Вечорница. Часть 3

– Был уже у нас мальчик, – вздохнула Катя.

– Не был. А есть, – ответила Надя, – Что значит – был? Оттого, что он ушёл, он не перестал быть вашим сыном. Просто он теперь живёт не с вами, понимаешь? Это, как если бы ему исполнилось восемнадцать, и он съехал от вас, чтобы жить отдельно. Но при этом он тебя видит, слышит, помогает тебе.

– Я не думала об этом в таком ключе, – приподнялась на локте Катя, – Даже психолог мне такого не говорил.

– Психолог, – Надя снова хотела было сказать что-то про город, и всё, что она о нём думает, но махнула рукой, – Жарко, мочи нет. И как ты там наверху терпишь?

– Мне хорошо. Я люблю жар.

– Ну, так у тебя всю жизнь руки и ноги, как у покойника были – ледяные, в гроб теплее кладут, – отрезала Надя.

– Надя-я-я, ты как всегда, – Катя расхохоталась, – Вот за что я тебя и обожаю, дорогая ты моя, подруженька.

– Я в предбанник, подышать. Ты тут Сахару развела, я сейчас в верблюда превращусь, – поднялась с лавки Надя.

Едва она вышла, Катя поднялась с полка.

– А я, пожалуй, ещё добавлю парку, – пробормотала она, беря в руки деревянный ковш с длинной ручкой, и зачерпывая из шайки, из которой торчал пук душистых трав.

Шагнув к каменке, Катя плеснула на раскалённые камни отваром и те громко зашипели, затрещали, заговорили, испуская горячий пар. Всё кругом поплыло, как в тумане, очертания лавок, тазов и печи стали похожи на причудливых живых существ, затаившихся в тумане. Катя вернулась на полок и прилегла, закрыв блаженно глаза. Пахло летом – жарким полднем, в котором слышны ароматы медовых трав с лугов, лёгким ветерком с реки, и даже будто бы слышалось ленивое жужжание шмелей, перелетающих с одного сиреневого цветка клевера на другой. И то ли Катя задремала, погрузившись в эту негу, то ли и вправду, но послышалось ей, как хлопнула дверь.

– Надя, попарь меня немножко своим хвалёным дубовым веничком, да мыться начнём, – попросила Катя подругу, не открывая глаз.

В ответ раздалось невнятное бормотание, но Катя не обратила на это внимания. По спине и ногам скользнули влажные листья веника, пробежались вниз, тихонько прихлопнув в конце, у самых стоп. Затем вновь – но теперь уже прихлопнули повыше, возле коленей. А в третий раз веник, мягко спустившись по телу, со шлепком опустился на Катино мягкое место. Катя удивилась, но промолчала, зная свою подругу, которая любила отпускать шуточки. Когда ударили во второй раз, уже сильнее, Катя нахмурилась:

– Надь, ну не смешно. Больно же.

А когда мокрые ветки ударили её в третий раз, уже со всей силы, она взвизгнула и подскочила, но тут же пребольно ударилась затылком об потолок, забыв, что лежит на полке.

– Ах, ты ж, что б тебя, – Катя схватилась за голову и открыла глаза – кругом стоял белый пар, в котором проглядывался лишь смутный силуэт с веником в руке.

– Надя, хватит уже дурить, я из-за тебя шишку вон набила, – выговорила подруге Катя, как вдруг град ударов посыпался на неё без какой-либо малейшей передышки.

Катя взмахнула руками, и хотела было вскрикнуть, но раздалось шипение, кто-то плеснул на каменку полный ковш, и воздух вокруг запылал жаром, как в преисподней, рот тут же обожгло волной, и Катя быстро сомкнула губы и замычала, размахивая руками. Веник же всё взлетал и взлетал без устали, опускаясь то тут, то там на Катины ноги, плечи и спину, не давая рассмотреть хоть что-то или вздохнуть свободно.

– Да что ты творишь? – кое-как вымолвила Катя, пытаясь закрыться от лавины ударов.

