Маршрут перестроен

«Может, он в огороде?» – подумала Вероника и понесла коробку с рассадой в кухню.

Она уже поставила коробку на стол и повернулась, чтобы уйти, когда что-то услышала. Ей стало очень беспокойно от звуков, доносящихся из глубины дома, поэтому в спальню она вошла без стука.

Там, вдев голову в петлю, стоял на стуле пьяненький сосед и плакал.

– Вам помочь спуститься? – спросила Вероника, понимая, что вопрос звучит довольно глупо.

Слезть со стула он никак не соглашался, а стул под ним скрипел и покачивался.

Вероника пыталась придумать хоть что-то, но ничего не приходило на ум, и тогда от отчаяния она начала почему-то рассказывать ему анекдоты. Она никогда хорошенько не помнила их содержание, только самое смешное в конце, потому путалась, сбивалась, и начинала сначала, и первая смеялась, хотя уже и не смешно было после путаницы. И снова просила соседа слезть со стула.

Сосед так удивился потоку низкопробного юмора в дрянном исполнении, что перестал рыдать и даже обрел некоторую устойчивость. Он с изумлением смотрел на соседскую девчонку, которая сыпала идиотскими анекдотами и глупо хохотала. Похоже, не так он представлял себе последние минуты своей жизни.

Минут через пятнадцать Вероника догадалась, не отрываясь от своего странного занятия и почти не глядя, написать сообщение деду. Соседа из петли он вытащил, но потом спросил, почему она не позвонила сто двенадцать. Вероника растерянно пожала плечами. Это был экспромт, какое-то предчувствие, что тогда она потеряет время.

Предчувствия начались раньше. Вероника для простоты понимания назвала эти ощущения предчувствиями, потому что подобрать слово, которое бы точно описало это, она не сумела. Они начались, когда снег еще не сошел, но воздух уже запах особенно, узнаваемо, но так же безымянно – сложным букетом из талого снега, сырой земли, прошлогодней листвы, немного мокрой собакой и еще чем-то тонким, как пыльца или пудра, по чему сразу понимаешь – пахнет весной, весна близко. Снег все еще лежал, а растения уже стали просыпаться, и сок начал движение от корней к ветвям, когда Вероника ощутила всем телом, что ее зовут, что она нужна. Это ощущение было похоже на беспричинную тревогу, однако в нем не было опасности. Ее как будто тянуло куда-то, но она не понимала куда. И как-то само собой стало ясно, что там она должна спасти.

Позже, когда распустились первые листья, это чувство усилилось, а когда повсюду зацвела и запахла сирень, ощущение стало почти нестерпимым, словно вот-вот что-то должно произойти и всё никак не происходит. Как будто кто-то собирается ее позвать или даже зовет, но не словами, вообще не звуком, а чувством, которого у нее нет и быть не может, потому что оно не человеческое, но она тем не менее его ощущает.

* * *

– Что думаешь?

– Подходит.

– Отлично, мне кажется, прямо-таки в яблочко. Вообще все удачно сложилось.

– Ага, синдром спасателя – то, что нужно. Девчонка ради других в лепешку расшибется. Блаженны, как говорится, кроткие, ибо они наследуют землю. С контактностью только проблемы, всего четыре балла, друзей нет – одноклассники вообще считают ее блаженной.

– Согласен. Но другие показатели очень даже. Отправляем контакт?

– Да о чем с ней контактировать? Честно скажу, я бы не хотел еще раз ее анекдоты слушать.

– Да не с ней, с дедом ее!

Вероника вошла в квартиру, бросила ключи на комод, а рюкзак с мокрыми после тренировки вещами – под дверь ванной, и крикнула:

– Я пришла!

Дед сидел на кухне и пил чай. Напротив него стояла еще одна чашка. На столе лежали какие-то бумаги.

Дед улыбнулся:

– Вероничка!

Вероника обняла деда и кивнула на бумаги:

– Что это?

– К тебе приходили… приходил какой-то человек. Василий Петрович? Петр Николаевич? Я эти имена путаю. С твоих курсов – практика же скоро начнется. Тебе нужно ехать на биостанцию в Краснодарский край, на побережье.

