь, то болит меньше и вообще чувствуешь себя как-то бодрей, зная, что множество людей испытывают те же проблемы). «Это обсессия, – сказал психолог, – ты где-то услышал это название, и теперь тебе хочется посетить Сиреневый бульвар. Не стоит противиться этому желанию, съезди туда, поверь, там не будет ничего особенного».

Шла обычная школьная жизнь на фоне ухудшающейся общественной, очень много стало техногенных катастроф и предупреждений, что надо бы воздержаться от посещения общественных мест – во избежание. Во избежание чего – никто не уточнял.

Олег не парился насчет того, что не касалось лично его или сестры Лены. Хотя с некоторых пор его волновала еще и Другая Лена – тезка сестры, по странному совпадению.

Она появилась в его жизни так естественно, словно всегда там была. Спроси его, когда и откуда она взялась, Олег бы не ответил, потому что и сам этого не понимал. Другая Лена была замечательная девушка, с ней они лазили по заброшкам и другим интересным местам, а еще она познакомила его с отаку[5], хотя сама одной из них не была. С Другой Леной Олег мог говорить обо всем, и ему не было при этом неловко или стыдно. Ему с нею было правильно, если можно так выразиться.

И вдруг Другая Лена сказала, что какое-то время им видеться не стоит, ей надо подумать, все осознать. Олег не стал ничего уточнять, потому что она обычно делала то, что считала нужным, а он соглашался.

С Олегом редко происходили серьезные события. Другим везло – они попадали в автомобильные катастрофы, их накрывало лавиной, некоторые даже умудрились переболеть коронавирусом не по разу. Олег был человек уравновешенный и жил такой же уравновешенной жизнью.

А тут эти сны, настойчиво требовавшие от него неких действий. Так что поездка на Сиреневый бульвар под воздействием сна была для него чем-то достаточно экстраординарным. Хотя в сверхъестественное он не верил.

Никаких дел и знакомств на Сиреневом бульваре у него не было.

Был обычный мартовский день. На самом Сиреневом бульваре действительно не было ничего особенного, но он ощутил то чувство, которое потом неоднократно повторялось: его явно звали, хотя вокруг никого не было. Он стоял между рядами голых кустов среди бульвара, народу было мало – рабочий день, четыре часа. На лавках сидели какие-то бабки, кто-то шел мимо с собакой, но никого странного или подозрительного, и ни одного человека, который бы его узнал. Олег оглянулся, ему стало не по себе. Все это явно имело отношение к нему, от него что-то требовалось, но он даже отдаленно не мог себе представить, кому и зачем он был здесь нужен. А между тем он отчетливо понимал, что его сюда заманили специально, чтобы позвать, но как будто в последний момент передумали.

Олег терпеть не мог насилия, в особенности насилия над собой, поэтому, недолго подождав, резко развернулся и пошел к метро. «Если вы собираетесь мне что-то сказать, то или говорите, или оставьте меня в покое», – повторял он, обращаясь неизвестно к кому.

Дальше наступил апрель, ничего особенного не происходило, только однажды во время кросса на физкультуре Олег с такой ясностью ощутил дикий запах сирени, что остановился и принюхался. Сирени неоткуда было взяться. У него перехватило горло, и он не сразу отдышался. Наверное, надо было бы все рассказать родителям, но отец – не тот человек, чтобы жаловаться ему на дурные сны, предчувствия и запахи, а мать и без того тревожная по любому поводу. Тогда Олег настрого предупредил сестру, чтобы она ни с кем не заговаривала и старалась не ходить в гости, потому что, наврал он, третьеклассники начали массово пропадать. Но Ленка с невозмутимым видом показала ему кастет с гербами городов Золотого кольца. Эти китайские кастеты продавались в сувенирных лавках, ей наверняка подарил его поклонник из числа одноклассников. У Ленки был такой самоуверенный вид, что Олег рассмеялся, сказал ей, что кастет – это, конечно, хорошо, однако быстрые ноги… э-э-э… ничего не боятся, и в последний раз отогнал свои подозрения; в последний – потому что в мае оклики пошли один за другим.