Внезапно послышался едкий, визгливый смех и Катя с ужасом увидела, как из белой, плотной пелены пара к ней протянулась костлявая, тонкая рука с длинными пальцами, что заканчивались острыми коготками, и ухватилась за кулон, что висел на Катиной шее. Пальцы крепко сжали жёлудь, который Катя как-то позабыла снять и оставить в предбаннике, и потянула на себя. Кожаный шнурок больно врезался в шею.

– Это не Надя, – в ужасе подумала Катя, – Но кто же это? И где Надюха? Ведь в предбаннике холодно.

Тут же в памяти вспыли бабушкины рассказы про Банницу да Обдериху, что любят снимать кожу или ошпаривать кипятком нерадивых граждан. Да только она, Катя, ничего не нарушала, чтобы эти две барышни могли бы на неё осерчать. И тут память услужливо подсказала ей и ещё один образ той, кто не прочь попариться в баньке – Шишига! Та, что обитает на холодных, мрачных топях, и приходится Кикиморе родной сестрицей. Любит она подобраться в промозглые, дождливые осенние вечера, когда опускаются сумерки, поближе к человеческому жилью, да погреть озябшие косточки в жаркой баньке.

– Отда-а-а-ай, – раздался над ухом скрипучий голос, и шнурок потянули сильнее.

Катю вдруг взяла злость, и она, нащупав рукою второй веник, что лежал до того у неё под головой на лавке, схватила его и наотмашь ударила перед собой. Кто-то взвизгнул, резко и пискляво, и отпустил кулон.

– Ага! – обрадовалась Катя, – Не нравится? На тебе, получай!

И она с удвоенной силой принялась размахивать веником направо и налево. Пар отчего-то всё не рассеивался, и поэтому Катя так и не могла разглядеть того, кто нападал на неё. Костлявые ручонки вновь потянулись к её шее, подскочив сбоку, но Катя к тому времени уже успела ухватить ковш и треснула по ним, что есть силы. Что-то большое и чёрное кубарем скатилось с лавки, но до того успело-таки сорвать с Катиной шеи заветный жёлудь, затем прокатилось до двери и толкнуло её, что есть силы. Однако же дверь не отворилась. Существо жалобно захныкало и заскреблось по дереву своими длинными острыми когтями, дверь не поддавалась, град ударов посыпался на несчастную дверь, и тут в баню влетела Надя, споткнувшись о неизвестного гостя, перелетела через него и упала со стуком на колени. Грязно выругавшись непечатными словами, Надя поднялась и тут же кинулась к Кате:

– Как ты? Что тут творится?

– Это я тебя хотела спросить, – приходя в себя, выдохнула Катя, – Меня тут чуть было не запарили до смерти.

– Дверь заклинило, я никак не могла открыть её, кричу-кричу тебе, а ты не отзываешься, я уж за Колькой бежать хотела, а тут дверь сама открылась, а из неё это – чёрное, в рванине. Как бомж какой-то. У нас тут таких и не водится.

Катя посмотрела на подругу, та вся посинела от холода и дрожала. Катя же напротив, раскраснелась, и только что пар не валил из её ушей.

– Ой, Надя, тебе согреться надо, а я пока в предбанник выйду, остыну.

– Да кто это был-то? Ты цела?

– Цела. Я думаю, Шишига это.

– Кто-о-о?

– Шишига. Кикимора болотная.

– Ты чего, перепарилась что ли? – Надя с беспокойством воззрилась на подругу.

– Да нет, правда, на неё похоже. Мне бабушка рассказывала.

– И что ей надо было?

– Кулон.

– Куло-о-он?

– Да. Жёлудь обычный, вот, на шее у меня висел.

Надька округлила глаза:

– Точно висел, помню, я ещё подумала, чего это Катька жёлудь нацепила? Ну, да мало ли какая на вас городских блажь нападёт.

– Да это обычный жёлудь. Мне его Лоскутница подарила.