Вероника посмотрела на деда.

– Вот же он и билеты принес, – дед подвинул к Веронике бумаги.

– Практика? И прямо домой принес билеты? Я думала, мы ее в городе будем проходить.

Вероника рассматривала распечатаные билеты на поезд: имя и фамилия вроде ее – Вероника Маковецкая. Надо же, уже все оплачено. Или это входит в стоимость курсов? Получается, ехать нужно послезавтра. Автобус с табличкой «Дивноморье» будет ждать на вокзальной площади. Вот ваучер на расселение в пансионате. Буклетик почему-то Тимирязевской академии. Может, у них там тоже практика? Вообще это все внезапно, но практика на море – это хорошо. Наверное. Странно только, что ей ничего не сказали вчера, когда она сама была в универе.

Море. Вероника видела море только однажды, в третьем классе: внезапно бабушка повезла ее куда-то под Анапу, и она пропустила две недели школы. Тогда она с местными детьми лазала по деревьям за грецкими орехами, от которых чернели и не отмывались пальцы, и купалась в прохладной уже воде. Вероника почувствовала, как подступают слёзы.

– И как же я тебя оставлю одного? – она сдвинула бумаги на край стола.

– Поезжай, Вероничка, – сказал дед. – Твой отец, и мама, и я, и бабушка – все учились на биофаке, и ты должна поступить. Практика – это очень важно. Да и отдых тоже. И я как-нибудь без тебя три недели продержусь, не такой уж я и беспомощный.

Лина

Данные по объекту:

Ангелина Викторовна Грязнова

Возраст: 16 полных лет,

Город проживания: Краснодар

Мобильный телефон: +7(9**)*** ** **

Вид спорта: —

XZ: 15254

Max: живопись, история искусств (в какой области себя проявляет: живопись)

Точка разлома: правозащита, ЛОМ

Контактность: 4 баллов из 10

Адаптивность: 18 баллов из 20

Пригодность в term: 16 баллов из 20

То же, в extreme: 19 баллов из 20

Реактивность: 76 баллов из 100

Слабость: животные (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 348 из 500 (вывод: устойчив / не устойчив)

Особые отметки: восстановление связей.

* * *

– Я надеюсь, она сама упала?

– Сама, сама. А что?

– Да вы мне и так все не нравитесь, не хотелось бы думать, что вы еще хуже.

– Ты сам, можно подумать, праведник.

– Не праведник, но анорексичку с лестницы толкать бы не стал.

– Ага, дождался бы, когда ее ветром сдует. Прикинь, мы тоже просто подождали. Никто из нас ее не толкал.

– А кто?

– Какая-то девчонка из школы. Просто удачно совпало.

– Да уж, никогда не знаешь, где повезет.

Лина выглядела ненастоящей. Нет, правда, она больше походила на инопланетянку, чем на земную девочку – очень хрупкая, невероятно тощая, казалось, дунь ветер посильнее – она сломается, а щепочки просто разлетятся по воздуху. Или просто исчезнет в полдень. Хотя она почти все время ест! И, к ненависти одноклассниц, не толстеет ни на грамм. Школьная медсестра заподозрила булимию, но никаких подтверждений, что Лина расстается со съеденным, не нашлось. И Лина стала всеобщим посмешищем, когда от нее потребовали сдать анализ на гельминтоз. Хотя если бы дело было в этом – все было бы очень просто. Но так глубоко никто не копал. Просто написали в карточке: гастрит, РПП[6].

Проблема же заключалась в том, что даже небольшое чувство голода вызывало у Лины галлюцинации, и появилась она совсем недавно, в результате неудачного падения. И объяснить это, не вызывая ненужных подозрений, было невозможно: ей после гельминтов только направления к психиатру не хватало, чтобы школьная популярность взлетела до небес!

Сама она хотела бы и вправду стать невидимой, чтобы ее просто оставили в покое. Не то чтобы ее буллили, вовсе нет, но когда Лина подходила к одноклассницам, они умолкали и расступались, давая понять, что не хотят общения с ней. За своей последней партой она сидела одна. Иногда кто-то кивал в ее сторону и начинал хихикать. Впрочем, она и сама не стремилась к общению, потому что не была уверена, что всё, происходящее с ней, происходит на самом деле. И ей очень не хотелось ошибиться.

