Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель. Романоподобный продукт

– Боже, какая экспрессия! – шептала Грета, входя в раж. – Эти бакенбарды… они просто требуют огня!

В какой-то момент алая клякса перепрыгнула с салфетки прямо на белоснежную скатерть. Грета на секунду замерла, ее глаза расширились до размеров кофейных блюдец. Паника? Нет, вдохновение! Она поняла, что скатерть – это не ограничение, это возможность.

Она начала обводить кофейные чашки, тарелку с эклером и даже крошки сахара, соединяя их в одну гигантскую, пылающую схему своих чувств.

– Посмотрите! – вскричала она, обращаясь к проснувшемуся господину. – Это карта моих нейронных связей в момент соприкосновения с кремом!

Господин моргнул, глядя, как меню медленно пропитывается алым по краям.

– Мадемуазель, – осторожно заметил он, – у вас… э-э… фломастер протекает.

Грета посмотрела на него с нескрываемым превосходством королевы, снизошедшей до смертного:

– Это не он протекает, сударь! Это реальность не вмещает его объемов!

Она схватила эклер и, вместо того чтобы съесть его, торжественно водрузила в самый центр своего алого лабиринта на скатерти.

– Финальный штрих! – объявила она.

Грета выпрямилась, чувствуя себя Жанной д’Арк от канцелярии. Официант замер с подносом, как соляной столп, а господин за соседним столиком в ужасе прикрылся газетой.

– Счет, сударь! – провозгласила Грета, театрально взмахнув перепачканной рукой. – Хотя нет, какой счет? За это прикосновение к вечности вы сами должны мне доплатить!

Она посмотрела на дело рук своих: пропитанная алым скатерть, эклер, венчающий композицию как корона, и ее верный фломастер, который наконец-то затих, оставив победную каплю на фарфоре. В этот миг Грету осенило историческое величие.

– В конце концов, – бросила она официанту с лукавым прищуром, – Сальвадор Дали, кажется, тоже любил расплачиваться своей мазней в ресторанах, а чем я хуже? Считайте эту скатерть моим чеком, который со временем будет стоить целое состояние!

Одним резким движением она сорвала со своей шляпы золотистую скрепку-гигант и вонзила ее в несчастный эклер, словно флаг в покоренную вершину.

– Это символ нашей неразрывной связи с реальностью! – объявила она ошарашенному персоналу.

Затем, подхватив сумочку-тетрадь, Грета направилась к выходу. Ее походка была легкой, как у балерины, а желтый шифон победно шуршал. На пороге она обернулась и послала столу воздушный поцелуй:

– Прощай, мой маленький Везувий! Ты был слишком хорош для этого скучного мира!

Выпорхнув на улицу, мадемуазель Грета вдохнула прохладный вечерний воздух. Ее руки были красными, шляпа съехала набок, но она чувствовала себя абсолютно счастливой. Она поняла главную истину: если твоя жизнь не вписывается в узкие поля тетради, значит, нужно просто рисовать прямо на обложке.

Она весело подмигнула своему отражению в витрине и зашагала по мостовой, прикасаясь руками ко всем поверхностям, которые только попадались на ее пути. На них оставались едва заметные алые отпечатки пальцев – как ориентиры для тех, кто тоже решит сойти с ума от любви к хорошей канцелярии.

Дома Грета посмотрела на свои алые ладони. Краска подсохла, стянув кожу, и теперь руки казались облаченными в тонкие, кроваво-красные перчатки хирурга или палача. Она медленно поднесла их к лицу.

– Ну вот, – прошептала она, – теперь я сама – инструмент.

Ей вдруг стало невыносимо смешно от мыслей о мужчинах, скатертях и мире в целом. Все это было лишь фоном для ее грандиозного романа с самой собой. Грета поняла: ей больше не нужен фломастер, чтобы оставить след. Ей не нужны мужчины, чтобы чувствовать дрожь в коленях. Ей нужно было это тотальное, беспардонное слияние с цветом.

Она открыла самый большой альбом с ватманом плотностью в добрые три сотни граммов. Окунула пальцы в стакан с водой, стоявшей на столе, и начала медленно водить «кровавыми» руками по бумаге. Красный пигмент, оживая от влаги, послушно перетекал на лист, создавая причудливые розовые разводы, похожие на рассвет над полем битвы.

Это было актом абсолютного очищения. Грета не рисовала – она умывала свою душу о бумагу. Когда ладони стали почти чистыми, а лист превратился в пылающее полотно, она легла на кровать прямо в желтом шифоне.

