Тайны болота

И поскольку комитаджи были на озере сильнее всех, они беспрепятственно терроризировали всю округу. В районе Яницы были как непримиримые греческие села, так и непримиримые села болгарские, а также села со смешанным населением. Но никто не в силах был предотвратить преступления болгар, а те множились. Тогда Центр борьбы за Македонию, тайно базировавшийся в Афинах, решил действовать и направил крупные силы для овладения Озером. Капитан Аграс в чине младшего лейтенанта прибыл на Озеро несколькими днями ранее, сразу после окончания Эвелпидонского кадетского училища. Штаб-квартира Аграса была в Ньяусе. Но как только он прибыл туда и увидел ситуацию вблизи, он понял, что все усилия пропадут даром, если не вытеснить болгар из их логова. И он, не колеблясь, выбрал самую сложную миссию и вторгся в пределы озера Яница вместе со своим отрядом отборных пехотинцев. Пятнадцать дней спустя прибыли капитан Калас – лейтенант пехоты и капитан Никифорос – совсем еще молодой морской офицер. Впервые Никифорос принимал командование корпусом на суше.

Капитан Калас, руководивший всей операцией в целом, разместился вместе с отрядом на базе в хижине Крифи, на юго-востоке Озера. Через два дня капитан Никифорос покинул его и отправился в северную часть Озера, к другой хижине, Цекри. Эти хижины-шалаши, построенные из тростника и палок от растущих на озере деревьев, не сильно отличались от хижин дикарей Полинезии. Основой ее, «скелетом», служили сваи, забитые в дно, в форме продолговатого прямоугольника. Между сваями, что опирались на дно и возвышались над мелководьем, укладывали тростник, ветки и палки, формируя «пол» – настил, или гать. По краям возвышались другие сваи -балки, промежутки между ними закрывали циновки, сплетенные из соломы и рогоза, образуя стены хижины. Балки поддерживали коническую крышу хижины, также покрытую тростником и рогозом, чтобы дождь стекал по ней и не затапливал внутреннее пространство. Там, где было глубоко, «пол» надо было делать плавучим, то есть плотным и легким, чтобы он не тонул, и в то же время достаточно прочным, чтобы выдерживать хижину и людей. Из-за неопытности наши бойцы поначалу строили настил, как рыбаки, жестко опирая его на дно. Сами рыбаки использовали эти хижины для хранения своих удочек и съестных припасов, а также для сна, когда ночевали на озере. Рядом с этим примитивным укрытием и делали «пол», то есть настил из веток и тростника, без крыши, открытый со всех сторон, где рыбаки сидели, дышали воздухом, ловили рыбу или работали. В таких лачугах и разместились два вновь прибывших отряда во главе со своими капитанами. Как только капитан Никифорос прибыл в Цекри, он сразу же столкнулся с самыми зверскими преступлениями болгар.

капитаны Калас, Аграс и Никифорос на Болоте в 1906г.

В болгароязычной деревне Рамель, что в долине Аксиоса, к северу от Озера, которую долгое время терроризировали болгары, один православный священник, Йованнис, сумел своим красноречием и патриотизмом пробудить греческое самосознание жителей, и большая часть деревни отвергла экзархатский раскол и вернулась в Патриархат. Но с этого часа ни днем ни ночью Йованнису не было покоя. Каждый день ему угрожали убийством; то и дело он получал письма, подписанные «Апостол Петков», о том, что его зарежут.

Апостол Петков* был самым грозным главарем комитаджей, вездесущим и причастным ко всем убийствам. Но никто не мог ни схватить его ни даже повстречаться с ним. Он был словно невидимый демон, которого везде ощущаешь, но нигде не видишь. Он стал почти мифической фигурой, сеявшей вокруг себя ужас. Соседи Йованниса перепугались и посоветовали священнику скрыться.

Один юноша пуще всех твердил ему, что надо уходить. И так он давил на священника, что в конце концов убедил. И вот однажды утром Йованнис погрузил свою семью в две запряженные волами повозки – жену, пятерых детей, пожилых родителей – и уехал. Через полчаса после отъезда из деревни их подстерегли комитаджи и всех зарезали. На теле Йованниса нашли приколотой неизменную записку от Апостола Петкова, гласящую: «Вот так убью всех, кто не подчиняется моим приказам!». Случилось очевидное предательство, и предателя нужно было вычислить. Кто-то из деревенских сообщил комитаджам, что Йованнис уезжает и где он будет, чтобы его убить. Но кто предатель – никто не знал.

