Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель. Романоподобный продукт

Грета была верна себе и своему гардеробу. Сегодня на ней облаком колыхалось нежно-розовое платье, чьи воланы-лепестки трепетали при каждом вдохе, создавая иллюзию эфемерности.

Этот наряд служил ей щитом, отгораживающим ее хрупкое «Я» от казенной серости больничных стен. Образ венчала широкополая шляпа с пластиковыми цветами, которые сегодня выглядели подозрительно поникшими – то ли от спертого воздуха, то ли в знак солидарности с «предсмертным состоянием» хозяйки.

В руках Грета судорожно сжимала цветочный платок. Она прижимала его к губам с таким видом, будто этот клочок батиста был единственным, что удерживало ее от рокового кашля. Платочек-талисман шептал ей: «Держись, дорогая, мы справимся с этой напастью!»

При каждом ее жесте браслеты из бусин издавали бодрый звон, который вступал в вопиющий диссонанс с ее глазами. В этом взгляде, полном тихой мольбы, читалось отчаянное желание быть окруженной заботой всех представителей здравоохранения разом. Весь ее облик – кричаще яркий, но пропитанный трогательной грустью – безмолвно транслировал миру: «Я здесь, я так беззащитна, любите же меня скорее!»

– Доктор! – вскричала она, едва медсестра переступила порог. – У меня жар! Наверняка грипп, а может – упаси боже! – и пневмония. О, если я скоропостижно скончаюсь, кто позаботится о моей малютке Кики? Она же такая хрупкая, она не переживет сиротства!

Медсестра, подавляя предательский смешок, взглянула на термометр. Тридцать семь и два – скорее легкое недомогание, чем смертный одр. Но Грета уже рисовала в воображении душераздирающие сцены: покинутая Кики безутешно мяукает у закрытой двери, ожидая хозяйку, которая ушла в вечность из-за насморка.

– А если я задохнусь? – Грета испуганно закусила губу. – В Интернете пишут, что это ведет к… к непоправимому! Один неверный вдох – и все! Это конец!

– Успокойтесь, мадемуазель, – мягко прервала ее медсестра, отчаянно сохраняя серьезность. – У вас обычный ринит. Теплый чай, покой и никаких драм.

– Покой?! – Грета картинно закатила глаза. – О каком покое речь, когда вокруг столько мущин в белом? Они так возмутительно симпатичны, что я совершенно не могу сосредоточиться на своем здоровье. Это же чистой воды диверсия против моего выздоровления!

В этот момент в палату вошел врач с лицом, олицетворяющим саму суровость медицины. Сердце Греты пустилось в галоп.

– Доктор, умоляю, поищите у меня… скрытые угрозы! – прошептала она с придыханием. – Мне кажется, во мне дремлет нечто экзотическое.

В ее воображении тут же возникла картина: из недавнего вояжа на тропические острова она привезла не только магнитики, но и редчайший недуг. Болезнь, проявляющуюся в приступах внезапного хохота и непреодолимом желании танцевать под аккомпанемент невидимого оркестра.

Стоило ей изящно чихнуть, как палата наполнялась приторным ароматом спелого манго, а ее глаза вспыхивали звездным блеском, заставляя персонал забыть о клизмах и рецептах, погружаясь в ее магическую ауру. Казалось, сама болезнь в ее исполнении должна была стать не трагедией, а изысканным перформансом.

В этой фантазии слухи о загадочной «экзотической лихорадке» мадемуазели Греты разнеслись по городу быстрее лесного пожара. Обыватели с восторгом смаковали детали ее «симптомов», и, вопреки логике, никто не желал ей исцеления.

Напротив, ее искристый смех и кокетство оказались куда более заразительными, чем любой вирус. Грета превратилась в живой источник эндорфинов, и полгорода втайне мечтало подхватить этот «недуг», чтобы хоть ненадолго сбросить оковы будничной серьезности.

– У вас, сударыня, банальнейший насморк, – сухо отчеканил доктор, безжалостно возвращая пациентку из тропических грез в стерильный уют палаты. – И только ваша настойчивая просьба, граничащая с ультиматумом, заставила нас выделить вам койку, хотя по всем канонам медицины вам полагается не больничный режим, а теплое одеяло и лимонный чай в родных стенах.

Мадемуазель пропустила последнюю фразу мимо ушей.

