Вечорница. Часть 3

Мать вздохнула:

– На кладбище не ходи. Нечего душу рвать. А мы приедем в выходные.

«Ещё одна» – Катя закатила глаза.

– Мам, не нужно приезжать, у меня всё отлично. Я взрослая женщина, а не ребёнок. Хватит уже меня опекать. И вообще, что ты так волнуешься?

– Да, да, я волнуюсь, – взяв высокую ноту, как ультразвук, провыла мать, – И отец тоже, между прочим. Одна бабушка со вчерашнего дня вон ходит, улыбается чему-то.

Катя тоже улыбнулась – а баба Уля-то уже и без всякой телефонной связи знала, что она здесь. И почему-то была довольна этим.

– Мам, мне пора работать, – сказала Катя, – Я позвоню тебе вечером.

– Вы что, поссорились с Димой? Почему ты уехала? – не унималась мать.

Катя просто отключила звонок и убрала телефон в сторону. Кладбище…

– А и, правда, пойду-ка я нынче к своим, уберусь там немного, день-то какой погожий, золотой, солнечный. Даже ветра нет. Вёдро – как говорит бабуля. Только сначала нужно привести себя в порядок и поработать.

Катя поднялась с постели, заправила кровать и, распахнув шторы, и впустив в избу осеннее утро, направилась к умывальнику. На кухонном столе, возле парафиновой лужицы (всё, что осталось от вчерашней свечи), лежало что-то округлое на чёрном длинном шнурке.

– Жёлудь! – вспомнила Катя.

А ведь она думала, что она просто заснула вчера и ей всё это приснилось, как будто она вновь вернулась в бабушкины былички. Лоскутница! Это её подарок. Так, значит, она действительно приходила. Катя подошла к столу, взяла в руки жёлудь, похожий на кулон овальной формы, и сжала его в ладошке. Жёлудь был тёплым. Как интересно! Катя разжала ладонь и рассмотрела жёлудь получше. Он был вполне себе обычным, только чересчур тяжёлым для жёлудя. Кате отчего-то захотелось надеть его на шею, что она немедленно и сделала. Получилось такое самобытное украшение в стиле этно. Покрутившись у зеркала, Катя довольно кивнула и начала свой день.

В три часа пополудни работа была закончена. Катя закрыла страницу на ноутбуке и, довольная собой, потянулась. Руководитель как нельзя кстати, предложил ей сегодня взять отпуск на ближайшие три недели, точнее не отпуск, а нечто вроде командировки по сбору фольклора – ему для научной работы потребовались новые, свежие идеи, ранее нигде не озвученные или мало изученные. Катя обещала подумать. Дело, конечно, хорошее, в него можно уйти с головой и отвлечься от постоянных назойливых мыслей. С другой стороны здесь, в её деревне, фольклор ею давно собран, опрошены все старички, кто ещё хоть мало-мальски помнил обычаи родной старины. Больше и расспрашивать-то некого. А уезжать отсюда, только приехав, ей не хотелось. Душа яростно противилась этому. Поэтому Катя обещала подумать. А пока что, она пойдёт к своим. Катя пошарила в шкафу и нашла старый свитер и длинную юбку ниже колен – то, что надо. Её фигура практически не менялась класса с восьмого, так что школьные вещи, лежавшие в бабушкином шкафу, и по сей день были впору. На голову Катя повязала платок, обулась в резиновые дедовы калоши. Вот и готова барышня-крестьянка. Ещё нужно захватить садовый совок и маленькие грабельки, тряпку и бутыль с водой, чтобы протереть памятники, и можно выходить. Катя проверила всё ли на месте, заперла дверь на большой навесной замок и вышла за ворота.