Надькины глаза стали ещё больше, и она покосилась на подругу:

– Святые угодники, ну ты точно парку лишнего дала.

– Шишига-то унесла его, – рассеянно сказала Катя, – Ну, да что ж теперь. Идём домой, что ли? Или погреешься?

– Да очень хотелось бы после такого, – отмахнулась Надя, – Идём в дом.

Выходя из бани и наступив на порог, Катя ойкнула, наклонилась, и увидела под ногою свой кулон.

– Ой, жёлудь, – она подняла его и удивлённо поглядела на подругу, – Не унесла всё ж таки.

– М-да, – протянула Надя, – А жёлудь-то непростой, видимо, раз уж он ей понадобился.

Они вышли из бани, и пошли по тропке к дому, звёздное небо раскинулось над ними, и прохладный воздух освежил лицо.

– Вот тебе и сходили в баньку, – пробормотала Надя себе под нос.

Шептуха

Раскинув руки, Катя шла, словно воздушная гимнастка, по тонкой ниточке, сотканной из лунного света, балансируя, чтобы не свалиться вниз, в непроглядную бездонную пропасть. Ниточка держалась с одной стороны за что-то большое и тёмное, а впереди привязана была к яркой белой звезде. Катя знала, что ей непременно нужно пройти по этой ниточке до конца, зачем, она не знала, но непременно нужно. Она устремила свой взгляд на звезду, что сияла и лучилась неземным светом, манила её к себе. Там ждёт её нечто чудесное. Сзади вдруг дёрнули за ниточку, она закачалась, затряслась, и Катя чуть было не оступилась. Она замахала руками, но удержалась. В тот же миг за её спиной раздался ехидный смешок и ниточку затрясли из стороны в сторону так, что Катя потеряла равновесие, полетела в бездну и… проснулась.

В окно светило тусклое осеннее солнце. Наступило то время года, когда утро похоже на вечер, а вечер на утро, и сложно было отличить одно от другого. Бледный рассвет перетекал в такой же бесцветный, пастельный день, окрашенный мрачными красками, а день – в унылые, серые сумерки, которые гаснут и становятся ночью. Катя села на постели, потёрла рукою лоб, приходя в себя после ночного кошмара. Какой странный сон, к чему бы он? Она бросила взгляд на ходики, уже почти семь. Скоро начнётся рабочий день. Надо подниматься. Катя притронулась к кулону на шее, тому самому жёлудю, подаренному Лоскутницей, она так и носила его теперь, не снимая, он нравился ей, словно успокаивал, дарил некую уверенность. Она погладила гладкий, округлый предмет, улыбнулась.

– Куда ночь, туда и сон, – повторила она три раза, отодвинув штору и глядя за окно, как учила её ещё в детстве баба Уля.

Зазвонил телефон. Дима. Катя помялась, надо всё же взять, он ведь волнуется там, а ему ещё идти на работу.

– Да? – тихий робкий голос.

– Солнце моё, как ты там? Я всё-таки приеду послезавтра, в воскресенье, я так не могу, – муж явно взволнован и нервничает, – Может ты уже отдохнула от цивилизации, а? И пора домой?

– Дима, я ещё только начинаю осознавать, что я здесь. Дома…

– Твой дом здесь, – как-то раздражённо возразил Дима.

Катя улыбнулась – светло и грустно – пожала плечом, теребя кисточку на занавеске.

– Мой настоящий дом – здесь, – хотела было сказать она, но не стала. Ей не хотелось, чтобы разговор затянулся, и Дмитрий начал её в чём-то переубеждать, настаивать и упорствовать, ей хотелось тишины, её утомляло общение, поэтому она промолчала.

– Ну, что ты молчишь? Разве я не прав?

– Прав, конечно, Дима, – согласилась послушно Катя, перейдя на кухню и включив плиту.

– Так, значит, в воскресенье я тебя забираю, – уже радостнее сказал муж.

– Нет, – так же послушно ответила Катя.

– Ты что смеёшься? – снова разошёлся Дима.