С одноклассниками у нее не было общих тем – Лина интересовалась в основном живописью и электронной музыкой, – с учителями она общалась строго по заданным темам. По большому счету, у Лины почти не было людей, с которыми бы эти общие темы находились. В семье общение ограничивалось стандартным набором фраз, редко выходящим за привычные рамки. Лина помогала в приюте для бездомных животных – там да, было с кем и о чем поговорить.

Лина мечтала стать реставратором картин в каком-нибудь европейском музее. Ее завораживал процесс восстановления из небытия и как проявляется суть изображения, если его как следует отмыть и очистить от наслоений. Правда, мечта была почти неисполнима, хотя Лина и закончила художественную школу и всё еще занималась со стареньким художником, учившим ее бесплатно просто за ее способности, компанию и небольшую помощь по дому: денег в семье на ее дальнейшее обучение не было, так что, даже если ей удастся поступить на бюджет, вуз в другом городе со съёмом жилья семья не потянет, о чем родители ей постоянно напоминали. Значит, надо пытаться поступить в Краснодарский институт культуры на отделение живописи, что, впрочем, было так же малореально. Или хотя бы в колледж при нем, а потом, если повезет, продолжить обучение в Москве или Санкт-Петербурге. Путь к мечте обещал быть долгим. Однако, если знаешь, куда идти, непременно, рано или поздно, дойдешь до цели.

Из-за видений в последнее время Лина чувствовала, что иногда утрачивает чувство реальности, настолько эти видения органично встраивались в картину ее обыденной жизни, она порой даже не могла определить, где проходит граница. Иногда она просыпалась, делала обычные дела, шла в школу или на пленэр, с кем-то встречалась, и все происходящее было обычным. А потом вдруг просыпалась – вокруг ночь, она в постели, и до утра еще далеко. Иногда происходящее было таким странным, что Лина понимала: это точно сон, явь не может быть настолько бредовой. А оказывалось, что может. И даже хуже. Особенно если вдруг попадался работающий телевизор.

После падения, помимо голода и видений, Лину постоянно преследовало чувство недосказанности, как будто реальность – всё, что ее составляет, – постоянно что-то недоговаривает, оставляет что-то важное за кадром, обрывается в шаге от кульминации. И это нереально бесило! Как будто тебе обещали сказать что-то важное в конце разговора, но то ли забыли, о чем шла речь, то ли вовсе тебя проигнорили. От этого иногда хотелось завизжать так громко и долго, чтоб оглохнуть и охрипнуть одновременно. Но это было лишено всякого смысла, поскольку в последнее время Лина с людьми почти не общалась, во всяком случае, почти ни о чем не разговаривала.

Иногда ей казалось, она чувствует, как чья-то рука толкает ее в спину на школьном крыльце, отчего она и свалилась с этих несчастных семи ступенек. Но ей не хотелось думать о людях хуже, чем она уже о них думает. Да, над ней смеялись, но не более. Кому нужно сталкивать ее с лестницы? Ну, испытывают к ней неприязнь, но не до такой же степени!

Но ощущение толчка в спину не проходило. Впрочем, в ее нынешнем состоянии она не была уверена, что это не тактильная галлюцинация.

* * *

– У папаши реально нагайка?

– И не одна. Он одну в прихожей на гвоздь повесил – бабам своим в назидание, жене и дочери то есть. Типа будет пороть за провинности.

– Порол?

– Пока только себе по лбу залепил, когда демонстрировал умение ею махать.

– Странно некоторые люди понимают духовность, иной раз и не поймешь, что это она.

– Но зато с ним проблем не было никаких – он даже вопросов не задавал, сразу согласился. Услышал «казачьи», и всё – мозг отключился. Единственный вопрос был: почему зовут дочь, у него же сын есть?

– Ну и как вы ему объяснили?

– Никак, сказали только, что сын по возрасту не подходит.