Дорога до кладбища слегка затянулась. По пути, пока она не вышла за деревню, ей встречался то один знакомый, то другой, и каждый по-деревенски свойски расспрашивал о делах, о жизни, интересовался надолго ли она и как поживают родители. Катя вдруг ощутила себя вновь той маленькой девочкой, какой проводила она школьные каникулы в этой родной деревеньке, среди домиков-игрушек. Теперь уже иных из них нет, как и их хозяев. Но деревня не зачахла, а напротив – расширилась, разрослась. Новые коттеджи, как грибы после дождя, выросли тут и там. Красивые, комфортные, презентабельные. Село было рядом, буквально пятнадцать-двадцать минут пешком, и потому жить здесь было возможно. Школа, сад, фельдшерский пункт имелись в том селе. Да и до города минут сорок езды. Вся молодёжь работала либо в городе, либо в селе. Там, говорят, какой-то предприниматель открыл ферму, дело идёт в гору и есть рабочие вакансии для местных. Что ещё нужно человеку? А места здесь сказочные – живи в ладу с природой, уважай её, и получай в дар и здоровье, и радость души. Но вот, наконец, и погост. Катя чуть задержалась у калитки, перекрестилась, и вошла. Тишина накрыла её с головой. Усопшие с интересом взирали, кто к ним пожаловал в этот осенний день, который уже начинал клониться к вечеру. Темнеет нынче рано. Вот и солнце уже скрылось за макушками елей, оставив в воздухе лишь золотистую вуаль. Потянуло прохладой. В такое время лучше бы не соваться на землю мёртвых. Но эта молодуха пришла. Видать, обычаев не знает, или вовсе бестолковая? Фотографии на памятниках и крестах словно ожили. Люди, изображённые на них, с любопытством повернули глаза в сторону Кати, а за одним из гранитных сооружений промелькнула вдруг юркая тёмная тень. Катя прошла к своим могилам, попутно держась то за один крест, то за другой – здороваясь. Ведь все тут были знакомыми. Вот и они, родные – дед Семён, баба Стеша, и сынок Тимофей… Катя смахнула слезу, заставив себя не падать в бездну отчаяния, и принялась за работу, беседуя с ними. Она собрала листву и пожухлую траву с могил, сложила её в припасённый мешок. Протёрла влажной тряпицей памятники, опустилась на колени перед самым маленьким из них. Здесь, в могиле прадеда был прикопан его правнук Тимофей, сын Кати и Димы. Такой любимый, такой долгожданный и желанный. Катя всё же не выдержала и разрыдалась. Она плакала долго и навзрыд, потому что никого не было здесь, перед кем нужно было бы «держать» лицо, и с каждой слезой что-то тягучее, тяжёлое, чёрное уходило из неё по капле. Когда она перестала плакать и поднялась с колен, на душе было тихо, как в этом звеняще-прозрачном, синем, осеннем вечере на одиноком погосте. Катя собрала инвентарь, перекинула через плечо мешок с листвой, и направилась к выходу. Чёрный сгусток, извиваясь и стелясь туманом промеж могил, последовал за ней.

Бузинный прут

Синие сумерки опустились на деревню. В домах зажглись окна. Потянуло из печных труб дымком. Катя вышла во двор, прошла в сад, не спеша побродила между старых яблонь и вишен, которые совсем разрослись, так, что и не продраться было сквозь эти заросли.

– Надо бы тут всё в Божий вид привести, – подумала Катя, – А то нехорошо совсем, уныло. У старичков всегда порядок был.

Она остановилась возле куста калины. Это был уже не куст, а целый баобаб какой-то. Катя улыбнулась, вспомнив, какие вкусные пироги с калиной и сахаром пекла баба Уля, собрав по первым заморозкам полупрозрачные, похожие на бусины, алые ягоды, просвечивающие на свет. Катя любовалась ими, смотря сквозь них, и рассматривая «сердечко» внутри.

– Бабуся, это ягоды любви! – говорила она, – Видишь, у каждой самое настоящее сердечко внутри?

– И правда, – улыбалась бабушка, – И горькие такие же, как любовь.

– Отчего это любовь горькая? – удивлялась десятилетняя Катя.