– Даже не думала, – Катя зевнула и достала с полки глубокую тарелочку, насыпала в неё овсяных хлопьев и залила молоком, купленным накануне у бабы Гали, та ещё была жива, и даже держала корову Тучку.

– Ты какая-то странная, – растерянно пробормотал Дима.

– Дим, ты не волнуйся, у меня всё хорошо, – успокоила его Катя, – Я работаю, всё в порядке. Вчера вот была в гостях у Коли с Надей, в бане попарились с Надюхой.

Она чуть было не добавила – а ещё меня едва не задрала насмерть Шишига, но вовремя прикусила язык. После такого Дима бы точно стоял у ворот уже через час с твёрдым намерением отвезти её на улицу Гагарина, где у них в городе находилась лечебница для тех, у кого бо-бо в головке. А Катя туда не хотела. У неё были на сегодня грандиозные планы – а именно пойти за грибами в лес. Поэтому она ответила просто:

– Дима, тебе пора на работу, и мне тоже, пока, до вечера!

И нажала на отбой. Вздохнув с облегчением, она взяла ложку и принялась за завтрак. Вскоре закипел чайник, и она налила себе большую кружку горячего какао с молоком – самый лучший напиток осени. После завтрака жить стало лучше, жить стало веселее, и Катя уселась за ноутбук. Работы на сегодня было немного, тем более часть её она сделала уже вчера, загодя. К обеду она управилась со всем, что было запланировано и, выйдя на крыльцо, убедилась, что дождя не намечается, следовательно, можно идти в свой небольшой лесной поход. Катя с удовольствием побежала к шкафу, почувствовав себя маленькой девчонкой, ей вдруг вспомнились их с бабушкой вот такие же походы в лес по осени.

– На Воздвиженье-то в лес не ходи, Леший гуляет о ту пору, на другий-то день спать он заляжет до первых подснежников, а ещё змеи свиваются, под корневища сползаются. Звери в этот день шибко злые. В лесу шум да гам стоит, ветры макушки дерев гнут, а в чаще то хохочут, то плачут. Это духи лесные своё отгулять спешат, – говаривала баба Уля.

Но до Воздвижения оставалось ещё три дня, и потому Катя смело натянула резиновые сапоги, тёплую кофту и дедову меховую безрукавку, взяла нож, корзину, ломоть хлеба и несколько конфет, чтобы угостить Лесного Хозяина, как заведено, да поспешила на грибную охоту.

Лес встретил Катерину звенящей тишиной. Деревья стояли, безмолвно взирая на неё, словно приглядываясь – своя-не своя, зачем пожаловала? С тихим шелестом падали, кружась, золотые и багряные листья. Туманы гуляли промеж кустов, цепляясь за сучковатые ветви своими седыми длинными бородами. Пахло влагой, сырой, лежалой листвой и землёй. Сумрак, таившийся под сенью крон, окутывал всё забвением, глубоким сном. Лес, и всегда бывший таинственным и загадочным, по осени обретал особую мистическую глубину. Где-то вдалеке стукнул несколько раз по стволу дятел и затих. Катя увидела трухлявый, расслоившийся пень прямо рядом с тропой, и, достав из кармана пару конфет, положила их сверху, а рядом пристроила горбушку.

– Это тебе, Лесной батюшко, – сказала она вслух и поклонилась, – Позволишь набрать даров твоих?

За ближайшим кустом, похожим на большую жабу, что-то зашуршало, заохало. Катя покосилась в ту сторону – никого. Только дрожат капельки холодной росы на блестящих нитях паутины, что растянулась между двух кустов можжевельника.

– Я много не возьму, – сказала Катя, – Так, на жарёху. Очень уж жареной картошечки с грибочками хочется.

– У-гу, у-гу, – ухнул свысока филин.

Катя вздрогнула, посмотрела вверх, улыбнулась – одобрил Хозяин дары, кивнула и пошла по тропке вглубь леса. По пути она подобрала крепкую палку, валявшуюся тут же, и, напевая что-то из детского мультика про «палочку-выручалочку», бодро зашагала вперёд. Вскоре её корзина была наполнена наполовину.