В ту ночь ей снилось, что она – гигантская скрепка, удерживающая вместе небо и землю, чтобы они не разлетелись от избытка чувств.

Пижамный бал

Мадемуазель Грета жила в мире, прошитом тайными знаками. Даже вечерние тени в углах ее спальни не просто сгущались – они вкрадчиво шептали о всепоглощающей любви. Ее впечатлительность, болезненная и яркая, граничила с одержимостью, а жажда романтических порывов не знала меры.

Эмоциональные бури Греты, порой переходившие в надрывные истерики, обладали такой магнетической силой, что заставляли сопереживать даже самые черствые сердца. Неудивительно, что эта хрупкая натура, не выдерживая лобового столкновения с реальностью, периодически оказывалась в стенах психиатрической лечебницы.

В тот памятный день на мадемуазели была больничная пижама, но она мало походила на унылое облачение прочих пациентов. Невесомая ткань переливалась калейдоскопом оттенков: от сочной малины до едкого лимона. По полотну были рассыпаны голубые и изумрудные пятна, напоминающие буйство луговых трав в разгар мая.

Широкие рукава свободными волнами стекали на тонкие запястья, а укороченные штанишки на мягких резинках задорно подпрыгивали при каждом шаге. На груди, у самого сердца, красовался психоделический принт: стайка улыбающихся облаков и коты самых невообразимых расцветок. Даже в стерильной тишине клиники Грета отчаянно цеплялась за этот взрыв красок, надеясь разогнать тени в собственной душе.

Внезапно тишину палаты нарушил бодрый, насмешливый голос, раздавшийся прямо у ее уха. Это заговорил правый рукав пижамы:

– Эй, мадемуазель! Ты всерьез решила устроить дефиле высокой моды в «желтом доме»? Я не против софитов, но есть вопрос: как тебе удалось раздобыть этот вызов общественному вкусу там, где правит серый цвет?

Грета, ничуть не смутившись, величественно взглянула на собственное плечо:

– Послушай, мой дорогой, кто ввел это нелепое правило, будто безумие должно быть бесцветным? Красота – единственное лекарство, которое мне еще помогает.

– Красота? – бесцеремонно вмешались штанишки, шурша тканью. – Дорогая, не путай стиль с тотальным хаосом. Взгляни в зеркало: ты же вылитая новогодняя елка, о которой забыли в середине июля!

– А ты просто завидуешь моему воображению! – мечтательно парировала Грета. – Если я и напоминаю елку, то лишь благодаря твоему фасону. Ты ведь и сам выглядишь подозрительно весело, будто мы только что сбежали с закрытой вечеринки!

– Какая еще вечеринка? – скептически хмыкнул левый рукав, складываясь «в бока». – Очнись, мадемуазель! Мы на казенной койке, а не на танцполе под софитами!

– Зато у тебя есть шанс стать главной звездой этого печального дома! – Грета игриво подмигнула принту на груди. – А вы, котики и облачка? Вы за меня или примкнете к этим ворчунам?

– Я? Я просто в восторге, что нас не спрятали под унылым серым халатом! – отозвалось пушистое облачко, забавно покачиваясь на вдохе. – Мы с котиками – твои верные гвардейцы. Готовы на любую безумную авантюру! Посмотри, как эти хвостатые проказники потирают лапки в предвкушении веселья.

– Ну ладно, убедила, – примирительно прошуршали штанишки. – Раз уж мы здесь, устроим такой бунт красок, чтобы даже угрюмые санитары зажмурились от нашей ослепительной яркости!

– Согласна! – воскликнула Грета, и ее звонкий смех разнесся по коридору. – Кто сказал, что больница – это место, где умирает радость?

– Верно! – торжественно подхватила вся пижама хором своих деталей. – Покажем им, что даже в четырех стенах можно оставаться собой. Пусть наше безумие будет самым добрым и цветным на свете!

Вдохновленная поддержкой собственного гардероба, Грета решила, что ее кукле, названной Кики – в честь любимой кошки, смертельно скучно в одиночестве. Развеселить подопечную могло лишь настоящее свидание – романтическая встреча с плюшевым медвежонком, которого мадемуазель величала Мишуткой-Романтиком.

С материнской нежностью Грета облачила Кики в праздничное платье, а медведя – в щегольской смокинг, собственноручно сшитый из обрывка старой простыни. Этот наряд придавал Мишутке особый шарм, превращая потрепанную игрушку в истинного джентльмена.