Это чувство виделось ей зефирно-сладким, воздушно-нежным, томным и непременно взаимным. Бабушка вздыхала:

– Такая уж она, любовь-то, настоящая. Красивая, манящая, да только чтобы её сберечь и укрепить, много горечи придётся пережить, много сил приложить. Но зато и полезно это для человека, как и горечь калины. Кто сумеет приобрести мудрость в отношениях, тот много для своей души сделает важного. А коли, вот как мы сейчас, в калину сахара подмешать, то бишь заботы да ласки, то и ягода улыбнётся, тоже сладкою станет, медовой.

Катя тогда не поняла смысла этих слов, послушала, пожала плечиками, но не забыла. Всё, что бабушка с дедом говорили ей, отчего-то не забывалось, а словно откладывалось в некую кладовочку в голове, а если и случалось забыть что-то, то в нужный момент жизни, когда это было действительно необходимо, всё равно немедленно всплывало в памяти, и тогда Катя поражалась мудрости и житейскому опыту своих стариков.

– Да, – Катя погладила рукой гроздь красных ягод. Теперь-то она знала истину этих слов. Настоящая любовь – горькая.

Она вздохнула, подумав про Диму. Как он там сейчас? Может быть, она поступила не как любящая жена и должна была бы быть сейчас с ним рядом? Но… ребёнка-то вынашивала она, она носила его под сердцем, и ей больнее, чем ему, а он этого не понимает, не пытается понять! Их сыночек был её частью, её плотью, её сердце качало кровь, которая питала этот плод, давая ему благодатную энергию жизни, а сейчас… Он лежит там, на погосте, рядом со своим прадедом, и вместе с ним в этом крохотном гробике лежит и часть её, Кати. Так что Диме никогда не понять, что испытывает сейчас она, и ему, конечно же, легче, и он, судит по себе и думает, чего она, Катя, так носится со своим горем? Да, это безусловно больно, но можно пережить. Вот он же сильный, он уже прошёл через все стадии: и неприятия, и отрицания, и гнева. А ей, видимо, удобна позиция жертвы, чтобы все жалели её, сочувствовали ей. Катя ощутила, как щёки её вспыхнули. Да, именно такие слова Дима и сказал ей однажды вечером на кухне, когда она вновь расплакалась, вспомнив о сыне. А ей не нужно было ничьей жалости, даже совершенно наоборот – ей хотелось, чтобы все исчезли и оставили её в покое, дав пережить в одиночку её горе, выносить его и в положенный срок избавиться, разродиться от бремени. Но ей не позволяли этого сделать, мама носилась с ней как курица, кудахча и щебеча, соседки, подруги. Поэтому Катя не выдержала и уехала сюда, в этот старый дом, где ей так тихо и покойно, и где рядом Тимофей. И она будет ходить к нему на кладбище, что бы там ни говорили глупые приметы. Потому что именно так ей легче, а свои советы пусть себе посоветуют. Катя почувствовала, как волна гнева накрывает её, как становится тяжело дышать, как закипает в груди ярость – глухая и жгучая. Чтобы не закричать во всё горло, она ухватилась руками за дощатый серый забор, впилась ногтями в полутрухлявую доску, крепко – до боли в кончиках пальцев. И вдруг, ощутила жар где-то в районе сердца. Жгло довольно сильно. Она резким движением распахнула дедову фуфайку, в которой вышла во двор, и увидела, что это жжётся её импровизированный кулон. Жёлудь, подаренный Лоскутницей. Катя, недоумевая, взяла его в ладонь и ойкнула, жёлудь был раскалённым. Ладонь обожгло, но вместе с тем, от этого прикосновения тут же стала утихать и обида в её душе. Катя ощутила внезапное облегчение и покой. Тепло – ласковое и уютное, как от русской печи – заполнило её изнутри. Стало легче дышать. Она ещё постояла, глядя на кулон, вновь взяла его в руку, но теперь он был уже лишь слегка тёплым, задумчиво покрутила жёлудь между пальцев, и, хмыкнув, тронулась дальше. Дойдя до края сада, там, где в самом дальнем его уголке, заняла своё место пышная бузина, девушка остановилась. Сейчас листья почти облетели, обнажив шероховатый ствол, покрытый белыми «зёрнышками» – устьицами, через которые дерево дышало. «В бузине черти водятся», вдруг пришли на ум слова бабушки, которая держала здесь этот куст для того, чтобы его плодами начищать до блеска самовар и кастрюли. Главное было, хорошенько сполоснуть посуду после этого, ведь красная бузина ядовита, но зато до чего же замечательно очищали её ягоды кастрюли и пузатый ведёрный самовар, как задорно и весело те начинали сверкать на солнце! Так, что можно было глядеться потом в них, как в зеркало. Катя улыбнулась, вспомнив, как она спросила как-то раз:

– Бабуся, а почему в ней черти-то водятся? Она же такая помощница, вон как чистит наши кастрюли. Да и красивая! Как в красном сарафанчике.

А бабушка и рассказала ей:

– Когда Бог чертей с неба на землю скинул, то полетели они кто куда, ноги себе переломали, поударившись о твердь земную. Ну, и кто куда упал, тот там и жить-хозяйничать стал, иные в воде, иные на суше, иные в болоте, иные и в жилище человеческом. А один чёрт в яму свалился. Да чтобы его не приметили, и насадил поверх неё куст бузины: пышный да цветистый. После уж другие черти с него подглядели, да тоже стали так делать. Так что, когда мимо бузины идёшь, никогда не знаешь – не сидят ли под нею в норе черти. А иные-то люди ещё так бают, что де Иуда вовсе не на осине удавился, а на бузине. Оттого-то и пахнет она «мертвечиною». А то ещё и вот что раньше делали, помнишь, поди, про подменыша тебе сказывала? Так вот, повитухи (а они раньше все ведуньями были), ежели видели, что младенца подменили, так несли того под куст бузины и там оставляли, а сами прятались и ждали, когда нечистые своего подкидыша заберут, а человеческое дитя назад вернут. Бузина – она вроде как посредника между миром людей и духов.

– Бабуль, а почему мы тогда её посадили тут, да ещё и посуду ей чистим?!

– Да ведь сама по себе бузина ни плохая, ни хорошая, – улыбнулась бабушка, – Вот ты сама посуди, она зла людям не приносит, а то, что доля ей такая досталась, так что теперь… этим ведь можно по-разному воспользоваться, и вред на пользу обратить, коли нужно.

– Как это?

– Да вот же, хоть и самовар почистить – уже помощь. А ещё её веточкой можно бородавки и шипицы заговорить, обвести вокруг больного места, пошептать нужные слова, а после прикопать под кустом. Через две луны болячки с тела и сойдут. Да и хвори с человека сводят на бузину, водой ночною недужного обмоют, а после ту воду под бузину выльют. Так что всё в этом мире двояко, дочка.

– Даже черти?

– Даже черти, – кивнула бабушка, – Иной раз Господь попустит им над человеком власть поиметь, а в итоге человек после той борьбы и очищается, поскорбев да ума набравшись. А как увидит Бог, что пора, что исправился тот – так и отведёт беду от человека. Так что даже и черти могут полезными быть.

Катя шибко тогда удивилась, и долго ещё потом размышляла над бабушкиными словами. Она вновь погладила ствол бузины и зачем-то, словно по наитию, сорвала одну веточку, и, забрав её с собою, зашагала к дому. Едва она вышла из сада во двор, как услышала, как в доме что-то громыхнуло. Катя нахмурилась – это ещё что такое? Она осторожно поднялась по ступеням крыльца и отворила дверь, тихо ступая, вошла в сенцы, затем в избу – никого.

– Показалось что ли? – пожала плечами Катя.