«Еще бы понять, что я там буду делать? Ладно, разбираться буду на месте, как избежать скрепных активностей…»

Лина сидела в автобусе и крутила в руках глянцевый буклет «Кубаниада года» с именным приглашением на Казачьи игры в Новороссийске. Затем участники игр продолжат отдых в санаторно-курортном комплексе «Дивноморье». Лина, ухмыльнувшись, еще раз посмотрела на золотое тиснение «Уважаемая Ангелина…», надела наушники и закрыла глаза.

Лина терпеть не могла свое полное имя – Ангелина. Оно казалось ей каким-то неуместно райским. Только ее родители могли такое придумать. А раньше они на Казантип ездили (от них ей досталась любовь к электронной музыке), и интересы у них тогда, мягко говоря, были совсем другие. Но это было давно… Теперь и сами они изменились, и рейва нет.

Теперь мать – измученная медсестра на двух работах плюс уколы на дому частным порядком, тянущая на себе еще и домашнее хозяйство, а отец – охранник в здании Министерства труда края (чем очень гордится), а остальное время он – казак со всеми проявлениями: рядится в форму, патрулирует улицы в компании себе подобных, чтобы бить нагайками людей, не соответствующих казачьим представлениям о правильном, и алкогольными воплями: «Слава богу, мы казаки!»

Потому что ее папаша внезапно о предках вспомнил. Никогда не думал о корнях, а тут внезапно осознал, даже нагайки купил, чтобы православие и народность надежней вбивались в сограждан. Пытался сына приобщить, чтоб, мол, с младых лет знал, кто он такой, но сограждане пригрозили папаше опекой. Маме и до этого было тяжело, а тут муж умом тронулся, реконструктор хренов, еще и ребенка в свои забавы втягивает!

Лина была от этой патриотической вакханалии страшно далека и тенями предков, славным прошлым и духовными скрепами не интересовалась. Хотя несколько лет отходила в воскресную школу, где ее учили бояться боженьку, почитать родителей, что бы те ни вытворяли, креститься нужной рукой в правильную сторону и быть готовой отдать жизнь за отечество в любой момент. А теперь она даже походов в церковь, куда ее родители ходили по воскресеньям, старалась избегать. Все это было насквозь фальшивым и ни в какого Бога она не верила. Отец попытался было насадить в дочери любовь к корням ремнем и криками, но, когда понял, что способ не рабочий, отстал. Однако, судя по тому, что она все-таки едет на казачьи игры, надежды не утратил.

Приглашение он точно добыл через каких-то своих соратников.

Иногда Лина смотрела на свою жизнь со стороны и ей казалось, что все происходящее с ней – неспроста, хотя и чертовщина какая-то, но в ней должен быть какой-то смысл. Иначе зачем весь этот абсурд?

В общем, как-то весной было еще совсем раннее утро, когда она услышала:

– Раба божья Ангелина!

Лина резко проснулась.

– Раба божья Ангелина!

Перед ее кроватью стоял физрук, одетый, как поп, на груди свисток вместо креста, и размахивал кадилом.

– Веруешь ли ты, раба божья?

– Наверное, – растерялась Лина. Обычно на подобные вопросы она отвечала, что ходила в воскресную школу, чтобы выводы люди делали сами.

Кадило позвякивало, но от него пахло почему-то не ладаном, а сиренью. Лине стало жутко, она попыталась закричать, но голоса не было, как будто он застрял в горле.

– По грехам тебе будет! Репу иссушит! Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку! Хочешь? – заорал он так, что аж побагровел весь.

– Смоковницу иссушит, – поправила Лина.

Физрук замахал на нее кадилом и комнату заволокло дымом.

– По плодам их! – орал из дыма физрук.

Лина стала задыхаться и потеряла сознание.

Проснулась она поздно, подошла к иконостасу, который родители соорудили из разномастных икон. Нормальных там было две или три, а остальные – как со школьной выставки: выложенные стразами (это мамина коллега ей набор подарила) и вышитые крестиком (по номерам), даже вырезанные из каких-то календарей и газет. И вся эта толпа святых смотрела на Лину, а она на них. Поглядели они друг на друга и разошлись: Лина в школу, а они за нее перед Богом просить, как обычно папаша говорит.