– О, доктор, насморк – он ведь как мущина, – Грета томно поправила волан на плече. – Чем меньше на тебе одежды, тем выше шансы его подцепить!

Врач, чей профессиональный стаж выработал иммунитет к любым женским эскападам, невозмутимо предложил:

– В таком случае, я пропишу вам… особые капли.

– Особые? О, вы мастер интриги! – Грета просияла. – А в комплекте к ним не полагается курс лечебного массажа в вашем исполнении?

Едва сдерживая невольную улыбку, доктор поспешил выйти. В тишине коридора он вновь раскрыл карту Маргариты Карамазофф. Скользнув взглядом по результатам осмотра, он озадаченно нахмурился. Удивительно: женщина, чье имя обросло городскими легендами, согласно медицинским документам, оставалась девственницей.

«Неужели ошибка в записях? – мелькнуло в голове. – Или же ее истинный дар в том, чтобы раздувать в чужом воображении пожар там, где на деле едва теплится искра?»

Тем временем в палате №13 Грета уже вовсю репетировала триумфальное возвращение в свет. Время летело незаметно: обычный насморк стал лишь поводом для очередного спектакля, в котором мадемуазель, как всегда, блистательно исполнила роль главной героини, наполнив казенные стены светом и ароматом воображаемого манго.

После выписки Грета выплыла из больницы с видом победительницы, хотя в сумочке у нее лежал самый обычный рецепт на капли в нос. Она загадочно улыбалась, поскольку провела три дня в компании лучших врачей.

Доктор смотрел ей вслед через окно ординаторской. Он был человеком науки и привык доверять фактам, а факты в истории болезни Маргариты Карамазофф упорно не вязались с ее репутацией. Весь город считал ее едва ли не куртизанкой, а на деле она оказалась просто заигравшейся мадемуазелью, которая так и не научилась отличать жизнь от романа в мягкой обложке.

– Странная женщина, – пробормотал он, ставя подпись на документах. – Лечит насморк, а ведет себя так, будто спасает мир от чумы.

Дома Грету ждала тишина и недовольная Кики. Кошка даже не обернулась на патетичный вздох хозяйки.

– Кики, ты не представляешь, какой это был риск! – Грета со стоном упала в кресло, не снимая шляпы. – Доктор… он буквально не отходил от меня. Такой серьезный, такой… внимательный. Он искал у меня скрытые угрозы, понимаешь?

Она достала капли и задумчиво повертела их в руках. На этикетке было написано: «Применять дважды в день». Но для Греты это было не лекарство. Это был сувенир из ее очередного приключения, доказательство того, что даже обычная простуда может превратиться в драму, если у тебя достаточно фантазии и розовых воланов.

Она приложила платочек к носу и улыбнулась. Завтра она расскажет подругам, что доктор запретил ей волноваться, потому что ее сердце «слишком драгоценно для этого города». И, разумеется, сама в это поверит.

На следующий день в доме Греты было не протолкнуться. Подруги, привлеченные слухами о «загадочном недуге», явились в полном составе, вооружившись коробками конфет и неуемным любопытством. Грета принимала их, полулежа на софе в облаке шелковых подушек. Рядом, как символ высшего медицинского таинства, стоял тот самый пузырек с каплями.

– Ах, милые мои, – томно вздыхала она, поднося к носу надушенный платок. – Доктор был просто в замешательстве. Он сказал, что мой случай… уникален. Что-то глубоко внутреннее, понимаете? Какая-то тонкая реакция организма на несовершенство этого мира.

Подруги слушали, затаив дыхание. Каждая втайне надеялась, что и ее следующий насморк обернется такой же элегантной драмой.

– А как же массаж? – шепнула одна из них, самая смелая. – Неужели он не назначил… физиотерапию?

Грета загадочно прикрыла глаза:

– Он предлагал. Но я видела, как горели его глаза, и решила не рисковать его карьерой. Мы ограничились особыми… эссенциями.

А в это время доктор, закончив обход, сидел в своем кабинете и пил крепкий чай. Перед ним лежала забытая Гретой перчатка – нежно-розовая, с воланами. Он вертел ее в руках, пытаясь понять, почему этот легкомысленный клочок ткани вызывает у него не раздражение, а странную, почти забытую улыбку.

Он вспомнил ее глаза – испуганные и одновременно лукавые. «Девственница из палаты №13», – подумал он. Самый громкий миф города оказался самой большой его ложью. В этой женщине было столько выдуманного огня, что за ним никто не заметил настоящей, почти детской чистоты.