И тут вдруг дверь за её спиной с грохотом захлопнулась, свет в доме погас и началось нечто невообразимое – полетели в воздух тарелки со стола, и поленья, что лежали на полу возле печи, запрыгали стулья, задребезжали стёкла в окнах и посуда в серванте, одуревшая кукушка в ходиках принялась без передышки голосить, отсчитывая время с бешеной скоростью, большая подушка поднялась с постели, проплыла на середину избы, и с громким треском разорвалась пополам, взорвавшись ворохом перьев, которые тут же разлетелись по всей комнате. Катя едва успела пригнуться, как мимо её виска просвистело полено и, глухо ударившись о стену, упало ей под ноги. Раздался пронзительный хохот и визгливый голосок закричал:

– Обернись, обернись!

И снова хохот – мерзкий, дробный, противный. Внезапно страх сменился на гнев – как это так?! В её доме кто-то хозяйничает?! Катя сжала в руке прут, который отломила от бузины, и неистово принялась размахивать им вокруг себя, Она кружилась по комнате и кричала:

– А ну пошёл вон! Убирайся! Иди отсюда прочь!

Хохот издевался над ней, метался по комнате, доносясь то сверху, то снизу, а Катя всё рассекала и рассекала пространство бузинным прутом. Внезапно кто-то взвизгнул словно от боли. Катя обрадовалась:

– А-а-а! Не нравится? На вот, получай ещё, получай!

Смех стих и голос заголосил, запричитал и метнулся к двери. Катя за ним. В темноте она споткнулась обо что-то и свалилась, но тут же поднялась на ноги и продолжила бой с невидимкой. Что-то заколотилось во входную дверь, словно кто-то пытался выбраться наружу. Катя ещё разок хлестнула прутом и отворила дверь нараспашку:

– Уходи прочь!

Что-то шумно выкатилось наружу, чёрным клубком дыма взметнулось в воздух, и тут же стихло всё.

– Так-то, – выдохнула Катя и присела на ступени крыльца.

Только сейчас она представила себя со стороны и расхохоталась (пожалуй, впервые после потери сына) – ну и вояка из неё была! Бросилась на врага с прутом! Вот же ж и видок у неё был сейчас – волосы взлохматились и торчали клочьями, что у ведьмы, дедова фуфайка сбилась на одно плечо, колено, на которое она неудачно приземлилась, саднило, и вся она, как курица, облеплена была перьями из подушки. Катя хохотала до слёз, не в силах остановиться, как вдруг ворота отворились и в их проёме возникла её давняя подруга – Надька Макарова. Надька застыла от ужаса, увидев неизвестное науке существо на ступенях бабулиного дома и попятилась, а когда Катя сквозь смех, крикнула ей: «Надя, да это ж я – Катя!», прищурилась и, узнав подругу детства, тоже захохотала в голос. Так они и стояли друг напротив друга и не могли успокоиться. Отсмеявшись, наконец, Катя махнула рукой, приглашая Надюху внутрь, и обе скрылись за дверью избы.

Подружки

Девушки пили чай посреди разгромленной кухни, Надя то и дело изумлённо трясла головой:

– Нет, ну надо же, а. Не успела приехать, и уже в приключения какие-то попала. Узнаю свою подругу!

– А что я? Я всегда была спокойным ребёнком, – пожала плечами Катя.

– В тихом омуте, сама знаешь, кто водится, – отрезала Надюха, – Сколько у нас тут всего приключалось! А помнишь, как к Чёртовой Норе ходили? Если бы не вы с Вальком, давно бы меня на этом свете не было. И вообще, где бы я была, неизвестно. Может в параллельном мире бродила, как тень. Бр-р-р, как вспомню. Бабушка твоя тогда меня в чувство привела. Спасибо ей!

– Это да, бабуля она такая, – задумчиво покивала Катя.

– Ну, ладно-ладно, чего загрустила-то? Как там баба Уля поживает?

– Молодцом, слабенькая, но бодрится.

– А ты знаешь, – задумчиво сказала Надюха, – Мне вот кажется, что привези ты её сюда, всю её слабость как ветром бы сдуло. Бегать бы начала вприпрыжку. Тут ведь стены родные, воздух. А что у вас в городе? Пыль одна да башни каменные.