Среди греческих повстанцев Озера был один критянин, капитан Манолис Кудрявый – так его прозвали за сильно курчавые волосы. Как только он услышал об этом преступлении и понял, что предатель не найден, то заявил:

– Я найду его!

Он ушел с Болота, пошел в Рамель и остался там расспрашивать, осматривать, дознаваться.

Едва подойдя на лодке к Цекри, куда ранее отправились несколько его людей, капитан Никифорос заметил какое-то бурление вокруг хижины. Вооруженные люди ходили туда-сюда по настилу, все разговаривали и размахивали руками, некоторые из них сели в лодки, чтобы поспешить доложить о чем-то своему командиру, каждый хотел первым сообщить ему новости. Однако невозмутимый вид, с которым Никифорос обозревал всю эту суету, остудил пыл даже у самых смелых, и слышался только ропот. Лодка командира причалила к тростниковой гати. Никифорос с неизменным спокойствием выбрался из лодки и спросил у столпившихся вокруг него людей:

– Что случилось, ребята? С чего такой переполох?

Чуть поодаль, любопытный и неусыпный Апостолис, что накануне привел людей Никифороса в Цекри, ловил каждое его слово. Какой-то молодец с вьющимися волосами, выбивающимися из-под папахи, подошел к Никифоросу.

– Добро пожаловать к нам, капитан, – сказал он. – Я Манолис Критянин. И cо мной тут один мусафири.*

С другого бока ему передали письмо.

– Мальчик один принес. Письмо из генерального консульства. По поводу преступления. Срочное.

– Какого преступления, ребятки?

– Убийства Йованниса! В Рамеле!

Капитан Никифорос был в дороге из Крифи, поэтому ничего про это не слышал и ничего не знал. Он вскрыл письмо. Писал господин Зоис, из Центра в Салониках. С каждой прочитанной строчкой на лице капитана отражался глубокий ужас.

– Страх какой, – пробормотал он, – какая жестокость…

Бросив взгляд на людей, что нетерпеливо, с волнением глядели на него, он сказал:

– Неподалеку произошло жуткое преступление…

Тут же раздались десятки голосов, развязав онемевшие языки:

– В Рáмеле!

– Йованниса убили!

– Их всех убили!

– И даже стариков!

– Их предал один мерзавец…

– Кто? – резко спросил капитан Никифорос.

– В письме об этом не говорится.

– Я же сказал, что привел тебе одного мусафири, – произнес капитан Манолис. – Пошел, расспросил народ и нашел его!

– Где он?… – спросил командир – его трясло от гнева.

Десяток мужчин нырнули в хижину и выволокли наружу какого-то юнца, со связанными за спиной руками.

– Его доставил капитан Манолис Кудрявый тебе на суд, началие! – сказали они.

Капитан Манолис рассказал, как он ходил в Рáмель, как он расспрашивал одного за другим сельчан, заставлял их поклясться на Евангелии, что те-де говорят правду; как он выяснил, что сосед Йованниса, который подталкивал того уехать, и был тем доносчиком; как еще не предъявив ему доказательств Кудрявый вызвал этого юнца вместе с другими сельчанами на пристань, якобы помочь найти убийц, и как там он раскрыл правду, связал юнца, бросил его в лодку и привез его накануне вечером на базу в Цекри. Пока Манолис рассказывал, командир рассматривал пленника. Тот был славянского типа, с маленькими хитрыми глазками, что постоянно бегали, избегая прямого взгляда, с безжалостной ухмылкой и узким лбом. От страха на нем не было ни кровинки. Он боялся, что греки будут его пытать, как обычно делали болгары, когда брали кого-то в плен; его взгляд блуждал туда-сюда, ища как бы сбежать.

Апостолис не упускал ни слова из того, что говорил капитан Манолис, не сводил глаз с болгарина и шаг за шагом приближался к пленнику. Капитан Никифорос начал допрос:

– Ты предал Йованниса?

Болгарин не отвечал.

– Может вы с ним до этого повздорили? – снова спросил Никифорос.

И видя, что тот не отвечает, спросил:

– Кто-нибудь тут говорит по-болгарски?

– Я, – поднял руку, как в школе, Апостолис.

– Спроси его тогда, имел ли он что-то против Йованниса… Может быть, они поругались? Жалобы какие-то?

Апостолис перевел, но болгарин все молчал.

– Скажи, если есть что сказать! Тебя тут судят.