Это происходило так. Он шел на тренировку по паркуру или в ландшафтный парк, где ему нравилось бродить одному, и в голове его раздавалось четкое и ясное: «Никишин!» – всегда по фамилии, хотя друзья звали его Олегом или Аликом, кому как нравилось, Другая Лена звала просто Оленем, и он был не против. Обращались к нему по фамилии разве что в школе. А между тем звучало это требовательное «Никишин!» – и он оглядывался. Однажды он в знак протеста решил не останавливаться и не оглядываться, и голос крикнул с отчетливым раздражением:

– Никишин, ё-моё!

Никишин слыхал, что с голосов начинается шизофрения. Он решил поговорить с психологом. Тот, однако, сказал Никишину, что ничего похожего на шизофрению не наблюдает. При шизофрении голоса обычно обсуждают внешность или участь больного, а тут Никишина просто звали, вполне распространенное явление. «Со мной такое тоже бывало, – уверенно сказал психолог, – может, это голос совести: наверняка ты чем-то в себе не доволен, но для думающего человека это естественно».

– С вами всё бывало, – ответил Никишин резко, – вам за это платят. Но мне некомфортно, понимаете?

– Ну, – сказал психолог, ничуть не обидевшись, – жизнь вообще не состоит из комфортных моментов, сейчас такое время. Но, если хочешь, пройди тестирование на выявление психопатологий, может, это тебя успокоит.

Никаких патологий тестирование не выявило, «как и следовало ожидать», – ехидно сказал голос прямо над ухом.

Несмотря на дурное время, в мае все как раз наладилось, Другая Лена внезапно вернулась и сказала, что все обдумала и решила, что незачем сопротивляться неизбежному. Чему именно, она не уточнила, но позвала Никишина домой – впервые за все время знакомства – и, едва за ними закрылась дверь ее комнаты, прижала его к этой двери спиной и поцеловала. Не так, как они целовались раньше, а требовательно и как-то хищно, что ли. И прижимала его собой до тех пор, пока он тоже не осмелел и не запустил руки к ней под футболку.

И тут она довольно резко его обломала, сказав, что хорошенького понемножку. Дальше эти штурмы повторялись неоднократно и постепенно продвигались к действительно неизбежному. Никишин так бы и забыл про все странности в вихре новых впечатлений, которые, конечно, совсем не походили на его наивные представления. Однажды, когда они уже стащили друг с друга футболки, Другая Лена вдруг сказала:

– Никишин, ё-моё!

Он вздрогнул и убрал руки с застежки ее лифчика, с которой как раз боролся.

– То есть это все ты? – спросил он совершенно по-идиотски.

– А ты только сейчас заметил? – ответила она и захохотала, тоже по-идиотски.

– Чего Никишин-то?

– Ничего Никишин. Вот что интересно: мы тут с тобой всё это делаем, а между тем конец света.

– С чего ты взяла? – спросил Никишин.

– Ну это же очевидно.

– И что делать?

– Что и делали.

И он вернулся к застежке, которую очень важно было научиться расстегивать одной рукой.

Пятнадцатого мая – Никишин почему-то запомнил эту дату – он шел домой мимо винного магазина в торце первого этажа; какой-то мужик вдруг нетвердо шагнул в его сторону и предложил выпить. Никишин сказал, что он спортсмен и у него режим, – обычно алкаши считали такую причину отказа уважительной и отставали.

– Ты, малой, и не знаешь, что это такое – реальная водка, – сказал мужик с той же грустью и безнадежностью, с какой кричал паровоз в сне об урагане. Он как бы улетал непонятно куда без всякого желания со своей стороны.

– Почему, знаю, – сказал Никишин, который пробовал водку однажды, из исследовательского интереса, и ему не понравилось.

– Да никто из вас не знает. То, что мы пьем, – это разве водка? Все дело в ингр… ингар… ингредиентах.

Никишин не понял, что он имеет в виду, но решил не углубляться.

– От настоящей водки, – продолжал мужик, – сверкаешь и летаешь. А от этой ерунды только спишь. Ужасная вялость, ужасная. И такая тоска… Я серьезно подозреваю, – мужик понизил голос, – что, когда наконец понадобится, то есть когда наконец позовут, я ничего уже не смогу, только буду языком болтать. А какой в этом прок?

