Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель. Романоподобный продукт

Субботнее утро в центральном парке было слишком спокойным, пока в него не ворвалась Грета. Она решила, что домашнее заточение губительно для ее спортивного гения – мир обязан был увидеть эти белоснежные напульсники в действии.

Мадемуазель выбрала самую людную аллею, неподалеку от площадки, где суровые мужчины подтягивались на турниках. Расстелив свой коврик пурпурного цвета прямо под вековой липой, она приняла позу, которую сама называла «Спящая нимфа перед прыжком», а учебники по йоге – «Никак».

– Главное – дыхание, – громко прошептала она, чтобы проходящий мимо симпатичный бегун обязательно это услышал. – Вдох – грация, выдох – победа!

Грета решительно подняла ногу, намереваясь изобразить ласточку, но тут ее взгляд упал на группу молодых людей скейтерской наружности. В ее голове мгновенно созрел план: зачем просто стоять, если можно эффектно «нуждаться в помощи»?

Она слегка качнулась, ее лицо изобразило высшую степень спортивного изнеможения, и Грета начала медленно клониться в сторону ближайшего молодого человека в широких штанах.

– О, небеса! Мой вестибулярный аппарат не выдерживает накала страстей! – воскликнула она, картинно заваливаясь назад.

Скейтер, проявив чудеса реакции, подхватил ее под локоть:

– Осторожнее, мадемуазель, у нас тут асфальт жесткий.

– О, вы мой спаситель! – Грета заглянула ему в глаза, мгновенно забыв о йоге. – Это все из-за чрезмерного рвения. Мой тренер – между прочим, настоящий маркиз – предупреждал меня, что моя страсть к рекордам может быть опасна!

Она выпрямилась, поправила напульсник и бросила на толпу победный взгляд. Половина парка уже наблюдала за «чемпионкой». Грета поняла: миссия выполнена. Спорт официально покорен, пришло время для более важных дел.

Свернув коврик, она направилась к ближайшему киоску с мороженым. В конце концов, великая атлетка заслужила свою порцию углеводов за героическое выживание в условиях дикой природы парка.

Вальс в искривленном пространстве

Впечатлительная мадемуазель Грета иногда вздрагивала даже от нежного шелеста листвы, вскрикивая так, будто ее внезапно царапнула кошка. Окружающие звуки казались ей оглушительными; порой чудилось, что мир вокруг ведет свою собственную, чересчур громкую жизнь.

Стоило ей услышать о капризах природы – будь то гроза, ливень или просто свежий бриз, – как фантазия Греты пускалась вскачь. Когда прогнозировали дождь, она на всякий случай принималась собирать «чемоданчик для потопа»: зонт, тяжелые резиновые сапоги и сменный комплект платья. В своих грезах она уже видела, как небесные хляби разверзаются, превращая улицы в бушующие реки, а ее саму – в отважную героиню приключенческого романа, спасающуюся бегством.

Однажды мадемуазель решила развеяться и отправилась в комнату смеха. К выходу она готовилась так, словно ей предстоял бенефис в кабаре. Голову венчала исполинская шляпа-кактус, усыпанная стразами и перьями. При каждом шаге кактус покачивался и безмолвно ворчал: «Грета, не забудь меня полить!»

Ее ярко-розовое атласное платье обвивало фигуру, точно глянцевый питон. Подол был густо расшит разнокалиберными пуговицами, которые при ходьбе задорно щелкали, имитируя игру кастаньет.

На канареечно-желтых туфлях пристроились гигантские банты – такие пышные, что, казалось, они вот-вот воспарят вместе с хозяйкой. «Будешь грустить – улетим!» – угрожающе подрагивали они на солнце. Завершала ансамбль сумочка в форме банана, из которой вызывающе торчал букет полевых цветов.

Грета вошла в зал кривых зеркал, затаив дыхание в предвкушении чуда. Свет мягко бликовал на изогнутых поверхностях, обещая магию. Но, едва взглянув в первое же зеркало, мадемуазель в ужасе всплеснула руками:

– Боже мой, кто это?! Я что, тайно перешла на пельменную диету?

Оптическая иллюзия безжалостно добавила ее силуэту добрую пару пудов, превратив Грету в наливную сдобную булочку. Мадемуазель схватилась за сердце, но вовремя нащупала в сумочке заветную стограммовую плитку нидерландского шоколада. Тревога отступила.