Болгарин заскрипел сжатыми зубами, и лицо его стало еще жестче.

– Спроси его, почему он молчит. Себе же делает хуже! – произнес капитан Никифорос.

Апостолис снова перевел, но безрезультатно.

– Уведите его в хижину, приказал командир. – Я опрошу свидетелей.

– Каких еще свидетелей, началие – спросил Кудрявый, пока двое бойцов затаскивали болгарина в хижину. – Десятеро уже поклялись на Евангелии, что в ту ночь он тайно отлучился куда-то и совершил предательство. И только после того, как всех убили, он вернулся в село…

– Да, разве не видишь, началие, – сказал капитан Пандели́с, один из новоприбывших людей Никифороса, его заместитель и один из лучших бойцов. – Эта бесчестная рожа сама себя выдает и без слов!

Шум голосов раздался из хижины. И вдруг связанный, как был, болгарин вырвался наружу, пробежал по настилу и кинулся в воду. Послышался выстрел, настил окрасился кровью, и воды сомкнулись над телом. Все произошло за две-три секунды.

– Кто стрелял? – крикнул командир.

– Я, началие, – ответил Панделис. – А то бы улизнул. Это опасный злодей.

Воины сели в лодки в поисках тела. Они нашли его невдалеке, в камышах, оно плавало лицом вниз. Он был мертв. Зубы его были по-прежнему сжаты, губы стянуты с выражением жестокости и ненависти. Командир отругал Панделиса:

– Ты убил его без суда!

Капитан Манолис, что стоял неподалеку, усмехнулся:

– Ты, капитан, еще новичок, многого не знаешь, сочувствуешь еще разным, – сказал он. – Когда отрубишь пять-шесть голов собственной рукой, тебя уже не будет смущать подобное.

Капитана Никифороса передернуло:

– Одичали вы тут совсем.

Кудрявый ухмыльнулся.

– Откуда ж у нас культуре взяться? Разве мы за этим здесь?

– Мы здесь, чтобы достучаться до них, предостеречь их от ошибок, принести им культуру и цивилизацию, – ответил Никифорос.

Немного смущенный выговором от командира Панделис произнес:

– Евангелием и Святым крестом мы тут не преуспеем!

– Я не хочу проливать кровь, – строго сказал Никифорос. – Капитан Зезас никого не убивал; вот наш пример.

– Своими руками не убивал, началие, – отвечал Панделис, – Но спроси капитанов, его молодцы разве не убивали?

Никифорос не ответил. И все люди вокруг него стояли в молчании. Капитан Манолис в раздумьях сказал:

– Это – Борьба…

Командир снова не ответил. Медленно, тяжело ступая он вошел в тростниковую хижину.

– И это жестокая борьба, – тихо проговорил Панделис.

– Командир сам все увидит, – добавил Кудрявый. – Он думает, что с людьми имеет дело. А они звери!

– Даже хуже зверей! Выкалывают глаза, отрезают языки, чудовищно пытают тех, кто попадается им в лапы! – сказал Кудрявый.

Народ подошел поближе послушать. Люди уселись кругом и каждый сказал свое слово, повествуя о том, что слышал про преступления комитаджей.

– В болгарские ли лапы попадешь, в турецкие – все одно: не поздоровится, – сказал Кудрявый.

Воины подняли это на обсуждение.

– Болгары хуже. Турки более человечные, – сказал капитан Панделис.

– Да? А ты меня спроси – сказал Кудрявый.

– Ты критянин. А критяне турок на дух не переносят, это мы хорошо знаем! – сказал Евангелос Кукудéас, молодой паренек с запавшими глазами и длинными вьющимися волосами, напоминающий обликом Афанасия Дьяка.

– Это ты так считаешь, – ответил Кудрявый. – А разве на Крите принял мученическую смерть Бумбáрас?

– Кто такой Бумбáрас?*

– Здрасьте! Скажи еще, что не знаешь его, что ты новичок тут!.. Бумбарас был большим патриотом, бесстрашным воином из Бáльцы. Когда капитаны Ру́вас и Вéргас включились в борьбу, он повел их в Мури́ки.*

Мури́ки стоит на отвесной и дикой скале. Наших было примерно сто повстанцев, а их преследовало триста турецких солдат. Но Бумбарас умело руководил капитанами, и они заняли сильную позицию, Трипес, над Балцей. Они наваляли оттуда туркам, и те, кого не убили, дали деру. Но подошло большое, тысячное войско, они блокировали дороги и источники воды, и наши отступили. И в горах схватили Бумбараса. Он был безоружен. А их были тысячи.