– Спасибо, Хозяин, – громко поблагодарила Катя, – Мне хватит, пойду я.

Она огляделась, выбирая нужное направление. И тут за спиной у неё раздался то ли шёпот, то ли шорох опавшей листвы. Катя оглянулась – всё тихо. Может быть заяц? Она вновь отвернулась и пошла своей дорогой, как шорох повторился. Кате стало неуютно. Она прибавила шаг и услышала, как этот звук следует за ней, не приближаясь, но и не отставая. Она вновь обернулась – что-то тёмное, лохматое метнулось за ствол липы.

– Это ещё что такое? – подумала она, нахмурившись.

Шорох не повторялся и Катя, прибавив шагу, торопливо направилась к опушке. Но вот снова шуршание, будто катится какой-то невидимый колобок по её следам.

– Да что за?…

Катя разозлилась, она не любила неопределённостей.

– Не буду оборачиваться. Пусть себе идёт следом, раз так хочется, – она чуяла, что это не зверь, а нечто… лесное. Из тех, про кого рассказывала вечерами баба Уля.

Справа хрустнула ветка, и послышался шёпот. Он был неразборчивым, невнятным. Но это точно был шёпот – приглушённый, беспрерывный. Человек так шептать не может, потому что ему нужны паузы на вдох, этот же шептал без умолку, без перерывов на дыхание. Катя скосила глаза – только так и можно увидеть неведомое. Когда смотришь прямо – оно тут же исчезает. Но стоит тебе отвернуться, как боковым зрением сразу приметишь его, оно совсем рядом, близко. И Катя, продолжая делать вид, что идёт своей дорогой, покосилась направо. Там, вровень с нею, только чуть поодаль, шла чёрная сгорбленная старушонка, и, жестикулируя обеими руками, что-то бормотала себе под нос, время от времени поглядывая на Катю. Та похолодела – ведьма? Нет, не похожа. Чутьё подсказывало, что это лесная сущность. И тут в голове возник ответ – Шептуха. Это она! Бабушка рассказывала, как порой в лесу может привязаться к одинокому грибнику или ягоднику вот такая старушонка. На глаза она не показывается, лишь шепчет что-то своё. Сначала человек думает, что это листва шелестит, или травы шуршат. Потом начинает различать шёпот, но слов не разобрать. А старушонка тем временем начинает кружить всё ближе и ближе, и дрёма наваливается на человека, он зевает, ему хочется присесть, отдохнуть малость. Но только делать этого нельзя – если уснёшь, то уже не проснёшься. Точнее проснёшься, да уже не ты. Обратит тебя Леший в лесного духа, а то в корягу какую или пень трухлявый. Что же делать?

– Откупиться-то от Шептухи можно, – рассказывала баба Уля, – Они, что и Святочницы с Кикиморами, страсть как бусы всяческие да безделушки любят. Ежели есть с собой что, то кинуть надобно ей, она и замешкается, разглядывать примется. В это время тягать надо оттудось.

Катя положила пальцы на шею, бус у неё нет, только вот кулон этот. Но кулон ей отдавать не хотелось, уж больно он был непрост, коли даже Шишига за ним из лесу приволоклась. Что же Шептухе бросить? И тут она вспомнила про свой телефон, что лежал в кармане. На телефоне был чехол – «сорокина радость», как она его прозвала. Она купила его, повинуясь какому-то нелогичному инстинкту и тяги ко всему пёстрому в тот период, когда потеряла сына. Она тогда скупала всяческие безделушки – блестящие ёлочные сосульки, нелепые браслеты с крупными искусственными камнями и цветами, и вот этот чехол – весь в стразиках, сумасшедших неоновых расцветок. Страсть уже прошла, но Катя так и не сменила его. И вот он пригодился. Катя вытащила телефон из кармана, быстро сняла с него чехол и резко развернулась вправо. Шептуха, не успев спрятаться, зафырчала, как потревоженный ёж, затюхала, забормотала громче и быстрее.