Свидание назначили в импровизированном «ресторанчике» прямо на кровати. Грета соорудила столики из подушек, накрыв их крахмальными салфетками. В стерильном пространстве палаты внезапно возник островок праздничного волшебства. Мадемуазель с нежностью наблюдала за своей постановкой и едва слышно шептала кукле:

– Мущина – он как игрушка, Кики. Пока он новый, ты не выпускаешь его из рук. Но потом появляются другие, и мир меняется.

В этот момент дверь приоткрылась, и в палату заглянул врач. Увидев трогательную сцену, он мягко улыбнулся:

– Что это у нас здесь? – спросил он, стараясь сохранить серьезность.

– Романтический ужин! – гордо просияла Грета. – Кики и Мишутка влюблены, и я не могу оставить их без капли счастья.

Доктор подошел ближе, разглядывая «пару», и вдруг заметил, что на одной ножке куклы не хватает туфельки.

– О, бедная Кики! – притворно ахнул он. – Должно быть, она потеряла туфельку, убегая с бала. Как же она теперь будет танцевать?

Грета замерла. В ее глазах мгновенно скопились тяжелые, горькие слезы. Боль и разочарование захлестнули ее с детской, неконтролируемой силой.

– Да, не сможет! – зарыдала мадемуазель, закрыв лицо руками. – Все кончено! Свидание погублено, а сказка разбита…

Она зажмурилась, и воображение унесло ее прочь из палаты – туда, где под сводами хрустальных люстр застыл бальный зал. Воздух там был пропитан ароматом лилий и звуками скрипок. На Грете было платье из лунного шелка, а на ногах – туфельки, искрящиеся, словно горный хрусталь. Она чувствовала себя королевой, чья грация диктовала ритм вальса всему миру.

Но внезапно, по капризу невидимой феи, одна туфелька растаяла в вихре танца. Обнаженная щиколотка вспыхнула нежным румянцем. Этот изящный изгиб ноги, беззащитный и дерзкий, приковывал взгляды мужчин.

Забыв о манерах, они смотрели на нее с немым восторгом, а в их сердцах поднималась буря тайных желаний. Ее смех, подобно сладкому яду, окутывал кавалеров, заставляя их грезить о том, что скрывают тяжелые волны шелка, пробуждая в них самые сокровенные и опасные мечты.

В реальности же врач, видя, как глубоко Грета ушла в свои грезы, решил не разрушать их, а мягко войти в эту фантазию. Он бережно подхватил куклу и закружился с ней по палате, словно на том самом балу, негромко приговаривая:

– Танцуйте, мадемуазель, будто на вас смотрит весь мир!

Грета замерла, поспешно смахивая слезы, и в ее глазах вспыхнуло искреннее восхищение:

– О, доктор! Ваши движения завораживают… Если бы вы знали, как мне не терпится станцевать с настоящим кавалером!

Врач на мгновение смутился, и легкий румянец коснулся его щек, но он тут же принял правила игры. С игривым поклоном он протянул ей руку:

– Что ж, если вы позволите, я составлю вам партию. Но с одним условием: вы пообещаете не устраивать сцену, если я случайно наступлю на вашу хрустальную туфельку.

Грета просияла и вложила свои пальцы в его ладонь. Среди разбросанных игрушек и подушек, которые в их воображении превратились в пышные декорации, начался их маленький бал. В эти минуты стены лечебницы словно раздвинулись, пропуская свет и музыку, а сама мадемуазель казалась уже не «истеричной пациенткой», а просто женщиной, нашедшей крупицу счастья.

Когда эхо шагов доктора затихло в коридоре, в палате воцарилась необычная, звенящая тишина. Грета опустилась на кровать, чувствуя, как внутри нее медленно оседает золотая пыльца только что пережитого восторга.

– Ну, что я говорила? – шепотом прервала молчание Грета, поглаживая малиновый рукав. – Настоящий бал.

– Настоящий балаган, – ворчливо отозвался левый рукав, хотя в его голосе уже не было прежней желчи. – Но должен признать, этот джентльмен в белом халате вальсирует не хуже столичных повес. Я даже почти не помялся.

– Посмотрите на Мишутку! – взволнованно пискнуло облачко на груди. – Он так раздулся от гордости в своем смокинге, что едва не лопается по швам. Еще бы, его даму пригласил на танец сам главный лекарь!

Грета взяла Кики на руки и бережно обула ее во вторую туфельку, которую все это время незаметно сжимала в кулаке.

