Вечорница. Часть 3

«Милая моя Катюшка! Тут все возмущаются и ворчат, что ты уехала в деревню, а я тебе так скажу – молодец! Сердце тебе подсказало, что надо ехать в дом. Он тебя вылечит – и душу и тело. Помяни моё слово. Мать-то увидела, что я улыбаюсь и сказала, что мы обе с ума посходили, коль я одобряю твой поступок, а я, как услыхала, что ты теперь в доме, так и радуюсь по сей день. Ты всё сделала правильно. А насчёт Димы не волнуйся. Всё образуется. Он поймёт тебя в своё время, и всё наладится. Он тебя очень любит. Просто ему сложно понять сейчас твой поступок, потому что у него нет этого чувства внутри, как у нас с с тобой. Ты знаешь, о чём я. Вспомни ту ночь в Бережках. Вспомни Ижориху… Так вот, Катюшка ты моя, сила-то она всяко проявляется, одни становятся известными знахарками и ведуньями, а другие всю жизнь свою проживают тихо и никто и знать не знает, что жил рядом с ведьмой. Она свои дела потихоньку творит, уют да покой в дом приводит, беды отводит. Такой и я была. Такой и ты теперича станешь.

Дар он приходит с кровью рода твоего, но чтобы он раскрылся нужен толчок. Можно и всю жизнь его в себе проносить, и не узнать, что он был. А у тебя он проснулся после этой беды, милая ты моя, как сыночка ты потеряла. Ты не горюй шибко, на погост часто не ходи, и дитя не тревожь, не к добру это, слёз много не лей – затопишь его слезами своими. Всё у вас будет, я знаю это. Видать, так нужно было. У меня-то дар тоже так проснулся. Когда дочка моя старшая в бане угорела. Да, Катюшка, кроме твоей мамы и дядьёв, была у нас с дедом ещё одна дочка. Старшая. Ей пять годков тогда было. Мы в тот день баню топили, да с дедом чем-то и занялись во дворе, не заметили, как Маруся в баню забежала, да, видать, играть там вздумала, и угорела. Когда мы спохватились, что её нет рядом, побежали искать, нашли, а она уже мёртвая была. Она задвижку-то в бане прикрыла. Видать, подглядела, как мы с дедом дома делаем, ну и тоже так сделала. Так-то, милая… Думаешь, я не горевала, не убивалась? Тоже мне тяжко было. Вот тогда-то и поняла я, что со мной не то что-то. Поначалу испугалась, думала – с ума схожу от горя. А после уже поняла, что к чему. Никому я про это не сказывала, людей не принимала. Но для своей семьи и себя всё умела. Ведьма я. Ты, Катюшка, слова этого не бойся. Люди его исковеркали, во зло превратили. А ведьма – это ведающая мать. Та, что знаниями обладает, даром. Ежели ты дар во благо направляешь, то нет в этом ничего дурного. Раз Бог тебе дал способности, знать так надо было. Ведь это Он тебя такой сотворил. И никогда я зла никому не делала, ни порчи какой, ничего дурного. Природа – она свята. И её только дарами я пользовалась. Когда я умру, то моя сила к тебе перейдёт. Мать твоя к этому не способна, нет в ней этого. А в тебе есть. Я тебе ведьмину бутыль сделала, ты её в изголовье поставь. Одна ты там, а время наступает тёмное. Защита это тебе. И аккуратнее там будь. Помнишь, поди, былички мои? Так всё оно из жизни ведь было, а не моими сказочками. Так что береги себя и слушай своё сердце. А дом тебе в этом поможет. Твой путь только начинается. Многое тебе ещё предстоит узнать. Целую тебя. Баба Уля.»

Катя положила листок на стол и уставилась за окно, переваривая прочитанное. Да, она всё вспомнила. И ту ночь в Бережках, и Ижориху, и то, как баба Уля сказала, что она – Катя – тоже особенная. Только почему-то она забыла про это. Видимо, так было нужно. Катя взяла бутылочку в ладонь, сжала её, потёрла подушечками пальцев.

– Вот оно, значит, как. Вот к какой Марусе мы ходили на могилку с бабушкой. А я всегда считала, что это какая-то родственница, а баба с дедом и не сказывали, что это их доченька старшая была, первенец. Вот так дела.

Катя опустилась на диван, ей нужно было время, чтобы всё осмыслить.

Ночной ходун

Октябрь прокрался в деревню чернично-синим вечером, в сумерках, когда замерцали в окнах домов жёлтые, тёплые огни. Он зажёг на небе яркие звёзды, которые уже были холоднее и голубее, чем звёзды сентября. Он подул пронизывающим ветром, раздув кучи пожухлых листьев, которые иные хозяева, собрав граблями, так и не успели сжечь. Он заглянул в дома – все ли готовы к его приходу? А после засыпал с неба мелким дождичком, который уже похож на что-то среднее между дождём и снегом – ледяная крупа, что колет острыми иголочками щёки припозднившегося путника. Темнело теперь рано. Рассветало поздно. За короткий день деревенскому люду нужно было успеть многое, чтобы вечером уютно расположиться вместе у стола за сытным ужином и душевными разговорами.