– Эй, глянь-ко чего у меня есть! – крикнула ей Катя и запустила в неё чехлом.

Тот, сделав в воздухе дугу, приземлился аккурат к ногам старушонки, облачённой в серо-грязную хламиду, похожую на паутину. Та радостно взвизгнула, схватила вещицу и принялась крутить её перед лицом, рассматривая на свет. Катя же, не теряя времени даром, припустила, что есть духу, по тропе. Она бежала без остановки, по пути растряся и потеряв половину грибов, но вскоре забрезжил просвет, воздух стал вольнее и шире, и Катя выбежала на опушку. Впереди виднелась деревня. Катя остановилась, обернулась и увидела, как в лесу кто-то высокий и корявый склонился над чёрным кустом, на ветвях которого повис её чехол. Она удивлённо воззрилась на него – ведь она бежала добрых минут десять, а чехол остался рядом. Но тут заметила, что куст зашевелился, и, обернувшись старушонкой, засеменил прочь. Высокий повернулся к Кате, сверкнув жёлтыми плошками, моргнул и застыл старым коряжистым дубом.

– Пронесло, – выдохнула Катя, и заторопилась через луг к деревне.

Ведьмина бутыль

Дима в выходные всё-таки заявился. И привёз с собой городскую суету. Удивительно, как Катя уже успела отвыкнуть от неё за какую-то неделю. А ещё вытащил из машины целую коробку, наполненную всяческой провизией, собранной матерью.

– Это вот, мама с бабой Улей тебе велели передать, – сказал он, занеся коробку в дом и водрузив её на стол.

Катя закатила глаза:

– Они что думают, что я здесь голодаю?

– Похоже, что так и есть, – Дима оглядел жену, – Похудела…

– Не выдумывай, Дим, расскажи лучше, как у тебя дела, а я сейчас чайник поставлю.

После чая, Дима вызвался прибрать двор и подправить полок в бане.

– Что-то он покосился, ещё задумаешь попариться, и рухнешь. А ты одна. И будешь там лежать со сломанной ногой, пока… Поехали-ка домой! – заявил он.

– Да ты мастер накрутить себя, – развела руки в стороны Катя, – Это ж надо что-то там придумать, самому в это поверить и ещё пытаться убедить другого.

– Катя, вот чего ты сюда уехала? – Дима подошёл к ней, – У меня все спрашивают, где жена, а я не знаю, что сказать. Что она в деревню сбежала?

– А почему бы и нет? Так и скажи – пока живёт в деревне, работает на дистанте. Что такого?

– Да то, что это ненормально.

– По твоему нормально – пить горстями таблетки, назначенные психиатром, которые к тому же даже не помогают, а лишь превращают меня в унылое… хм, сам знаешь что?

– А здесь тебе станет легче, по-твоему?

– Уже стало, Дима, уже.

– Значит, тебе без меня лучше, так выходит?

Катя вздохнула:

– Дима, когда ты стал таким? Не понимаю.

– Каким – таким? – Дима явно начинал злиться.

– Вот таким мастером всё перевернуть и найти негативный подтекст там, где его даже и не было? Про тебя и речи не шло. Я лишь сказала, что – да, мне действительно намного полегчало здесь. Я не знаю, с чем это связано. Может быть банальная смена обстановки, может быть само место – этот дом, с которым у меня ассоциируется всё самое светлое и доброе, лечит меня, а возможно воздух здесь целебный, как в санатории. А ещё здесь нет той городской суеты, которая заставляет всё время находиться в состоянии вечного напряжения и чувства того, что ты ничего не успеваешь и надо ещё ускориться, и ещё, и ещё, и в голове так и пульсирует табло: «Быстрее! Срочно! Скорее!». И ты в итоге превращаешься в задёрганного психа. А здесь… Дим, я вчера целый час просто наблюдала за тем, как паук возле сарая латает свою паутину, которую я нечаянно оборвала поленом, когда брала дрова для печи.