Надя, выйдя замуж за Николая, так и жила в деревне, и уезжать не собиралась. У них с супругом было крепкое хозяйство и дочь-первоклашка Аринка, которая пошла в этом году в школу в соседнем селе.

– Да я и не спорю, думаю, что ты права, – согласилась Катя, – Только не одну же было её тут оставлять на тот момент.

– А вы сами сюда перебирайтесь, – заявила вдруг Надя.

– Как это – перебирайтесь?

– Понятное дело, как. Переезжайте. Дом есть. Постепенно новый отстроите, да и этот ещё сто лет простоит. Бабусю привезёшь – вот ей радость будет! Забегает, как молодуха, помяни мои слова!

Надя отпила чаю и откусила пряник, который сама и принесла.

– Так я не поняла, ты когда приехала? Я в магазин пошла, а там Петровна с продавщицей языками сцепились, говорят – Катерина приехала. А я и не в курсе. Ты чего же, не позвонила даже? Я купила, что нужно, домой занесла, и сразу к тебе. А тут такое творится!

– Да я вчера только приехала, никому ещё не сообщала. Не обижайся, просто хотелось тишины. Я ведь за ней сюда и прибыла.

– Да какие уж обиды, – Надя опустила взгляд в чашку, – Как ты? Оклемалась малость?

Катя подняла на подругу полные боли глаза, покачала отрицательно головой. В носу тут же предательски защипало, а к горлу подступил ком.

– Ходила вот на кладбище сегодня к своим. Прибралась, хотелось подольше побыть, но уже смеркаться стало.

Надя вдруг нахмурилась:

– А ты чего это, вечером что ли ходила на погост?

– Ну, не совсем вечером, часа в три пополудни. Просто пока листву собрала, пока помыла памятники, солнце уже за лесом скрылось.

– Часа в три?! – Надя аж подскочила, чуть не поперхнувшись чаем, – Я тебе удивляюсь, Катюха! Ты вроде деревенская, прожила тут до второго класса, да и после на каждых каникулах тут обитала, бабуся у тебя вон какая в этих делах сведущая, а ты…

– А что я?

– Да-а-а. Ты, видать, в городе своём всё позабыла. Кто ж ходит на кладбище на закате дня? Притащила ты домой кого-то! Вот и устроил он тебе кордебалет.

– А ведь ты права, Надюха, – вдруг встрепенулась Катя, – И как я сама не додумалась? Голова совсем забита, всё думаю о…

Она не договорила, осеклась.

– Слушай, а чем это ты махала? Веткой что ли какой-то? – Надя покосилась по сторонам, выискивая.

– Да я в саду перед этим гуляла, и с бузины сорвала пруток, сама не знаю зачем.

Надя усмехнулась:

– Забыла ты всё. А ведь знаешь, как у нас говорят старики – бузина чёрту и радость, и гадость. Так что это ты думаешь, что случайно ветку сорвала, а на самом деле тебе душа подсказала. Благодаря ей, ты и выгнала эту приблуду из избы.

– И, правда, Надя. Я сама не своя. В мыслях вакуум образовался. Делаю всё автоматически, как робот, а здесь пусто.

Она прижала руку к груди, уставилась в тёмное окно, выходящее в сад.

– Так, а ну-ка хватит, не надо вот этого. У тебя здесь Мамай прошёл, а она нюни развесила. Давай, где там у тебя тряпки, веник? Тащи сюда, убираться будем.

Вскоре закипела уборка, мало-помалу Надя разговорила подругу, и Катя даже смеялась тихонько временами, вспоминая былое и слушая деревенские новости, которые шустрая Надюха знала все до одной.

– Ой, а помнишь, как мы гадать ходили? – хохотнула Надька, – Зима, морозище, а мы давай валенками кидаться да зерно сеять. Твой валенок к бабке Стеше улетел в палисад, вот смех! А как потом с твоей бабушкой на перекрёсток ходили – «слушать» – и Святочницу встретили. Мамочки, страх-то какой… А всё ж таки любопытно было, я бы и сейчас что-нибудь эдакое замутила.