– Мущина – он как кривое зеркало, – философски подытожила она, бросив презрительный взгляд на «пельменное» отражение. – Всегда врет, даже когда молчит!

Следующий зеркальный холст преобразил ее до неузнаваемости, вытянув ноги до бесконечности. Грета так и застыла:

– Вот это фокус! Настоящая супермодель, только подиума не хватает.

Она кокетливо притопнула, но отражение вдруг запуталось в собственных ходулях и нелепо покачнулось.

– Караул! – пискнула Грета. – Ноги такие длинные, что я забыла, как ими управлять!

В соседнем зеркале произошло и вовсе немыслимое: двойник Греты дерзко подмигнул ей.

– Какая наглость! – возмутилась мадемуазель, поправляя шляпу-кактус. – Ты что, намекаешь, что я перебрала с утренним ликером?

В ответ отражение бесцеремонно показало язык. Вместо того чтобы обидеться, Грета расхохоталась – градус абсурда в комнате наконец-то совпал с ее внутренним ритмом.

Но настоящий триумф ждал ее впереди. Очередное зеркало превратило ее бюст в нечто монументальное и величественное.

– Ого! – выдохнула Грета, поправляя воображаемое декольте. – С такими «достопримечательностями» я могу не только привлекать внимание, но и диктовать условия мировой политике!

В ее воображении тут же развернулось целое полотно: утро, чашечка кофе и она – обладательница форм, способных довести до грехопадения самого сурового отшельника.

Грета уже видела, как открывает собственный дом моды, где подиумом станут городские бульвары, а ее тело – главным арт-объектом. Она представляла, как прохожие замирают, не в силах отвести взгляд от ее ослепительного образа и «огромных глаз», сияющих внутренним пожаром.

Однако в самый разгар триумфальных видений в голове Греты всплыла старая, как мир, фраза: «Главное в человеке – его внутренний мир». Эта аксиома всегда служила ей якорем, не давая окончательно улететь в стратосферу собственных фантазий. Страхи и комплексы, еще утром казавшиеся неподъемными валунами, вдруг съежились до размеров гальки.

– Ну и пусть я только что была похожа на карикатуру в кулинарной книге! – решительно заявила она своему искаженному силуэту. – Уверенность в себе – вот лучший корсет, а самоирония – самая дорогая помада!

Напоследок она бросила взгляд на то самое дерзкое зеркало, которое снова попыталось состроить ей глазки.

– Какая неисправимая наглость! – Грета шутливо погрозила пальцем своему отражению, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.

Грета выпорхнула из комнаты смеха прямо в объятия города. Город, в отличие от зеркал, встретил ее привычным гулом и серостью асфальта, но для мадемуазели все изменилось. Она несла себя по тротуару, словно драгоценную вазу, а ее шляпа-кактус в лучах заката казалась короной сказочной империи.

Внезапно путь ей преградил знакомый, которого она называла Господином Прутом (он был тонким, сухим и напоминал абсолютно прямую ветку). Он замер, потирая очки, и с нескрываемым подозрением уставился на ее наряд.

– Мадемуазель Грета, – проскрипел он, – я, конечно, привык к вашим… особенностям, но зачем вы надели на голову ботанический сад? Это же непрактично!

Раньше Грета бы вспыхнула от возмущения или начала оправдываться, но сегодня в ее сумочке-банане лежал шоколад, а в душе – абсолютный покой. Она окинула соседа взглядом, в котором читалось легкое превосходство супермодели на отдыхе.

– Видите ли, сударь, – томно произнесла она, поправляя стразы на кактусе. – Практичность – это удел табуреток. А я сегодня настраиваюсь на волну вдохновения. К тому же, мой кактус утверждает, что вы слишком часто хмуритесь, а это вредит цвету лица.

Она грациозно обогнула онемевшего соседа, и ее пуговицы на подоле издали прощальный мелодичный треск, похожий на издевательский смешок.

Грета направилась к небольшому уличному кафе. Сев за столик, она заказала самый большой эклер и чашку крепкого кофе. Когда заказ принесли, она поймала свое отражение в блестящем боку кофейника. Оно было крошечным, вытянутым и невероятно забавным.

– Ну и пусть, – прошептала она, отламывая кусочек пирожного. – Если мир хочет быть кривым, я буду его самой яркой деталью.