От него ужасно пахло, и это был запах не столько перегара, сколько застарелого бессилия.

– Так что ты не пей, – вдруг сказал он, словно последним усилием удерживался от полного сползания в распад, но тут наконец перестал сопротивляться. – Не пей, козленочком станешь. Бе-е-е! – это блеянье было так ужасно, что Никишин поспешил к своему подъезду. Он, однако, успел расслышать, как сзади мужика окликнули:

– Беляев, ё-моё!

– Я не Беляев, – грустно ответил мужик. – Уже нет.

А ровно через неделю Никишин снова поехал на Сиреневый бульвар – просто так, да и сон накануне был блеклый, заурядный, вообще ни о чем, – и там, сразу по выходе из метро, к нему вдруг направился человек со стертой внешностью, какая, говорят, предпочтительна для шпионов; вечером этого дня Никишин уже не смог бы его описать.

– Здорово, Олег, – сказал человек с той исключительно фальшивой интонацией, с какой говорят актеры в дневных сериалах. – Все странности будут объяснены, но скажи мне сначала, каковы успехи с Другой Леной?

– Это вас совершенно не касается, – злобно ответил Никишин, которого в самом деле уже достала эта дебильная история, больше похожая на бред.

– Ошибаешься, Никишин, – сказал шпион. – Только меня это и касается. Можешь, кхм-м, называть меня Амуром.

И засмеялся чрезвычайно неприятным смехом.

Вероника

Данные по объекту:

Вероника Евгеньевна Маковецкая

Возраст: 16 полных лет

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7(9**)*** ** **

Вид спорта: плаванье (КМС)

XZ: 15922

Max: биология (в какой области себя проявляет: ботаника, генетика)

Точка разлома: жизнь

Контактность: 4 баллов из 10

Адаптивность: 15 баллов из 20

Пригодность в term: 17 баллов из 20

То же, в extreme: 17 баллов из 20

Реактивность: 73 баллов из 100

Слабость: чувство долга (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 426 из 500 (вывод: устойчива)

Особые отметки: влияние на объекты живой природы.

Веронике нравились гулкие резкие звуки, отражающиеся от кафельных стен и воды и уходящие куда-то под потолок с металлической конструкцией. Она воображала, что там они продолжают перескакивать с одной железной палки на другую. До тех пор, пока не натянешь на уши резиновую шапочку, после чего звуки как будто погружаются в вязкую субстанцию и медленно в ней тонут. Тогда самым громким звуком остается собственное дыхание, слышимое изнутри головы.

Все дружно натянули шапочки на уши и выстроились на бортике, ожидая команды. Заплыв на скорость.

– Четыре бассейна кролем, пошли!

Физручка свистнула в свисток, и они бросились с бортика в воду.

Веронике нравилось ощущение скользящей по коже воды, она преодолевала ее сопротивление почти без усилий, как будто дело было не в тренировках, а в особом свойстве ее тела, специально созданного для жизни в воде. Вода струилась вдоль тела, расступаясь перед ней. Наверное, нечестно соревноваться с обычными людьми, впрочем, в соревнованиях с одноклассниками она и не участвовала. Физручка в таких случаях обычно говорила:

– На Маковецкую внимания не обращаем! Соревнования только между гоминидами!

И одноклассники хихикали, хотя все знали, что она тренируется в плавательной секции несколько лет и недавно даже стала КМС по плаванию.

Тогда все, кто умели плавать, барахтались на четырех дорожках, Вероника одна занимала пятую, где ей никто не мешал, а физручка засекала ее время и фиксировала рекорды школы.

Вероника разрезала воду, как марлин, за ней на соседней дорожке пыхтел одноклассник, силясь хотя бы поравняться с ней. Она уже предвкушала, как оттолкнется от бортика в противоположном конце дорожки и проплывет мимо него, ведь никогда он ее не догонит. Так и случилось, но, когда Вероника поравнялась с ним, он схватил ее за ногу. Она лягнула его, но он схватил ее снова. Вероника разозлилась и повернула назад.