Катя улыбнулась:

– Мне так стыдно было перед ним. Малютка, он старался, плёл, и тут пришла огромная неуклюжая тётка и одним движением уничтожила все плоды его многочасового труда. Но, ты знаешь, он молодчина. Он за этот час, что я за ним наблюдала, полностью починил паутину и залатал все прорехи!

Дима улыбнулся:

– Вот она, моя прежняя Катюшка.

– Поэтому я и здесь, Дима, понимаешь? – Катя взяла его руки в свои, – Я не от тебя убежала, не от родителей, я просто хочу побыть в этом доме, чтобы вылечить свою душу, потому что здесь она оживает.

– Ну, ты к зиме-то хоть вернёшься домой? – Дима прикоснулся губами к волосам жены, – Я же скучаю без тебя.

– Конечно. Наверное. Я не знаю, – честно ответила Катя.

Дима отстранил её от себя, заглянул в её глаза:

– Катя!

– Дима, давай пока закончим этот разговор, а не то снова поссоримся.

Дима вздохнул, взял в руки молоток деда Семёна, и продолжил ремонт.

– Тогда пообещай мне хотя бы в баню одна не ходить. Надюху вон зови или сама лучше к ним ходи, если они не против.

– Хорошо, не беспокойся об этом, – ответила Катя.

Когда муж уехал, она принялась разбирать коробку. Чего тут только не было. Мама, видно, полагает, что она уехала на какую-то таёжную заимку, где на сто километров в округе ни одной живой души и насобирала ей всяческих солений, варений, мяса, крупы и прочей провизии. Катя распределила всё это по полкам шкафа и в старенький холодильник, что ворчал в углу. А на самом дне коробки лежал маленький свёрточек – обычная газета обвязанная ниточкой, сбоку к которому был приткнут клочок бумажки, а на нём бабушкиным почерком подписано «От бабы Ули».

– Интересно, – подумала Катя, – Что это там?

Она вынула свёрток – тяжёленький. Разрезала нетерпеливо нитку и развернула газету. Внутри оказался свёрнутый вчетверо тетрадный лист и небольшая бутылочка тёмно-зелёного стекла, помещающаяся в ладони. Катя подержала её в руке – округлая, приятная, довольно увесистая – что в ней? Почему-то хотелось держать её, рассматривать, изучать, словно от неё исходило какое-то тепло и энергия. Катя подошла к окну, чтобы в тусклом свете осенних сумерек рассмотреть вещицу как следует. Толстое зелёное стекло, за которым что-то проглядывается, Катя поднесла бутылочку к глазам – какая занятная! Внутри оказались: сухие веточки полыни; небольшие камушки; несколько блестящих иголок; пара крохотных сосновых шишек и хвойных игл; корявая веточка, обмотанная красной и чёрной шерстяной нитью; несколько горошин чёрного душистого перца (вот чудно!); ягоды рябины; соль и мох; пёрышко птицы; сухие лепестки каких-то цветов – Кате показалось, что это цикорий, шиповник и календула – жёлтые яркие соцветия пижмы и три уголька. Горлышко бутылки было плотно запечатано пробкой, сделанной из кусочка круглой ветки, идеально подходящей по размеру, обмотано красной шерстяной нитью и поверху залито воском, который стекал по стенкам бутылочки вниз.

– Ну и чудеса-а-а-а, – протянула Катя, – Это что ещё за ведьмина бутыль?

Сказав это с шуткой, она тут же осеклась и прикусила губу. А что если так и есть? Иначе, зачем бы бабушке заниматься какой-то ерундой? Да и как она вообще собрала это всё, она ведь даже не выходит из дома, только посидеть на лавочке у подъезда, да и то редко? Катя отложила бутылочку, и взяла в руки листок. Развернув его, она узнала бабушкин почерк, стало быть, это письмо от неё. Ну-ка, ну-ка…