Она с аппетитом принялась за десерт, заедая его еще и принесенным шоколадом. Мадемуазель уже планировала, как завтра превратит обычную покупку хлеба в грандиозный выход в свет. Ведь теперь она знала главный секрет: зеркала могут врать сколько угодно, пока у тебя есть шляпа с перьями и железная уверенность в собственной неотразимости.

Выходя из кафе, мадемуазель почувствовала странную легкость: то ли плитка шоколада в сочетании с крепким кофе вызвала в ней сахарный экстаз, то ли загадочное зеркало, что дерзко подмигнуло ей в аттракционе, оставило на ее сетчатке невидимый след иного измерения. Разум Греты, уставший от диктатуры прямых линий и скучных пропорций, радостно капитулировал, решив, что отныне весь город станет ее личной комнатой смеха.

Мир, словно заразившись от аттракциона, окончательно «поплыл». Она шла по бульвару, и ей казалось, что сами здания начали подстраиваться под ее новый ритм: фонарные столбы изгибались в галантном поклоне, а окна домов выпучивались, как глаза изумленных прохожих.

Она заглянула в витрину дорогого бутика. Вместо манекенов в строгих костюмах она увидела там саму себя – бесконечно длинную, извивающуюся, как розовая лента.

– Ну вот, – фыркнула Грета, поправляя шляпу-кактус, которая в отражении превратилась в гигантский светящийся небоскреб. – Наконец-то архитектура города соответствует моим амбициям!

Затем она зашла в местный почтамт, чтобы отправить открытку. Интерьер здесь всегда был сухим и пыльным, но сегодня Грета видела его иначе. Лица клерков за конторками растягивались в широкие, плоские блины, а очереди изгибались причудливыми зигзагами, превращаясь в живой орнамент. Когда она протянула марку, ее рука в собственном воображении стала длинной и тонкой, как у инопланетной баронессы.

– Мадемуазель, на вас… кактус, – пробормотал почтовый работник, чье лицо в глазах Греты сейчас напоминало подтаявший зефир.

– Это антенна для приема комплиментов из параллельных миров, – отрезала она, звонко припечатав марку. – У вас тут слишком много прямых углов, это сужает кругозор!

Выйдя на площадь, она остановилась у фонтана. Вода не просто текла – она дробилась на тысячи крошечных зеркал, в каждом из которых Грета видела новую версию себя: то величественную великаншу, то крошечную фею в атласной обертке. Она поняла, что «кривое зеркало» – это не комната в парке, а ее личный фильтр.

Грета решительно двинулась дальше, чувствуя, как ее банты на туфлях не просто подрагивают, а буквально диктуют городу правила искривления пространства. Она больше не боялась выглядеть нелепо. В мире, где все – иллюзия, быть самой яркой карикатурой – это и есть истинная свобода.

Грета свернула на продуктовый рынок, и эта локация тут же превратилась в сюрреалистический натюрморт. В ее глазах прилавки потеряли былую устойчивость: ряды пузатых баклажанов вытянулись в фиолетовых жирафов, а груды апельсинов казались россыпью маленьких солнц, пульсирующих в такт ее шагам.

Она подошла к рыбному отделу. За прилавком стояла торговка, чье лицо в восприятии Греты напоминало огромную, добродушную камбалу.

– Мадемуазель, – прохрипела «камбала», косясь на шляпу-кактус, – у вас перья в чешую попадут.

– Это не перья, это искры вдохновения! – парировала Грета, глядя, как отражение ее розового атласа в мокрой чешуе карпов дробится на тысячи мерцающих осколков. Ей казалось, что рыбы в аквариуме смотрят на нее через свое «кривое стекло» и наконец-то видят в ней свою – такую же яркую и не вписывающуюся в земную геометрию.

Затем ее занесло в старую библиотеку. Здесь эстетика искажения стала почти осязаемой. Длинные коридоры между стеллажами сужались и расширялись, словно гармошка. Книжные корешки, обычно чинно стоящие в ряд, плясали перед глазами, выгибая спинки.

Грета подошла к высокому полированному шкафу из темного дерева. В его лакированной поверхности она увидела себя: ее грудь в этом отражении стали размером с два глобуса, а шляпа-кактус ушла куда-то в бесконечность потолка, пронзая облака пыли.

– О, здесь я похожа на атланта, который держит на себе свод человеческой мудрости! – восхитилась она, поправляя сумочку-банан, которая теперь выглядела как золотой скипетр.