– Видишь, маленькая, – ласково прошептала она, – потеря находится тогда, когда ты перестаешь ее искать и начинаешь просто жить.

Внезапно штанишки задорно встрепенулись:

– Мадемуазель, не хочу разрушать идиллию, но через пять минут принесут ужин. И если это будет та пресная овсянка, я требую, чтобы вы ели ее с видом особы, принимающей устрицы в самом пафосном ресторане города! Мы не позволим этой серой каше испортить наш триумф.

Грета рассмеялась, поправляя причудливый принт с котиками. Она подошла к окну. За решеткой догорал закат, окрашивая небо в те же безумные малиновые и лимонные тона, что и ее пижама. Мир снаружи казался огромным полотном, которое просто ждало, когда она прикоснется к нему своим воображением.

– Мы устроим здесь великую революцию цвета, мои дорогие, – пообещала она своим говорящим лоскуткам. – Начнем с овсянки, а закончим… кто знает, может быть, мы заставим сами облака улыбаться нам в ответ.

Она закружилась на месте, и ее пестрый наряд вспыхнул в последнем луче солнца, превращая маленькую палату в центр самой яркой вселенной.

В коридоре послышался приглушенный грохот тележки – приближался час гастрономических испытаний. Мадемуазель Грета выпрямила спину, поправила воображаемую диадему и приготовилась к выходу на «сцену».

Дверь распахнулась, и суровая санитарка внесла поднос с чем-то серо-бежевым и подозрительно вязким.

– Ужин, Грета. Ешь, пока не остыло, – буркнула она, водружая тарелку на тумбочку.

– Благодарю вас, душа моя, – пропела Грета, одарив женщину взглядом истинной аристократки. – Передайте шеф-повару, что его выбор палитры сегодня… весьма аскетичен.

Как только дверь захлопнулась, штанишки брезгливо зашуршали:

– Вы только посмотрите на это! Я – шедевр текстильного искусства, я воплощение весеннего луга, и я вынужден находиться в одном помещении с этой… клейкой субстанцией? Это же преступление против эстетики!

– Спокойствие, только спокойствие, – вмешался правый рукав, картинно изгибаясь. – Мадемуазель, вспомни наш уговор. Представь, что это не овсянка, а изысканный мусс из белых трюфелей, поданный в лучшем ресторане столицы.

Грета взяла алюминиевую ложку так, словно это был фамильный серебряный прибор, и слегка коснулась каши:

– Хм, консистенция… интригующая.

– Интригующая?! – взвизгнули котики на принте, едва не выпрыгивая из ткани. – Она же серая! Серая, как осенний туман в лондонском порту! Грета, нам срочно нужен цветовой акцент! Где ваш конфитюр?

Грета заговорщицки улыбнулась и выудила из-под подушки крошечную баночку ярко-красного джема, которую умудрилась припрятать с завтрака. Она аккуратно вывела на поверхности каши тонкую алую спираль.

– Вуаля! – торжественно прошептала она. – Теперь это не просто ужин. Это – «Закат над Альпами».

– О-о-о! – восхищенно выдохнули облачка. – Совсем другое дело! Теперь в этой тарелке есть хоть какая-то драма.

Грета медленно поднесла ложку к губам, прикрыв глаза:

– Дорогие мои, вы чувствуете этот тонкий аромат? Это не сахар и крупа… это вкус свободы, приправленный легкой ноткой безумия.

– И толикой малины, – практично добавил левый рукав. – Кстати, мадемуазель, будь осторожна: если хоть одна капля этого «заката» упадет на меня, я превращусь в «Кровавое побоище», а это совсем не мой стиль.

Пациентка ела медленно, смакуя каждый кусочек под аккомпанемент споров своей одежды о том, подходит ли красное к серому. В этот вечер даже самая обычная больничная каша стала частью грандиозного спектакля, где главная роль принадлежала женщине в психоделической пижаме, которая отказывалась признавать власть серого цвета над своей душой.

Когда последняя ложка «трюфельного мусса» была съедена, а тарелка опустела, Грета почувствовала приятную тяжесть в веках. Больничные огни потускнели, сменившись мягким синим дежурным светом. Мадемуазель уложила Кики и Мишутку рядом с собой, укрыв их краем одеяла.

– Тише, – прошептали штанишки, затихая и переставая шуршать. – Кажется, великая художница отправляется за вдохновением.

Грета закрыла глаза, и реальность окончательно капитулировала перед ее воображением.