Доктор вздохнул и убрал перчатку в ящик стола. Возможно, мадемуазель за ней вернется. И на этот раз насморк уже не будет поводом для встречи.

Грета же, закончив свой рассказ, вдруг замолчала и посмотрела в окно. Ей вдруг стало немного грустно. Спектакль был окончен, зрители аплодировали, но в глубине души она понимала: «экзотическая болезнь» – это всего лишь способ не чувствовать себя одинокой в компании одной только Кики.

На следующее утро Грета обнаружила пропажу. Розовая перчатка – та самая, что составляла идеальный ансамбль с ее шляпой – бесследно исчезла. Она прекрасно помнила, как в порыве драматизма оставила ее на краю докторского стола.

– Кики, это знак! – провозгласила она, лихорадочно подкрашивая губы. – Судьба требует продолжения банкета. Доктор, должно быть, уже прижал этот трофей к сердцу!

Она влетела в больницу как весенний шквал. Медсестры при ее появлении синхронно вздохнули: «Снова она». Но Грета, не замечая их взглядов, прямиком направилась в кабинет.

Доктор сидел за бумагами. Когда дверь распахнулась и в комнату ворвался аромат манго и розовых воланов, он даже не поднял головы.

– Мадемуазель Грета, – спокойно произнес он. – Капли нужно закапывать, а не пить. Ваша перчатка в верхнем ящике.

Грета замерла на полуслове. Его невозмутимость была оскорбительна. Она ожидала смущения, трепета, ну или хотя бы попытки вернуть перчатку с галантным поклоном.

– Доктор, вы так холодны… – она картинно приложила руку к груди. – Неужели вы не заметили, что я забыла не только перчатку, но и… частичку своей души? Мне сегодня снова стало трудно дышать. Кажется, капли… они не справляются с глубиной процесса!

Врач наконец отложил ручку и внимательно посмотрел на нее. В его взгляде не было иронии – лишь странное, изучающее сочувствие.

– Мадемуазель, – мягко сказал он, – ваша «глубина процесса» лечится не каплями, а хорошей прогулкой и, возможно, искренним разговором. Перестаньте играть. Вам ведь не больно. Вам просто скучно.

Грета осеклась. Маска «впечатлительной дамы» на секунду сползла, обнажив растерянную женщину, которая на самом деле понятия не имела, как общаться с мужчинами без жеманства и выдуманных драм.

– А если… – она заговорила тише, без привычного надрыва, – если мне действительно скучно? Это разве не болезнь?

– Это состояние души, – улыбнулся доктор, доставая перчатку и протягивая ее Грете. – Но оно проходит, если найти правильного… собеседника.

Он на мгновение задержал ее руку в своей, чувствуя, как звонкие браслеты на ее запястье впервые затихли.

Грета замерла, глядя на его пальцы, сжимавшие ее розовую перчатку. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. На мгновение ей захотелось сбросить все эти воланы, смыть румяна и просто признаться, что ее «экзотические острова» – это всего лишь способ не сойти с ума от скуки в пустом доме и пустом мире.

Но привычка была сильнее. Страх показаться обычной, серой и понятной сковал ее. Она резко отдернула руку, выхватывая перчатку.

– Скучно? – ее голос снова обрел ту самую звенящую, театральную высоту. – Доктор, вы просто непроходимый сухарь! Вы пытаетесь измерить мою душу термометром, но она не поддается вашей сухой логике!

Она стремительно натянула перчатку, едва не порвав нежный шелк:

– Если вам нужен «искренний разговор», ищите его у тех, кто страдает мигренью по расписанию. А мой недуг – это дар! И если капли не помогают, значит, мне нужен… другой специалист! Более чуткий к тонким материям!

Она развернулась на каблуках, и ее розовое платье взметнулось, словно знамя оскорбленного достоинства. Громко хлопнув дверью, Грета вылетела в коридор, где браслеты на ее запястьях снова зашлись в истеричном, радостном звоне.

Доктор остался сидеть в тишине. Он покачал головой и усмехнулся, глядя на пустой стул. В ящике его стола все еще витал слабый аромат ее духов – приторный, как перезрелое манго, и совершенно неуместный в стерильной больнице.