Строгая библиотекарша, чья фигура в воображении Греты сжалась до размеров вопросительного знака, сделала замечание:

– Тише, мадемуазель! Ваше платье… оно слишком громко шуршит.

– Оно не шуршит, оно спорит с гравитацией! – шепотом ответила Грета, чувствуя, как ее банты на туфлях вот-вот оторвутся от шахматного пола и увлекут ее в полет над скучными параграфами.

Мир окончательно утратил прямые линии. Грета поняла: реальность податлива, как воск. Стоит лишь чуть сильнее взмахнуть перьями на шляпе или шире улыбнуться, и любая серая вещь превращается в декорацию к ее собственному, безумному и прекрасному спектаклю.

Грета покинула библиотеку, когда сумерки окончательно превратили город в гигантский калейдоскоп. Она направилась к дому, но привычный маршрут вдруг преобразился: асфальт под ногами начал изгибаться крутыми волнами, словно морской прибой, а тени от деревьев растягивались в причудливые черные кляксы, напоминавшие изящных танцоров.

Наконец, она остановилась перед зеркальной витриной антикварной лавки. Там, среди позолоченных рам и пыльных канделябров, Грета увидела свое отражение – и замерла. Стекло было старым, с наплывами и пузырьками, которые превратили ее розовое платье в пульсирующую туманность. Ее шляпа-кактус в этом зеркале стала похожа на корону инопланетного божества, а сумочка-банан вытянулась в сверкающий золотой серп.

– О, – выдохнула она, – кажется, я наконец-то нашла оригинал своего портрета!

Она вошла в собственный дом. Здесь, в мягком полумраке, ее эстетика достигла апогея. Шкаф-купе, отражая ее фигуру, забавно «присел», став широким и уютным, а высокая напольная ваза в углу внезапно вытянулась, подражая ее бесконечным ногам. Даже ее диван показался Грете огромным, мягким облаком, готовым принять ее в свои объятия.

Грета подошла к трюмо в прихожей. В его овальном стекле ее лицо, раскрасневшееся от прогулки, отразилось с легким смещением – один глаз стал чуть выше другого, а губы растянулись в загадочной, почти чеширской улыбке.

– Ну и пусть, – прошептала она, снимая кактус и осторожно водружая его на полку. – Зато теперь я точно знаю: симметрия – это просто отсутствие воображения.

Она скинула туфли с улетающими бантами и почувствовала, как комната вокруг нее продолжает мягко вибрировать и менять формы, подстраиваясь под ее настроение. Мир перестал быть жестким и предсказуемым. Теперь он был податливым тестом, из которого мадемуазель Грета каждое утро собиралась лепить новую, восхитительно неправильную вселенную.

Она легла в постель, и даже потолок над ней начал медленно превращаться в купол цирка, обещая, что завтрашний день начнется с самого яркого и эксцентричного представления.

Ее Кошачье Высочество

Впечатлительность Греты граничила с мученичеством. Обыденный завтрак превращался в сакральный акт: решив приготовить омлет, она вкладывала в него всю душу и надежды на совершенство.

Но стоило блюду на сковороде подвести – обернуться не воздушным облаком, а неуклюжим «яичным вулканом», – как мадемуазель впадала в истинное отчаяние. В слезах она уже видела, как весь город смакует подробности ее фиаско, а кулинарный промах становится главной темой для сплетен на каждом углу. Для Греты было мало просто пообедать; ей было жизненно важно сохранить безупречный фасад.

Главной же фигурой в ее мире была кошка Кики – истинная самодержица дома. Она не просто жила рядом, она правила. Каждый день Кики устраивала перформансы: то дефилировала мимо номинальной хозяйки с видом оскорбленного достоинства, то внезапно оккупировала центр дивана, игнорируя чье-либо присутствие. В ее манерах было столько ледяного превосходства, что Грета невольно признавала: в этой иерархии ее место – где-то у подножия кошачьего трона.

Однажды, наблюдая очередное торжественное шествие Кики по анфиладе комнат, Грета не выдержала.

– О господи, Кики! – воскликнула она с улыбкой, в которой сквозило раздражение. – Ты ведь просто мелкая вредная женщина в шубке!

Животное замерло. Кики медленно повернула голову и одарила Грету взглядом такой глубины, будто та только что выдала главную тайну мироздания. Секунду помедлив, кошка – с видом королевы, прощающей дерзкого пажа, улеглась на подоконнике.