Выпучив глаза за стеклами плавательных очков, одноклассник тыкал пальцем в сторону соседней дорожки – там, безвольно опустив руки, шла ко дну Леся, девочка с задней парты. За ней вилась розовая струйка – из носа шла кровь. Похоже, она потеряла сознание.

Одноклассник махал руками, показывая на Лесю, и Вероника сообразила – он же не умеет нырять. Она рванула к стенке бассейна, сгруппировалась, оттолкнулась и нырнула вниз. Инерции хватило, чтобы доплыть до Леси, и схватив ее за руку, Вероника потащила девочку наверх.

К ним с напряженным лицом уже подплывала физручка. Она помогла Веронике дотащить Лесю, подтянулась на бортике и выскочила наружу. Вероника вытолкнула Лесю из воды (тощая Леся оказалась ужасно тяжелой), и физручка вытащила девочку на голубую плитку.

Вокруг них столпился весь класс, физручка давила Лесе на грудь и вдыхала воздух в рот. Через пару долгих минут Леся выкашляла воду. Вероника выдохнула. Она сняла плавательные очки, села на бортик и смотрела, как физручка с другим учителем ведут Лесю в сторону раздевалки.

Сейчас, когда все закончилось, она удивлялась, что действовала так быстро, хотя обычно все делала медленно. Медленно ходила, задумавшись, медленно читала, медленно ела, она даже спала медленно. Может, потому что ее страстью были растения, а они всё делали медленно, и нужно было уметь замедлиться, нужно было много терпения и готовности ждать, когда с ними работаешь. Но в воде она становилась такой быстрой, что невозможно было поверить, что это та же Вероника. Как будто в воде она превращалась в другое существо.

Одноклассники разбрелись по углам, обсуждая происшествие с Лесей, а Вероника снова надела очки, прыгнула в воду и проплыла еще несколько бассейнов, расходуя адреналин.

Вероника думала о смерти. О том, как близко она ходит, выхватывая то одного, то другого из живого мира. О том, что можно успеть схватить смерть за руку, не позволить ей – вот как сейчас, когда Вероника не задумывалась ни на секунду, а просто сделала, что нужно, словно у нее была интуиция или даже рефлекс. Рефлекс сохранить жизнь. Ведь нет ничего дороже жизни.

Вероника часто думала: что она могла бы сделать, чтобы спасти родителей? Это были гипотетические размышления, потому что тогда она была совсем маленькая и ни на что повлиять не могла, цепь событий, которая привела к их гибели, была ей неподвластна ни в каком из своих звеньев. Она помнила маму – кажется, она всегда улыбалась, а отец почти полностью растворился во времени, которое их теперь разделяло. Скучала ли она по ним? Сложно сказать – чтобы скучать, надо иметь более прочную связь, наверное, а их связь была короткой и уже истончилась. А вот по бабушке Вероника скучала, хотя это неверное слово – как будто кусок мира отрезали, и он исчез, и теперь на этом месте не было ничего, даже пустоты. Полгода ничего. И постоянно натыкаешься на это «ничего» на каждом шагу, когда обращаешься к ней, хочешь что-то показать или просто прикоснуться. А на ее месте теперь ничего.

Вероника часто думала, если бы она могла вмешаться, настоять на своем, можно ли было бы предотвратить, отогнать смерть от бабушки? И понимала, что нет – никто бы не стал слушать девчонку, да и что бы она сказала врачам? Кто бы пустил ее в кабинет кардиолога и позволил там рассуждать среди взрослых людей, профессионалов? Потом кто-то ей сказал: женский инфаркт часто упускают, потому что игнорируют саму женщину. Так оно и случилось. И Вероника чувствовала свою беспомощность и гнев. И свое бессилие.

Поэтому сейчас, вспоминая как Леся задышала, Вероника чувствовала удовлетворение: на этот раз она все сделала правильно. Сегодня она победила.