– И его убили? – спросил Нико́лаос Зафири́у из Халкидик, личный телохранитель капитана Никифороса – он следовал за ним везде, как верный пес. – Говори! Убили?

– Если б просто убили! Как бы не так! Они пытали его, хотели узнать, куда пошли капитаны Рувас и Вергас. Он знал это. Но не говорил. Его привязали к дереву, отрезали уши, проткнули штыком ногу, выдернули глаз!.. Он – ни слова. Ему раздробили пальцы и руки. «Признаешься?» – говорил ему офицер. «Не признаюсь!» – отвечал тот. Его развязали, бросили на землю и одну за одной палками и секирами переломали ему все кости во всем теле.

– И он признался?

– Он-то? Щас! Он даже не охнул. Он всячески поносил их и говорил им: «Я знал, что вы по-другому не можете, нечестивые вы псы! Но я родился эллином, эллином и помру! Слова от меня не добьетесь!» Он скончался под ударами секир. И под конец сказал им: «Ничего вы от меня не узнаете!» И когда он умер, подивился один офицер-бусурманин и сказал: «Большой патриот, этот пёс! Счастье стране, где есть такие люди!»

– Все-таки они убили его! – гневно сказал Зафириу.

– А ты думал, отпустят? – вырвалось у Кудрявого. – Это же турки! Более человечные, как считает Панделис.

– Вот почему каждый из нас должен сберечь в бою один патрон для себя, – сказал капитан Панделис. – Как поймешь, что ранен и пал, как увидишь, что товарищи твои ушли и бросили тебя, и ты попал в лапы болгар ли, турок – приставляй пистолет к виску!

Апостолис сидел поодаль и молча слушал, его неусыпный взор перетекал с одного говорящего на другого – невозмутимый, безучастный, покойный, бесстрастный: как будто всю жизнь провел он в таких жестоких замесах.

Глава 4 Δ / Двое ребят

Цекри, построенная вблизи одного из двух притоков реки Лудиас, образовывавшей впереди водный путь, была одной из самых больших баз-хижин; под ее покровом размещались отряды, которые либо оставались там, либо только пришли с Озера. В ней останавливался Аграс со своим отрядом, когда шел в Македонию из Юварии* и зашел в Озеро с пристани Крифи, перед тем, как отправиться в Ньяусу, а оттуда вернулся на Озеро, чтобы заново очистить его от комитаджей.

В Цекри, кроме собственно большой хижины с открытым настилом, окруженным земляным валом для защиты людей во время боя, рядом находилась еще одна хижина, поменьше, со складом продовольствия и боеприпасов, также там стояла печь, где пекли хлеб. Однако все это было в примитивном состоянии, запущено и нуждалось в подновлении. Весь день воины наравне с командиром работали не покладая рук – чинили большую хижину – затыкали дыры рогозом и тростником, выравнивали кривой пол землей и камышом, ровняли крышу, что протекала тут и там, все для того, чтобы переночевать прямо на полу, бок о бок, завернувшись в бурки и одеяла. Стояли промозглые ночи середины октября. Люди разожгли костер прямо в центре хижины, на пятачке, промазанном глиной, чтобы не загорелась древесина и тростник, пожарили немного бобов, поели и легли спать.

Командир расставил дозорных на мелководье, в густых зарослях, в нескольких метрах от большой хижины, для охраны, чтобы не получить от болгар неприятных сюрпризов. И назначив им смену через каждые два часа, тоже заснул. Сидя у выхода, где вместо двери висел лишь кусок вощеной ткани, Апостолис наблюдал, как загорелый, усталый, небритый – подлинный повстанец – расстилал одеяло, кутался в бурку, подтыкал шапку, устраиваясь поудобнее; он, морской офицер, привыкший, как говорила кира Электра о своем отце «к чистоте и порядку на своем корабле», готовился лечь и заснуть на камышовом полу, в озерной сырости. Кроватей и матрасов в хижинах не было. Соломенная подстилка считалась роскошью в примитивной обстановке болотных повстанцев.

– Ладно, мы-то закалены жесткими условиями военной жизни. Но каково ему? – размышлял про себя паренек.

Командир потушил керосиновую лампу, и все погрузилось в густую тьму.