Катя жила в деревне уже две недели. Она так пообвыкла, что ей казалось, будто она и не уезжала отсюда никуда, что ей снова пятнадцать лет, и любимые бабушка с дедом отбыли в гости в соседнее село, а её оставили на хозяйстве, и что вот-вот заскрипят ворота, и послышится топанье на крыльце, и их родные голоса. Катя улыбнулась – дом хранил прошлое, и ей было в нём хорошо. Днём она работала, с положенным объёмом заданий она справлялась быстро и, как правило, заканчивала свой ненормированный рабочий день на пару часов раньше. Пару же раз было так, что напротив, приходилось засиживаться допоздна. Её непосредственный руководитель, пожилой профессор Аркадий Иванович, просил срочно завершить то или иное задание, и, конечно же, Катя не могла, да и не хотела ему отказывать. Очень он был хорошим человеком этот Аркадий Иванович, зелёные юные студенты восхищались им, смотрели ему в рот, коллеги уважали и прислушивались к его мнению, для Кати же профессор был в первую очередь мудрым наставником и уже только затем её начальником. Вот и сегодняшняя ночь выдалась у Кати рабочей. Профессор попросил её привести в порядок работу группы студентов, выезжающих на сбор народного творчества и сказаний в далёкую полуживую деревню, под забавным названием Чихалкино. Катя обожала свою работу и с нетерпением предвкушала разбор информации, сегодня она может узнать что-то новенькое из народного фольклора, ранее не слышанное ещё ею. Она накинула на плечи вязаную кофту бабы Ули, которую отыскала в шкафу ещё в первые дни приезда, и теперь с удовольствием проводила в ней холодные осенние вечера, налила себе большую кружку горячего какао, положила в тарелку печенье и зефир, и удобно устроилась перед ноутбуком.

За окном стояла тьма. Особая темнота деревни – когда окна не освещаются отблесками фар проезжающих мимо машин. Когда ночную тишину нарушает лишь одинокий лай собак или свист ветра в проводах. Когда кажется, что за твоим порогом ничего больше нет – и только ты один остался в этой бесконечной тьме в своём крохотном круге света возле приоткрытой двери. Лишь темнота и тишина. В доме тоже стоит тишина, такая, что закладывает уши, и ты порой говоришь что-то вслух, только чтобы убедиться в том, что ты ещё не оглох. Иногда шуршат под полом или на чердаке вороватые мыши, с намерением пробраться к твоим съестным припасам и поживиться чем-либо. Порой брякнет что-то на кухне или заскрипят половицы. Этого не надо бояться – дом он живой, он дышит, болеет, грустит, радуется. А ещё у каждого дома есть свой Домовик. Катя улыбнулась, вспомнив летнюю резиденцию бабыулиного Домового – золотые шары в палисаднике.

– Интересно, – подумала она, – А баба Уля забрала Домовика с собою, когда уезжала в город или он здесь?

– Здесь, здесь, здесь, – послышалось из угла, в котором стояла корзина с бабушкиным рукоделием – мотками пряжи, клубочками, спицами.

Катя резко обернулась на звук – маленькая мохнатая тень метнулась из угла к трюмо, что стояло между двумя окнами.

– Ах, проказник, – сказала Катя уже вслух, – Ты мои мысли читаешь?

Под трюмо зашуршало и оттуда выкатился клубок, весь покрытый паутиной. Катя не сразу разглядела предмет, ведь комната освещалась только экраном её ноутбука, и потому взвизгнула и забралась с ногами на стул. Из-под трюмо донеслось сдержанное хихиканье. Убедившись, что это не мышь, Катя выдохнула и спустилась на пол. Она подошла, подняла клубок, и, убрав с него паутину, положила в корзину к остальным.

– Ну, не дуйся, – извиняющимся тоном произнесла она, – Я виновата, да. Приехала, поселилась, а про Хозяина и забыла, не уважила – и угощенье тебе не оставляю, и за помощью не обращаюсь. Я исправлюсь. И вообще… я думала, ты с бабушкой уехал или вообще ушёл куда, ведь в доме никто не жил столько времени.

Под трюмо заворчали по-стариковски – обиженно, но в то же время беззлобно. Катя опустилась на колени, заглянула вниз, и тут же словно кто-то дунул ей в лицо, и глаза её запорошило пылью.

– Ай, ну это уже настоящее хулиганство! – Катя вскочила на ноги и побежала к умывальнику, ничего не видя, по пути она врезалась в дверной косяк и набила себе на лбу шишку.

– Ну, всё, ты у меня получишь, я не посмотрю, что ты Хозяин, – приговаривала она, умываясь и прикладывая ко лбу замороженную куриную ногу из морозилки в пакете.

– Я, между прочим, тоже тут не чужая! – крикнула она громче, чтобы проказник уж наверняка услышал.

Убрав, наконец, курицу обратно в холодильник, и к тому времени малость поостыв, Катя вернулась в переднюю и встала напротив трюмо, приложив к груди руку.

– Вот что, батько, – сказала она отчётливо и громко, – Безобразничать я тебе не дам! Я тут хоть и не хозяйка, но пока нет бабы Ули, я за неё, и поэтому я тут главная, и ты обязан меня слушаться, а не вредить. Понял?

Ответом ей была тишина. Катя увидела в зеркале своё отражение и вдруг фыркнула от смеха, ну и видок у неё – стоит одна в тёмной избе и разговаривает с невидимым Домовиком. Дима бы точно сказал, что у его жены поехала кукуха от жизни в затворничестве. Катя покачала головой и вернулась к работе. Глядя на монитор, она краем глаза уловила какое-то движение в комнате и, решив сделать вид, что ничего не замечает, продолжила набирать текст. Однако тут же услышала страшный грохот, долетевший из кухни.