Вероника много думала о смерти, не только о близких, которых больше нет, а вообще. О ее безальтернативности, о том, что новое не начнется, пока не умрет старое. И тогда ужасная неизбежность начинала казаться ей разумным и правильным исходом, потому что смерть – это часть жизни, и не обязательно завершающая. Но только, думала Вероника, если она естественная, часть жизненного цикла, а не та, которую можно и нужно предотвратить. В предопределение она не верила, единственное предопределение – генетический код, в котором записано, как ведет себя организм, да и тот не приговор, а условия, которые можно корректировать. В принципе, с ее точки зрения, для сохранения жизни любые средства уместны. Если смерть предотвратима – она должна быть предотвращена. Примерно так.

Наверное, поэтому обычно Вероника смотрела под ноги, чтоб не наступить на какое-нибудь насекомое. Отчего частенько натыкалась на людей и прочие препятствия.

У Вероники не было подруг, не только потому, что в школе ее считали блаженной, но и из-за того, что она не могла сконцентрироваться на движущихся объектах – как общаться с людьми, если не в состоянии запомнить их имена и постоянно путаешься? Да еще эта медлительность! Нет, Вероника не была тугодумом, она просто медленно реагировала, а у окружающих людей обычно не было времени дожидаться, когда же до нее дойдет. Впрочем, ее не обижали, просто старались не задевать и не сталкиваться. Тем более, что она заботилась о растениях в классе, что освобождало остальных от этой обязанности.

«Зеленые руки» – так говорила ее классная руководительница. И правда, чудесным образом от Вероникиного ухода оживали самые безнадежные пациенты. Хотя она вроде бы ничего особенного с ними не делала – обрывала сухие листья, поливала, рыхлила землю. А растения приходили в себя и начинали бурно ветвиться, куститься, цвести и даже плодоносить. Даже те, от которых такого поведения вообще никто не ожидал. Некоторые учительницы тайно подсовывали свои домашние цветы в биокласс, чтобы эта сомнамбула к ним руку приложила. Вероника видела, что среди ее подопечных появляются и исчезают незнакомые растения, но никаких вопросов по этому поводу у нее не возникало. Она просто о них заботилась.

Как заботилась о деде теперь, когда они остались совсем одни. Наверное, более естественно было бы наоборот, но он никак не мог прийти в себя после смерти жены. Веронике казалось, что он за полгода постарел на полжизни и стал совсем беспомощным, так что она старалась его опекать, насколько это было возможно. Первые недели после смерти бабушки он был совсем потерян и, кажется, даже не понимал разницы между ночью и днем, ел, если Вероника ставила перед ним тарелку и вкладывала вилку в его руку, пил, если перед ним она ставила чашку. Иногда Веронике казалось, что он заблудился в лесу своих мыслей и уже не найдет дорогу назад, а она не знает, как вывести его из этого леса. К счастью, когда день начал ощутимо прибавляться, пришла пора заниматься рассадой. Так что Вероника достала приготовленные бабушкой еще по осени пакетики с семенами и вложила в руки деду. Иногда хлебные крошки помогают найти выход. Она не очень понимала, как это работает и почему надо было поступить именно так, но понимала, что все делает правильно. Дед вернулся – может, не полностью, но большей своей частью он опять пребывал в одной с Вероникой реальности.

Их семейная дача всегда была похожа на маленькую опытную площадку, на которой, к удивлению прагматичных соседей, чего только не росло. (Возле некоторых растений даже пришлось поставить таблички «Осторожно, они кусаются», чтобы соседи не слишком любопытствовали.) Так что дед принялся возделывать свой сад, как делал это прежде.

Вероника собиралась стать ботаником – не в том смысле, как это все понимают, а настоящим ботаником, хотя ботаном она тоже была. Помимо учебы в биологическом классе она еще занималась на курсах при биофаке и в будущем планировала посвятить себя физиологии растений – изучению жизни в жизни.

Весной, в начале мая, она зашла к соседу по даче – дед просил отнести тому рассаду. Вероника толкнула входную дверь соседского дома и крикнула:

– Здравствуйте! Это Вероника. Дедушка вам рассаду прислал!

Когда ей никто не ответил, она вошла – отношения между ними были простые, ее дед с соседом давно дружили. Ведь не мог же сосед уйти, оставив открытым дом, это было не в его правилах. Он хоть и стал в последнее время сильно выпивать, но к своему имуществу относился трепетно, и все об этом знали.