На следующую ночь Лина долго не могла уснуть, потому что, закрывая глаза, опасалась увидеть физрука, и ей даже чудился слабый запах сирени, которого быть никак не могло. Правда, потом она вспомнила, что в шкафу с постельным бельем лежит кусок старого мыла, который, кажется, пахнет сиренью. И успокоилась.

Под утро она вышла во двор: все вокруг было серым, сумерки, низкие тучи, мелкий дождь, потрескавшийся асфальт, – и подумала, зачем она здесь? До будильника еще долго и дел до школы никаких, спать еще и спать. И вдруг увидела своего учителя живописи со скетчбуком в руках. Это было странно, потому что он из своего дома почти не выходит, во всяком случае – не дальше калитки, а скетчбуком вообще не пользуется, предпочитает большие альбомы для эскизов и набросков.

Лина подошла к нему и спросила:

– Иероним Валентинович, а что вы здесь делаете? Вас проводить домой? Еще темно, свет совсем неподходящий…

Почему Иероним? Он же Вениамин… И вдруг поняла, что он – Босх. Иероним Валентинович.

Он спустил очки под нос, посмотрел на нее и серьезно сказал:

– Я все фиксирую, – и продолжил что-то рисовать.

– Почему вы мне не сказали, что вы Босх?! – спросила Лина, хотя как раз сейчас поняла, что всегда это знала – она же видела его работы, ими весь его дом увешан! – Как вы сюда попали?

– Я всегда здесь был. Здесь всё очень вдохновляющее. Вот смотри, сейчас всё будет ровно вот так, – и показал ей свой рисунок.

На рисунке несколько человечков, одетых в доспехи, били палками маленького человечка в лохмотьях. И Лина вдруг узнала в этом маленьком человечке Вениамина Валентиновича, то есть Иеронима.

Босх отдал ей скетчбук, вытер руки об себя и стал ждать. Из-за угла выскочили два человека в форме и с дубинками, подбежали к нему и повалили наземь.

Лина посмотрела на картинку – всё так, фигурки в доспехах махали палками, оборванец корчился под ударами. Она перевернула страницу и подняла глаза.

Мир вокруг, оказалось, весь был сложен из ЛЕГО. Там после очередного удара Босх рассыпался, руки, ноги, голова с нарисованным лицом – все было отдельно. Из-за того же угла теперь выкатилась машинка с мигалкой и резко затормозила. Из нее вылез еще один ЛЕГО-полицейский с мешком и старой картонной папкой с веревочками. Мешок с принтом «РЕПА» он сунул двум другим, которые пытались собрать разлетевшегося на части художника, но пластиковыми ручками с клешнями вместо пальцев это было сложно сделать. Тогда они бросили мешок на землю и запинали в него детали Босха. Сам приехавший подбежал к Лине и вырвал скетчбук у нее из рук, выдрал из него лист и спрятал в свою папку «Для служебного пользования», после чего швырнул скетчбук Лине.

Лина боялась даже дышать, наблюдая за происходящим. Вдруг голова, лежащая на самом верху уже полного мешка, посмотрела на нее нарисованными глазами и сказала:

– Вот видишь, в конце концов, всё сложилось.

Лина посмотрела на скетчбук и увидела, что рисунок на месте, потому что полицейский вырвал и унес пустой лист. И почувствовала невероятное облегчение, хотя надеялась, что никак этого не выдала.

Суетившиеся вокруг нее ЛЕГО-менты наконец сумели справиться с мешком и затащили Босха в машину, из которой вместо сирены звучала Born with a broken heart Дамиано Давида, и уехали.

Лина проснулась. За окном уже было светло. Она посмотрела на телефон – восемь минут до будильника.

Вениамин (или Иероним?!) Валентинович обычно в это время уже не спит. Надо ему позвонить, удостовериться, что он в порядке, а то что-то тревожно за него после такого сна!

Лина пошла в темную прихожую к домашнему телефону, ступая как можно тише, чтобы не разбудить мать – та отсыпается после суточного дежурства.

Сняла трубку и набрала номер.

– Алло, алло! – раздался вдалеке женский голос. – Не вешайте трубку, соединяю.

– Что с Ве… – начала было Лина и осеклась.