Грета же, выйдя на улицу, вдруг остановилась и глубоко вдохнула. Насморк действительно прошел. Воздух был свежим, а солнце – по-настоящему ярким. Она поправила шляпу и, поймав свое отражение в витрине аптеки, победно улыбнулась.

– Ну и ладно, – шепнула она себе. – Пусть думает, что я играю. Зато теперь у него в ящике живет запах моих приключений.

Она направилась к кондитерской, уже придумывая, как опишет подругам этот «драматический разрыв» с доктором. Вечером Кики снова выслушает историю о том, как медицина в очередной раз капитулировала перед непостижимым характером мадемуазели Греты.

Канцелярское сладострастие

Мадемуазель Грета не просто жила – она ежесекундно тонула в океане собственных чувств. Эта королева аффекта могла оплакивать закончившийся блокнот так, словно присутствовала на похоронах близкого друга: отсутствие бумаги означало гибель еще не родившейся мысли, а значит – мировую трагедию.

Если же оттенок чернил вступал в конфликт с колоритом ее настроения, Грета впадала в экзистенциальный ужас, видя в этом предвестие краха мироздания. Впрочем, даже эти бури меркли перед главным испытанием ее нервов – встречами с мужчинами.

В один из таких дней, наэлектризованная предчувствием, Грета впорхнула в магазин элитных канцтоваров. Правда, сами товары ничем не отличались от тех, что продают в ларьках на остановках, но местная наценка превращала обычную шариковую ручку в объект серьезных инвестиций.

Наряд Греты был манифестом творческой эксцентричности. Платье из канареечного шифона трепетало на ходу, а пышные рукава-буфы при каждом жесте складывались в причудливое подобие книжных страниц.

Талию стягивал тяжелый фиолетовый бархат пояса, по которому была пущена дерзкая аппликация из фломастеров и карандашей. Казалось, эта канцелярия живет своей жизнью: в шуршании ткани Грете слышался заговорщический шепот маркеров, предвкушающих новый шедевр, и звонкое нетерпение остро заточенных грифелей.

Венцом образа служила широкополая шляпа, превращенная в витрину писчей лавки. Среди лент затаились миниатюрные скрепки, кнопки и циркули. Кнопки покачивались у самого уха мадемуазели, колюче шепча слова поддержки, а крошечные линейки, точно строгие стражи порядка, следили, чтобы хаос чувств не выплеснулся за края разумного.

Через плечо героини была перекинута сумочка-тетрадь, торцы которой мерцали, будто покрытые пыльцой, – ее переносной алтарь вдохновения. Как видим, мадемуазель относилась к канцелярским мелочам совсем не как к мелочам!

Приблизившись к витрине с пишущими инструментами, Грета устроила настоящий сеанс обольщения. Она кокетливо извлекла из подставки алое перо – инструмент, чей цвет пылал первобытной страстью. Игриво качнув бедрами, Грета прошептала, обращаясь к перу как к порочному любовнику:

– Как же ты великолепна, моя сладострастная штучка! Я слышу твой зов: «Пиши, Грета, пиши!» Истинное перо – как хороший роман: глубокое, страстное и оставляющее на сердце (и пальцах) неизгладимый след…

– Вам помочь, мадемуазель? – раздался за спиной бархатный голос.

Грета обернулась. Перед ней стоял продавец – воплощение интеллектуального шика: стильная оправа, артистический беспорядок в волосах и взгляд, обещающий понимание с полуслова. В груди Греты тут же вспыхнул пожар надежды.

– О, да! – воскликнула она, театрально прижав руку к корсажу. – Я жажду чего-то особенного. Инструмент, способный выдержать натиск моих сокровенных эмоций. Что-то, в чем пульсирует… страсть!

Мужчина, не теряя обаятельной уверенности, извлек из футляра набор дерзких маркеров:

– Эти помогут вам препарировать чувства во всех оттенках. Взгляните на этот алый – он создан специально для признаний, которые не терпят отлагательств.

В голове Греты тут же всплыл бородатый анекдот: «Фломастер – он как мущина: стоит залить внутрь спирт, и он тут же оживает». Она подавила смешок, уже примеряя на этот красный стержень роль верного спутника в своих амурных авантюрах.

Воображение тут же нарисовало кинематографичную сцену: полумрак кофейни, аромат арабики и мерцание свечей. Она передает таинственному незнакомцу записку, начертанную этим беспощадным цветом, их пальцы соприкасаются, и мир взрывается искрами…

Но в следующую секунду ее охватил ужас.