Апостолис все размышлял, размышлял… И сон не брал его. Он завершит свое задание и завтра уйдет. Его миссией было провести капитана Никифороса в Цекри. И вот он привел его, довел до цели. Его работа закончена. Завтра лодка заберет его на промежуточную пристань, а оттуда на берег. И продолжится его скитальческая жизнь. «Пойду в Зорбу́… А что потом?» Он мысленно увидел перед собой сельскую школу, учительницу, ребят за партами, черную доску… Вспомнил, как проникновенным, ровным голосом учительница говорила им (а ее карие глаза сверкали от волнения): «Вы эллины!.. Гордитесь этим!.. Наш род самый древний, самый достославный, самый культурный и самый поэтический!..»

Кира Электра… Красива ли она? Он не мог сказать. О чем о чем, а о красоте он не ведал. Почерневшими, высушенными, покрытыми морщинами от солнца и работы он знал женщин. У киры Электры белая кожа, пальцы ее длинны и тонки. Он не знал, красива ли она или дурна собой. Он знал только, что когда он входил в нагретый от жары класс и слышал, как она говорит детям своим тихим голосом, идущим от всего сердца: «Вы эллины!.. Гордитесь этим!..» что-то таяло внутри него, глаза слезились, и он чувствовал глубинное желание отдать и свою жизнь, как Микис Зезас, как капитан Йоргакис, как капитан Капсалис, как многие другие эллины, за Элладу, за Эллинистический мир. Если он пойдет в Зорбу, то увидит киру Электру. Может у той будет даже какое-нибудь поручение для него, какая-нибудь новая миссия. И успокоенный, он заснул.

На рассвете все снова были на ногах. Апостолис предложил сварить всем кофе. И пока люди ходили туда-сюда и занимались кто лодками, кто боеприпасами, кто оружием, которое требовало чистки, посреди пола, на замазанном глиной пятачке, Апостолис, сидя на корточках, жег костер из зеленых веток, срубленных только что – клубы дыма от них поднимались во все стороны. В этих хижинах не было ни дымохода, ни окон. И когда разжигали огонь, дым был удушающим. Людям надо было садиться или ложиться, чтобы дышать пониже дыма, который поднимался под крышу.

– Неужто в этой берлоге нет сухих дров? – кашляя, спросил капитан Панделис.

– Проследи, чтобы ребята нарубили сегодня и разложили на солнце, чтобы высохло, – ответил командир, сидя у входа в хижину и радуясь октябрьскому солнышку на чистом небе.

Вдалеке послышался волчий вой, а потом еще – и уже ближе. И замолк. Никто не обратил на это внимания: все были заняты своей работой. Лишь Апостолис, словно охотничий пес, навострил уши при первом же звуке воя. И снова невозмутимо повернулся к своей турке, где варил кофе. Солнце уже взошло высоко, когда он сел в плаву с двумя новобранцами – они хотели потренироваться с веслами-гребками на широкой воде, отвозя его на пристань Цекри.

– Удачи! Приходи к нам еще! – крикнул ему командир. Он хотел дать мальчику сколько-нибудь «за труды». С негодованием, весь пунцово-красный Апостолис отказался. Деньги? Ему? За то, что он провел греческий отряд?

Тогда капитан Никифорос вынул серебряный крестик и дал ему.

– Вот, от меня на память… – сказал он.

Крестик Апостолис принял. Это другое дело! Ничему он не был бы так рад. Все-таки, не деньги!..

По водной глади, бесшумно, подозрительно осматривая каждый куст, вглядываясь в тростниковые гущи, не спрятался ли там враг, двое воинов с мальчиком плыли к краю озера. Пожелтевшая осенняя листва еще не опала с деревьев и кустов, и тростник, и тут и там, почти везде еще зеленел густыми зарослями. Время от времени мужчины вполголоса обменивались между собой замечаниями.

– Мы тут новички, здешних мест не знаем, стремаемся еще, – говорили они.

– В этой части Болота болгар нет… – отвечал Апостолис.

– Да кто их знает… – пробурчал один.

– Конечно, никто не знает, – сказал Апостолис. – Но их логово позади нас, в западной части, они там скрываются в лесу. На открытое место не выходят. Не то, что мы. Они действуют в темноте, наверняка.

Они подошли к пристани и там разделились. Апостолис спрыгнул на землю. Мужчины повернули назад, а Апостолис взял курс направо, на равнину. Вокруг никого. Ни признака человека. Апостолис медленно шел, а лодка удалялась, скрываясь за тростниками. Тогда он остановился и издал приглушенный шакалий вой. И сел ждать под колючим кустом палиу́руса.*

Внезапно, как из-под земли, прямо перед ним вырос малец и одним прыжком оказался подле него, сел на корточки, задев своей буркой и смахнув на землю несколько листьев с куста позади себя.