Грета провалилась в пучину фантазии, где границы реальности истончились. Кики, лениво плавившаяся на солнечном подоконнике, начала трансформироваться. Шелковый мех заструился, превращаясь в линии изящного силуэта. Вместо кошачьей мордочки проступила кокетливая ухмылка, а пушистый хвост обернулся роскошным меховым шлейфом, тянущимся за элегантной фигурой.

Перед Гретой предстала роковая женщина в шубе, словно сошедшая с обложки винтажного Vogue. Грациозно опустившись на диван и скрестив стройные ноги, она одарила мадемуазель насмешливым взглядом.

– Ну что, дорогая, надеюсь, поладим, – промурлыкала она, поправляя воображаемый локон. – Только уговор: первый встреченный принц – мой. Если, конечно, это не принц какого-нибудь Лихтенштейна. За него я готова взять компенсацию – в счет тех лет, что мне приходилось слушать твой храп. А храпишь ты, между прочим, как бульдозер на стройке.

– Я храплю?! – возмутилась Грета, мгновенно позабыв о чудесном превращении.

– Ну не я же! – отрезала дама. – Не переживай: все, кто спит в одиночестве, пребывают в святом неведении о своих талантах.

Грета опешила. Ухаживать за кошкой – это одно, но противостоять этой дерзкой ипостаси – совсем другое.

– Вряд ли принцы любят усатых девушек, – шпилькой на шпильку ответила мадемуазель, пытаясь вернуть самообладание.

Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, давно ее терзавший: правда ли, что кошки заражают хозяев паразитами, способными управлять человеческой волей? Но видение лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь аромат загадки.

С того дня Грета окончательно убедилась: Кики – не питомец, а светская дама в изгнании. Кошка требовала внимания с деспотичностью королевы, капризничала над миской и демонстративно игнорировала окружающих, если те не соответствовали ее настроению. Грета лишь посмеивалась, понимая: в каждой кошке действительно прячется маленькая вредная женщина. Очень маленькая, но с характером, который не в силах скрыть даже самая пушистая шуба.

Однажды вечером Грета вернулась домой, чувствуя себя опустошенной после утомительного визита к психологу. Но стоило ей открыть дверь, как все личное отошло на второй план: на подоконнике, в лучах заходящего солнца, восседала Кики. На ее шее торжественно сиял новый ошейник – недавнее подношение Греты, которое должно было окончательно закрепить статус питомицы. Глубокий пурпурный бархат, расшитый золотыми нитями, напоминал мантию монархов, чьи имена давно стерлись из летописей.

«О, как же я не люблю, когда меня так щедро наряжают! – словно произнесла Кики, однако с гордостью расправила уши. – Но я просто обязана быть в центре внимания!»

На ошейнике сверкал изумруд, а по бокам застыли два серебряных льва. Казалось, миниатюрные стражи вот-вот оживут и прорычат: «Мы охраняем покой королевы от всех недостойных!» Каждое движение кошки сопровождалось тонким, хрустальным перезвоном колокольчиков, превращавшим обычную прогулку до миски в торжественную процессию.

Грета подошла ближе и мягко спросила:

– Ну что, моя маленькая леди, как прошел день?

Кики лениво потянулась, и в этом жесте читалось снисходительное: «Как обычно. Наблюдала за миром, принимала важные решения. Надеюсь, ты не забыла, кто в этом доме главный архитектор смыслов?»

На следующее утро Грета проснулась с необычайным чувством легкости. Вчерашний сеанс у психолога забылся, оставив лишь смутное воспоминание о том, что «нужно прорабатывать личные границы».

– Границы, – пробормотала Грета, глядя на Кики, которая уже заняла ровно две трети ее подушки. – Кажется, в этом доме демаркационную линию проводила не я.

Она отправилась на кухню. Настало время решающего поединка. Пурпурный бархатный ошейник с изумрудом уже мелькал в дверном проеме: Кики проследовала за хозяйкой, уселась на табурет и замерла в позе строгого кулинарного критика. Ее серебряные львы на шее блестели так решительно, будто были готовы лично загрызть любой комок в тесте.

Грета взяла яйца, фермерские сливки и щепотку морской соли. Она чувствовала, как взгляд зеленых глаз прожигает ей лопатки.

– Если я провалюсь, она расскажет об этом львам, – прошептала мадемуазель.