Ей не снились белые коридоры или строгие лица врачей. Сон Греты начался с того, что ее пижама вдруг стала бесконечной. Малиновые разводы превратились в реки густого ягодного сока, по которым медленно плыли огромные зефирные облака. Они были такими мягкими, что на них можно было лежать, закинув руки за голову, и смотреть, как небо над ними меняет цвет каждые пять минут: от бирюзового до флуоресцентного оранжевого.

Котики с ее груди спрыгнули в этот мир и стали размером с настоящих тигров, но остались такими же невообразимо пестрыми. Один из них, изумрудный в фиолетовую крапинку, подошел к ней и, мурлыча звуками виолончели, подставил свою теплую спину.

– Куда мы отправимся сегодня, мадемуазель? – спросил котик, потираясь мордочкой об ее ладонь.

– Туда, где цвета умеют петь, а тени танцуют танго, – ответила Грета, легко запрыгивая в седло.

Они мчались по полям, где вместо травы росли перья экзотических птиц, и каждое прикосновение к ним рождало нежный звон колокольчиков. Вечерние тени, которых она так боялась наяву, здесь превратились в галантных кавалеров в черных фраках. Они не шептали о всепоглощающей любви – они приглашали на танец каждое дерево, каждую звезду, превращая весь мир в бесконечный, сияющий карнавал.

В этом сне не было потерянных туфелек, не было диагнозов и не было одиночества. Грета была самой кистью, которой писалась эта вселенная.

– Смотрите! – воскликнул во сне правый рукав, ставший крылом. – Она улыбается!

И действительно, на узкой больничной койке, среди стерильной пустоты, губы Греты дрогнули в безмятежной, торжествующей улыбке. Она победила. Хотя бы на эту ночь серый цвет был изгнан из ее империи.

Речной донжуан

От едва слышного шороха листвы мадемуазель Грета – ярковолосая натура избыточной впечатлительности – зачастую впадала в неистовство. Ее нервы напоминали оголенные провода: любая мелочь высекала искры слез.

А стоило эфиру взорваться рекламой пылесоса, как Грета, содрогаясь от бездушного механического голоса, вскрикивала: «Какой кошмар! Это же аппарат для захвата душ!» – будто в обычном бытовом приборе сосредоточилось все мировое зло.

В тот день Грета, как всегда, была центром притяжения взглядов. Коричневое кожаное мини-платье облегало ее фигуру, а алый пояс врезался в талию, добавляя образу опасного огня. Широкополая соломенная шляпа с черной лентой набрасывала на лицо загадочную тень, словно цитируя героиню нуарного романа. «Я здесь, чтобы скрывать и обнажать одновременно», – безмолвно заявляли ее поля.

Черные шпильки ловили солнце, как два маленьких зеркала, а на запястьях при каждом жесте дерзко рокотали тяжелые браслеты. Этот звон был манифестом ее решимости: «Мы здесь, чтобы шуметь! Смотрите на нас!»

Мадемуазель все еще находилась под впечатлением вчерашнего кошмарного вечера с одним кавалером – ведущим инженером отдела речевого синтеза. Вместо обещанной романтики Грета три часа слушала лекцию о «бесшовной интеграции интерфейсов», пока мужчина, не отрываясь от смартфона, анализировал спектрограмму ее смеха.

Он даже не смотрел ей в глаза, а когда она попыталась кокетничать, мужчина сухо заметил, что ее тембр идеально подходит для озвучки уведомлений об ошибке в новой бюджетной модели. Это «свидание» закончилось тем, что мужчина попросил ее наговорить сто стандартных фраз для обучения нейросети, после чего Грета поклялась, что любой электронный звук теперь вызывает у нее чесотку, излечить которую способна лишь ледяная сталь бокала и полное отсутствие Wi-Fi.

Жажда цифрового детокса завела Грету в самое нетехнологичное место в округе – пригород. Ступив на старый мост, Грета задумчиво окинула взглядом горизонт. Мысли о неудачных свиданиях продолжали ее преследовать, и размышления оформились в короткий и острый мущинизм: «Мущина – как этот мост… Он должен быть под моим каблуком».

Она прижалась к парапету, всматриваясь в мутные воды неспокойной реки. Вдруг ее глаза расширились от суеверного ужаса.

– О господи! – вскрикнула она, указывая в темную глубину. – Там сом! Он чудовищен! Кажется, он вот-вот выпрыгнет и утащит меня в свои скользкие холодные объятия!