– Я гадал, слышал ли ты меня – ты так задержался! – сказал он по-болгарски.

Апостолис не шевельнулся. И невозмутимо ответил:

– Нужно было снарядить лодку, чтобы приплыть сюда. Не от меня зависело, Йован.

Йован взглянул на него широко раскрытыми глазами и не посмел больше заикнуться. Старший заметил, как восхищение в глазах мальца сменилось чем-то вроде страха или почтения. Он засмеялся и спросил:

– Узнал что-нибудь?

Он не ждал какого-то внятного ответа. И вздрогнул, когда малец ответил:

– Да, узнал!

– Про Апостола Петкова? – вырвалось у Апостолиса.

– Да! Он скрывается в Зервохо́ри. В Ра́меле его не было!

Снова встрепенулся Апостолис:

– Откуда ты знаешь про Ра́мель?

– А разве не там убили настоятеля со всеми его детьми? И разве не там нашли записку от Апостола Петкова? – возразил Йован. – Это письмо было от воеводы* Апостола, но сам воевода скрывается и прохлаждается в Зервохори.

– Как же оказалось эта записка на мертвом теле?

Йован привычно пожал плечом.

– Он роздал комитаджам множество таких записок, – ответил он, – и они оставляют их на убитых, чтобы казалось, что Апостол повсюду, чтобы нагнать страху на народ, кто поддерживает Патриарха.

Теперь уже Апостолис посмотрел на Йована с долей страха и восхищения.

– Откуда ты узнал об этом, шкет?

Йован покраснел от волнения и радости от слов старшего. Он искоса, робко посмотрел на него и еле слышно произнес:

– Ты сказал мы разузнать, где находится Апостол Петков. Я узнал. И пришел сказать тебе.

– Но как ты это узнал?

Йован обхватил колени руками и задумчиво посмотрел на равнину перед собой.

– Откуда ты все это узнал? – повторил Апостолис.

– Я узнал это в Зервохори. Меня послал туда Ангел Пейо, – ответил мальчуган.

– Твой дядя? Зачем он послал тебя?

– Я соврал ему, когда он собирался меня выдрать за то, что меня два дня не было дома. Я сказал, что разыскивал на Болоте некоего капитана Янниса, из греков, который скрывается там с отрядом повстанцев.

– Какого еще капитана Янниса? Ах ты, Иуда!

Йован вытаращил посмотрел на него вопрошающим взглядом.

– Я сказал, что слышал про него от рыбаков из Курфалии, где живут одни комитаджи… Ангел Пейо поверил мне и сказал отыскать этого капитана. А я сказал: «Как же я отыщу его без лодки?» Тогда он отправил меня в Зервохори.

– К Апостолу Петкову?

– Нет! К некоему То́ману Пазарéндзе. У меня было с собой письмо…

– А что говорилось в письме?

– Оно было запечатано.

Апостолис легонько толкнул его.

– Балда! Не мог открыть письмо за столько времени?

– Зачем? – серьезно спросил малец.

– Принес бы его мне!

– А что бы ты с ним делал?

– Что?.. Скажи лучше, что испугался взбучки!

Йован смотрел на него со все большим непониманием.

– Разве ты не велел мне разузнать, где Апостол Петков?

– Так может про это и было письмо, дурилка ты!

Йован крепче обхватил колени.

– Я сказал, что послушаю, поразузнаю, возьму плаву и разыщу Апостола на Болоте. Ангел Пейо спросил меня: «А если я дам тебе плаву, ты отыщешь этого грека-патриархика?» Я сказал, да. И он написал Томану Пазарендзе, чтобы он дал мне лодку.

– И они дали ее тебе?

– У Томана собралось много народу. Все были злые, с бородами. И там был еще один бритый, у него было золотое кольцо на среднем пальце. Томан прочитал письмо и передал его бритому с кольцом. Они о чем-то тихо поговорили. Я поглядывал украдкой, а бритый смотрел на меня. Он подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал: «Ты плохо расслышал имя этого патриархика. Его зовут не Яннис. Его зовут капитан Аграс».

Апостолис дернулся.

– Что? – воскликнул он.

– … и он сказал мне «если я дам тебе плаву, ты отыщешь его на Болоте?» Я говорю ему «Отыщу». И он велел дать мне одежду и царухи.