– А что, если я напишу нечто слишком… откровенное? – пролепетала она, холодея от собственной смелости. Мысль о том, что ее откровенности могут вызвать цунами, способное разрушить чью-то жизнь (или хотя бы вечер), заставила ее сердце биться в неистовом ритме.

Продавец, виртуозно считав ее минутное замешательство, накрыл паузу мягкой, почти гипнотической улыбкой:

– Не бойтесь, мадемуазель. Тот, кто не рискует быть неверно понятым, рискует не быть понятым вовсе. Позвольте себе роскошь искренности – и тогда бумага превратится из немого свидетеля в распахнутое окно вашей души.

Слова мужчины подействовали на Грету как инъекция адреналина. Вдохновение, граничащее с одержимостью, толкнуло ее на решительные действия. Одной красной метки ей было мало – она жаждала тотальной экспансии чувств.

В корзину, точно трофеи с поля боя, полетели ручка того же вызывающего оттенка, пачка стикеров-сердечек и блокнот в пухлом бархате, напоминающем на ощупь театральную кулису. Она сметала с полок милые безделушки, прекрасно понимая, что большинство из них обречено на пыльное забвение. Но сейчас это не имело значения: Грета уже видела себя великим драматургом собственной страсти.

В ее голове, точно пузырьки шампанского, лопались идеи. Она представляла, как щедро сдобрит свои послания тем самым «сладострастным карамазовским» надрывом, который так внезапно охватил ее в окружении полок с тетрадями. Каждое слово должно было кричать, каждая запятая – кровоточить алым цветом ее нового фломастера.

Грета уже видела себя в тишине кабинета: мягкий нимб настольной лампы, трепетная бумага и он – ее новый фаворит. В ее воображении красный фломастер окончательно утратил черты канцелярского изделия, превратившись в нечто почти одушевленное.

Его глянцевый корпус цвета переспелой вишни казался ей шелковистой кожей, а обтекаемая форма будила в душе томные ассоциации, далекие от простого чистописания. Этот «маленький художник» виделся ей искушенным любовником, способным одним касанием превратить девственно чистый лист в поле для чувственных экспериментов.

Выплывая из магазина с охапкой бумажных и пластиковых сокровищ, мадемуазель замерла в дверях. Ее охватил последний на сегодня порыв вдохновенного бесстыдства. Она обернулась и, окинув продавца взглядом, в котором смешались вызов и нежность, бросила через плечо:

– Знаете, сударь… Будь вы фломастером, я бы никогда не прятала вас в ящик стола!

За спиной рассыпался настороженный смех мужчины. Грета, вспыхнув маковым цветом в тон своим покупкам, упорхнула на улицу. Сердце колотилось в ритме страстного танго: она в очередной раз доказала себе, что даже визит за скрепками можно превратить в акт высокого искусства, если в твоих жилах течет не кровь, а расплавленная «карамазовщина».

На улице Грета не пошла, а фактически полетела в сторону ближайшего сквера. Ее несла буря: смесь восторга, тревоги и того самого «сладострастного надрыва», который требовал немедленной разрядки. Ей нужно было выплеснуть это на бумагу, пока чувства не сожгли ее шифоновое платье изнутри.

Она рухнула на ближайшую скамью. Пальцы, дрожа от нетерпения, выудили из пакета бархатный блокнот. Срывая защитную пленку, Грета едва не плакала от сладостного предвкушения. И вот он – алый фломастер. Его колпачок поддался с таким звучным, властным щелчком, что Грета невольно зажмурилась.

– Ну, мой маленький демон, – прошептала она, – покажи, на что ты способен.

Она приставила кончик к девственно белому листу. Но едва алый стержень коснулся бумаги, как случилось непоправимое. Вместо изящной тонкой линии фломастер выдал жирную, расплывающуюся кляксу. Стержень оказался чрезмерно сочным – он буквально захлебывался чернилами.

Грета замерла. Огромное красное пятно росло, впитываясь в пористую бумагу, и теперь напоминало не «дыхание страсти», а результат кухонной катастрофы с участием свеклы. Для мадемуазели, чей мир держался на безупречности канцелярских линий, это был удар в самое сердце.

– Он… он истекает кровью! – взвизгнула она на весь парк, вскакивая со скамьи. – Он не пишет, он рыдает!