Взбив смесь до состояния идеальной пены, она вылила ее на разогретую сковороду. Масло нежно зашипело. Грета затаила дыхание. В этот раз она не думала о достоинстве перед лицом города, она думала о достоинстве перед лицом кошки. Омлет поднимался – ровный, золотистый, пышный, как облако над Альпами. Никаких «яичных вулканов».

Когда идеальный полумесяц соскользнул на фарфоровую тарелку, Грета выдохнула. Она отрезала кусочек и торжественно положила его в маленькое блюдце Кики.

– Ваше Величество, дегустация.

Кошка медленно подошла, обнюхала подношение и, к изумлению Греты, мгновенно все проглотила. После чего она аккуратно облизнула лапку и издала короткое, удовлетворенное «мяу».

– «Довольно недурно для смертной», – перевела Грета, сияя от счастья.

Весь остаток дня мадемуазель чувствовала себя победительницей. Она поняла главную истину: не страшно быть впечатлительной, если рядом есть кто-то, кто ценит твой триумф – даже если этот «кто-то» весит четыре килограмма и носит пеструю шубу.

Грета подошла к зеркалу, поправила прическу и подмигнула своему отражению. В глубине зеркального коридора она на мгновение снова увидела ту дерзкую женщину из своего видения. Та помахала ей рукой и, кажется, прошептала: «Ну вот, теперь можно и за принцем. Только чур, не в Лихтенштейн!»

Идиллия длилась ровно до полудня, пока тишину дома не нарушил настойчивый стук в дверь. Кики мгновенно подобралась, ее хвост заходил из стороны в сторону, выбивая на ошейнике тревожную дробь колокольчиков.

На пороге стоял мужчина, чья элегантность могла поспорить даже с манерами Кики. Безупречный серый костюм, чуть растрепанные ветром волосы и взгляд, в котором читалось легкое замешательство. «Настоящий принц Лихтенштейна», – подумала женщина.

– Мадемуазель Грета? – спросил он, и его голос прозвучал как бархат, из которого был сделан ошейник кошки. – Простите за беспокойство. Я ваш новый сосед. Кажется, почтальон по ошибке оставил у меня ваш экземпляр «Вестника высокой кулинарии».

Грета застыла, чувствуя, как внутри просыпается ее привычная мнительность. «Боже, а вдруг он видел мой вчерашний мусор? Вдруг он заметил, как я плакала при просмотре сериала?» – вихрем пронеслось в голове.

Она пробормотала что-то в благодарность и уже хотела в панике захлопнуть дверь, но тут она почувствовала мягкое прикосновение к щиколотке.

Кики вышла вперед. Она не просто вышла – она совершила выход в свет. Кошка остановилась у ног соседа, изящно выгнула спину, демонстрируя изумрудный блеск на шее, и посмотрела на мужчину с таким видом, будто проверяла его родословную до десятого колена.

– О, какая… величественная особа, – улыбнулся сосед, приседая на корточки. – И львы на страже. Выглядит как настоящая хранительница тайн.

Он протянул руку, и – о чудо! – Кики не только не фыркнула, но и милостиво позволила коснуться своей головы за ушком. Грета почувствовала, как напряжение спадает. Если Кики дала добро, значит, этот человек достоин войти в их пространство.

– Признаться, аромат идеального омлета, который доносится из вашей кухни, заставил меня пожалеть, что я завтракал в одиночестве.

Грета покраснела, но в этот раз не от стыда, а от удовольствия. В ее голове снова мелькнул образ «женщины в шубе», которая задорно подмигнула и прошептала: «Можешь забирать этого принца Лихтенштейна себе, а я подожду экземпляр интереснее!»

– Что ж, сударь, – произнесла Грета, обретая неожиданную уверенность. – Раз уж вы вернули мне журнал, было бы несправедливо оставить вас без кофе. Но предупреждаю: главная здесь – Кики. И если она решит, что вы занимаете ее место на диване, вам придется договариваться с львами.

Сосед рассмеялся, и этот звук наполнил дом новой, живой энергией. Грета поняла, что ее «вредная маленькая женщина» только что открыла дверь в новую главу их жизни.

Диагноз: мадемуазель

В палате №13 назревала буря: мадемуазель Грета, дама исключительной душевной хрупкости, изволила нервничать. Она прибыла с банальным насморком, но в ее воображении ринит уже перерос в катастрофу планетарного масштаба. Экспрессия Греты была настолько заразительна, что персонал и соседи по палате невольно втягивались в этот вихрь, становясь статистами в ее личной драме.