В трубке послышался треск, а затем уже другой голос начал торжественно вещать:

– Наш звонок очень важен для вас! Поздравляем! Незабываемые впечатления, общение с интересными людьми, продуктивная активность на свежем воздухе и море приключений ждут вас! Получите сопроводительные материалы и билеты в ближайшем учтовом отдалении. В случае отказа от заказа угроза будет реализована в полном объеме. Нажмите цифру «1», если согласны, цифру «2», если отказываетесь, или оставайтесь на линии. Спасибо, что выбрали нас!

– Что с Вениамином Ва… Черт! Куда тут жать, здесь же диск! Я ничего не выбирала! Слышите?!

Пошли короткие гудки, а потом телефон замолчал совсем. Лина вспомнила, что еще несколько лет назад его отключили за ненадобностью, и теперь он просто украшает интерьер как память о минувших днях. В общем, бесполезная вещь, только пыль собирает.

И проснулась.

Позвонила Вениамину Валентиновичу, ответила его соседка: ночью его увезла «скорая» – сердечный приступ. «Что не удивительно, в его-то возрасте, сказала ей соседка художника, но врач говорит – дед крепкий, еще поскрипит. Прокапаем и отпустим». Мать сказала, что попросит в больнице быть к нему повнимательнее.

А вечером папаша принёс приглашение и билеты.

Анастас

Данные по объекту:

Анастас Сергеевич Минаев

Возраст: 14 полных лет

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7–9**-*** ** **

Вид спорта: волейбол, уровень —

XZ: 19081

Max: макроэкономика (в какой области себя проявляет: математика, экономическая теория)

Точка разлома: новая экономическая теория

Контактность: 10 баллов из 10

Адаптивность: 19 баллов из 20

Пригодность в term: 18 баллов из 20

То же, в extreme: 17 баллов из 20

Реактивность: 91 баллов из 100

Слабость: ответственность (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 488 баллов из 500 (вывод: чрезвычайно устойчив)

Особые отметки: влияние на социальную среду

Анастас Минаев, румяный мальчик четырнадцати с половиной лет, похожий на Гарри Поттера в юные годы – только шрам у него не на лбу, а на верхней губе, которая раньше была заячьей, а сейчас как у всех, – сидел, поджав под себя ногу, на нижней боковой полке плацкартного вагона.

Стас то и дело проваливался то ли в сон, то ли сразу в обморок – в вагоне было душно и отовсюду воняло носками и подмышками, хотя народу ехало человек пятнадцать на весь вагон и все с виду были вполне приличными людьми – из тех, кого в ароматизации помещения никак не заподозришь. Но дышать тем не менее было нечем. Стас натянул на нос ворот футболки и даже слегка пожалел, что прошли славные времена, когда всех обязывали ходить в масках, тогда бы он не выглядел так глупо и по-чистоплюйски, как сейчас.

Стас ехал на весенние каникулы к бабушке под Ряжск на поезде, который при желании можно было бы обогнать бегом, так медленно он тащился. Зато он останавливался на станции возле села и никого не надо было просить съездить за ним на вокзал в Ряжск. Поездка его не то чтобы тяготила, однако он уже задолбался ехать, сидя на жесткой полке и не зная, чем себя занять – мобильного интернета на просторах Родины не было, а вай-фай в поезде хоть и имелся, но чисто номинально, подключиться к нему не получилось.

Так что Стас потупил в офлайн-игрушку, послушал музыку, перечитал последние сообщения в мессенджерах, посмотрел сохраненные фотки и видосы. И на все это ушло минут сорок. Попялился в окно и незаметно для самого себя все-таки уснул. Проснулся от неприятного чувства, что на него смотрят, прямо-таки сверлят взглядом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Кингсман: Секретная служба», 2015.

2

Диего Фазолис – швейцарский дирижёр, органист, клавесинист. Специализируется на музыке западноевропейского барокко. Эммануэль Аим – французская клавесинистка и дирижёр, основала собственный ансамбль старинной музыки (барочный оркестр) «Le Concert d’Astrée».

3

Лидер общественного мнения

4

Расстройство аутиститеческого спектра

5

Отаку (из японского языка) – за пределами Японии термин обычно употребляют по отношению к фанатам аниме или манги.

6

Расстройство пищевого поведения.