– Чего тебе мутить? – улыбнулась Катя, – Тебя вон Коля дома ждёт и Аришка.

– Ну и что? Одно другому не мешает. Не только же на женихов ворожить можно, гадания разные есть. А, правда, Кать, привози бабу Улю, сами переезжайте, на святки устроим девичник, м-м-м.

Надя блаженно закатила глаза.

– Вот сейчас, между прочим, самое время гадать, ума набрались, знаем, что да как. А тогда мы были юными да бестолковыми. Лучше б деда Семёна послушали, чем сопли морозить.

И ответила на немой Катин вопрос:

– Дед нам и без гадания всю правду тогда рассказал. Смотри – ты за Диму вышла замуж, я за Колю, Любанька за Мишаню. Эх, мировой дед был, Царствие ему Небесное. Мудрый какой, всё подмечал. А мы-то, мы, помнишь? Раскраснелись тогда, чуть не под стол полезли после его пророчеств.

Подруги расхохотались.

– Вот что, – Надя огляделась вокруг, прошлась по избе, оценивая работу, – Порядок мы тебе навели, давай-ка теперь продолжим программу и переместимся к нам.

– Да не, я дома останусь, – начала, было, Катя, но Надюха тут же пресекла все её попытки.

– Никаких «дома»! Коля сегодня баню истопил, а жарит он так, что сами черти бы не вынесли такого пара. Так что ты просто обязана прийти к нам похлестаться веничком, я ведь знаю, как ты любишь париться. Так что давай, собирай свою котомку, и пойдём. Коля будет рад тебя увидеть. Ну, ты глянь на себя в зеркало – чучело чучелом! Вся в перьях, как куропатка. Даже срамно тебя такую к нам и вести. Грех не помыться в баньке.

Спорить с Надей было бесполезно, это Катя уяснила ещё в детстве, поэтому она развернулась и пошла к шкафу за сменной одеждой. Вскоре они уже шагали по улице, с наслаждением вдыхая осенний чистый воздух, к дому Нади и Николая.

Гостья с болот

– Хорошо-то как, – Катя блаженно растянулась на полке, который был устелен колючими еловыми лапами.

В горячем воздухе, обволакивающем распаренное, всё в капельках пота, тело, терпко пахло смолкой, хвоёй и разогретым деревом.

– А то, – протянула Надя, устроившаяся пониже, на лавке, – Это тебе не твои городские ванны. Плещешься в них, что утка в корыте, мурашами покроешься вот эдакими.

Она показала кулак.

– Не милуешь ты город, – усмехнулась Катя.

– Что есть, то есть, – согласилась Надюха, – После школы девчонки наши все скорее из деревни рванули в города, а я осталась и не жалею. Образование я всё равно получила, заочное, правда, ну и что ж. Только вон он, диплом-то, в шкафу лежит, а живу я совсем другим.

– Да, вы с Колей молодцы, – кивнула, обмахиваясь веничком, Катя, – Крепкое хозяйство у вас.

– И вот скажи, разве я похожа на запущенную, унылую тётку? Нет. Деревня теперь не та, что раньше, и все эти словечки из нашего детства – «колхозница» и прочие с негативным подтекстом, теперь уже неактуальны. Сегодня, кто с умом, тот везде хорошо живёт. А в деревне стократ лучше, чем в городе, здесь только не ленись – всё будет у тебя. Мы вот и не ленимся. Полный двор скотины, небольшая грибная ферма, а ещё в планах своё производство открыть. Хотим делать домашний сыр.

– Ну, какие же вы! – восхитилась Катя, – Горжусь вами. Всё успеваете, и дело идёт, и дочку родили.

– И вы родите, обязательно, – уверила подругу Надя, – Вот даже не сомневайся. И будет у вас мальчик, как в открытой книге это вижу.