Ее воображение мгновенно перерисовало недавнюю сцену в магазине. Теперь улыбка продавца казалась ей не притягательной, а коварной. Он знал! Он специально подсунул ей этот гипертрофированный инструмент страсти, чтобы посмеяться над ее искренностью! В голове Греты снова зазвучал анекдот про спирт, но теперь он казался зловещим: этот фломастер явно «перебрал» еще до того, как попал к ней в руки.

Она посмотрела на свои пальцы – они были испачканы ярко-красным. Это выглядело так трагично, так беспощадно, что Грета почувствовала приближение настоящей, королевской истерики.

– Предательство! – выдохнула она, прижимая блокнот к груди и оставляя на бархате алые отпечатки. – Канцелярское предательство!

Она поняла, что не может просто так уйти. Ей нужно вернуться. Не за извинениями и не за деньгами. Ей нужно было швырнуть этот «орущий» алым цветом инструмент к ногам того, кто осмелился нарушить гармонию ее внутреннего мира.

Грета уже собиралась сорваться с места, но в этот миг на бумагу упала еще одна жирная, неприлично яркая капля. Мадемуазель замерла. Алое пятно не просто расплылось – оно запульсировало, жадно пожирая пространство, словно у него был собственный пульс. Гнев мгновенно сменился восторгом охотника, встретившего достойного зверя.

– О боже, он фонтанирует! – ахнула она, и в ее глазах заплясали чертики. – Он просто слишком страстный для этой пуританской бумаги!

Вместо того чтобы рыдать, Грета принялась самозабвенно «укрощать» строптивый инструмент. Она начала возить фломастером по листу с такой неистовой скоростью, что кончик стержня едва успевал за ее мыслью. Из алой лужи стали прорастать бурные заросли, гигантские цветы, похожие на взрывы сверхновых, и подписи, напоминающие кардиограмму влюбленного кролика.

– Пиши, мой ненасытный, изливай свою душу! – подзадоривала она его, чувствуя себя дирижером алого оркестра.

Прохожие начали оглядываться. Дама в желтом шифоне, яростно сражающаяся с красным фломастером на парковой скамейке, выглядела как минимум интригующе. Один почтенный господин в шляпе даже замедлил шаг, пытаясь рассмотреть шедевр.

Грета, заметив зрителя, выпрямила спину, поправила свой головной убор с циркулями и, лучезарно улыбнувшись, продемонстрировала ему абсолютно измазанную красным ладонь.

– Это экспрессионизм, сударь! – провозгласила она. – Момент, когда душа канцтоваров вырывается на свободу и требует шампанского!

Господин вежливо приподнял шляпу и поспешил скрыться, а Грета, довольная произведенным эффектом, вдруг почувствовала, что жизнь наполняется новым смыслом. Она решительно захлопнула блокнот (отчего тот издал сочный, «чавкающий» звук) и направилась к пешеходному переходу.

У нее был новый план. Если фломастер ведет себя как необузданный гусар, значит, ему нужно соответствующее окружение. Она не пойдет домой. Она пойдет в самое пафосное кафе города и закажет там самый дорогой десерт, чтобы запечатлеть его портрет этим «истекающим страстью» инструментом прямо на белоснежной салфетке.

Грета ворвалась в кофейню «Золотой Грифель» как тропический циклон в антикварную лавку. Ее желтый шифон победно развевался, а шляпа с циркулями опасно покачивалась, обещая уколоть любого, кто встанет на пути творческого экстаза.

– Официант! – провозгласила она, эффектно обрушиваясь на стул. – Мне самый большой эклер, чашку кофе крепостью с мущинский характер и пачку ваших лучших белоснежных салфеток. Моему спутнику, – она нежно выложила на стол алый фломастер, который все еще подозрительно подтекал, – требуется достойная арена!

Официант, юноша с лицом невозмутимого сфинкса, принес заказ. Глядя на красные пятна на ладонях мадемуазели, он и бровью не повел – в этом заведении видели и не таких художников. Но Грета не собиралась быть «просто художником».

Едва эклер коснулся стола, она схватила фломастер.

– Ну, мой необузданный, покажи им страсть! – скомандовала она.

Фломастер, почувствовав свободу и рыхлую текстуру бумажной салфетки, выдал фонтан цвета. Грета принялась рисовать профиль соседа по столику – грузного господина, который мирно дремал над газетой. Но так как фломастер все еще «истекал кровью», профиль господина начал стремительно превращаться в извергающийся вулкан.