Вокруг Греты мгновенно образовался стихийный театр. Прохожие замедляли шаг, привлеченные необычным зрелищем: рыжая фурия в коже, бьющаяся в экстазе у парапета, была куда интереснее местных новостей. Кто-то ухмылялся, кто-то откровенно забавлялся ее паникой. Один из зевак, решив примерить роль спасителя, подошел ближе:

– Мадемуазель, право, не стоит так терзаться. Сом – существо мирное. Скорее всего, он просто сражен вашей красотой и всплыл, чтобы взглянуть на вас поближе. Вы ведь женщина – интересная во всех отношениях!

Но Грета была уже за пределами здравого смысла. Размахивая руками, будто отбиваясь от призраков, она выдохнула:

– Вы не понимаете! Я слышу его зов! Он требует, чтобы я прыгнула в бездну и стала королевой его скользкой подводной империи!

Тут в игру вступил опытный рыбак. Поправив удочку на плече, он с прищуром оглядел Грету:

– Мадемуазель, если пожелаете, я добуду вам этого монстра. Но хищник такого калибра – гурман. Нужна особая приманка.

Грета замерла, вцепившись взглядом в снасти, будто в магический артефакт.

– Приманка? – переспросила она, и в ее глазах страх сменился азартом охотницы. – Вы намекаете, что я должна его… соблазнить? Заставить его добровольно сдаться в мои руки?

– А почему бы и нет? – рыбак едва сдерживал ироничную улыбку. – Против вашего обаяния не устоит ни одна тварь, будь у нее хоть жабры, хоть… этот самый… галстук. В этом деле щепотка магии порой важнее, чем крючок.

Внезапно в голове Греты все встало на свои места. Она представила свою кошку Кики – капризную бестию, которая наверняка оценит свежую «сомятину» королевских размеров. Окрыленная этой миссией, она взошла на край выступа, как на сцену. Мост под ее каблуками жалобно скрипнул.

Чуть приподняв подол кожаного платья и опасно наклонившись над бурлящим потоком, Грета принялась «завлекать» глубину. Она кокетничала с рекой так, будто перед ней был не усатый хищник, а кавалер, приглашающий на роковое танго в свете вечерних огней.

– Браво, мамзель! Давай! – донеслось из толпы зевак. – Трехметровый джентльмен уже пакует чемоданы, чтобы выпрыгнуть к вашим ногам!

Грета вновь прильнула к перилам, всматриваясь в искрящуюся толщу воды, которая лукаво подмигивала ей миллионами солнечных зайчиков. Там, в колыбели речного ила, она разглядела (или самозабвенно выдумала) силуэт сома. Он казался ей величественным и порочным, как старый ловелас с роскошными усами, знающий цену каждой речной тайне.

– Эй ты, подводный донжуан! – игриво бросила она в бездну, стреляя глазками в мутную глубину. Голос ее, лишенный и тени страха, теперь звучал призывно и томно.

Наклоняясь все ниже, Грета позволила платью опасно задраться, превращая край моста в будуар. Она не сомневалась: ее магия соблазна прошьет толщу воды, и этот чешуйчатый исполин не выдержит – всплывет, чтобы пасть к ее ногам.

Толпа уже не скрывала гогота, предвкушая развязку. Рыбак, отложив серьезность, поудобнее перехватил удилище: он готовился подсечь не мифического сома, которых в этих водах не видели со времен сотворения мира, а саму мадемуазель.

И развязка не заставила себя ждать. Сделав лишний па из своего воображаемого танца, Грета потеряла опору и ласточкой ухнула вниз. Но вместо крика ужаса над рекой пронесся восторженный вздох. Оказавшись в объятиях прохладной стихии, мадемуазель закатила глаза в экстазе и провозгласила:

– О, скользкие объятия! Наконец-то я дома!

«Сом», оказавшийся на поверку полусгнившим корявым бревном, безразлично качнулся на дне. Зрители на мосту зашлись в приступе хохота, а рыбак, не теряя ни секунды, забросил леску. В этот день его улов обещал быть поистине незабываемым: в его сети (и, возможно, в его жизнь) попала женщина, способная превратить обычную прогулку по мосту в триумфальное явление Афродиты из пены… и речной тины.

Рыбак, проявляя чудеса ловкости, подцепил Грету за кожаный пояс своим огромным сачком, который он обычно возил для карпов-гигантов. С трудом, но не без удовольствия, он выудил «речную нимфу» на берег под оглушительные аплодисменты публики.